Из дневника Дерека Драммона

20 февраля 1897 года

Настал долгожданный Праздник папоротника. Семья Мак-Кензи, как и все жители округи, с утра была в волнении – приготовления, шум, смех, угощения. Всем кланом мы отправились на большое поле за деревней, где уже выстроились ряды шатров, длинных деревянных столов и лавок, украшенных ветками вереска и папоротника.

Праздник был в самом разгаре. Народ, как всегда, начинал веселье задолго до наступления темноты – уже с четырех дня звучала музыка, смеялись дети, пылал первый пробный костер. В воздухе витали ароматы пряностей, печеного хлеба и содержимого дымящихся жаровен.

Как только мы оказались в гуще событий, члены семьи разбрелись кто куда – каждый по своим интересам: кто-то пошел за элем, кто-то – наблюдать за игрой в кости, а кто-то – к шатру с гадающей старухой. Лето было в зените, и все казалось таким сочным, насыщенным, беззаботным.

Мы с Маргарет шли рука об руку, медленно, в своем темпе, мимо заготовленных костров, сложенных в высокие пирамиды. Их зажигают ближе к полуночи, чтобы отпугнуть злых духов – так гласит предание, ведь именно в эту ночь граница между мирами – между тем, что видимо, и тем, что сокрыто, – становится тонкой, как паутина. Открывается дорога потустороннему…

Эль и виски лились рекой. На этом празднике, как шутили местные жители, не пили разве что небесные ангелы. Запахи свежего хмеля, горячего мяса, специй и дыма от первых костров мгновенно закружили голову. Стоило лишь ступить на поле – и аромат праздника обволакивал с ног до головы.

К вечеру толпа становилась все более раскованной. Подвыпившие фермеры, оглушенные волынками и весельем, устраивали пляски у костров. Дети с визгом бегали между лавками, старухи раскладывали карты, парни пытались сорвать поцелуй с девичьих губ под шумный смех. Да, это был мой самый любимый праздник…

Солнце медленно садилось, окрашивая небо в золото и багрянец. И именно в этот момент, когда огни становились ярче, а веселье – громче, произошло нечто забавное. Пятеро подвыпивших фермеров, целый день косившихся на Маргарет, наконец решились. Они собрались в кучку и, переговариваясь, стали подталкивать друг друга локтями – поодиночке никто не решался подойти. Маргарет в округе была известна, ее уважали, но все же побаивались. К ней шли, только когда от скота уже отреклись деревенские знахарки и даже священник. И вот теперь, подпитые и осмелевшие, они подходили – осторожно, как к ведьминому костру. Просили совета, спрашивали о болячках скотины, мямлили про загноившиеся раны и неестественное поведение овец.

Я стоял рядом и не мог не улыбаться. Маргарет держалась спокойно, смотрела на них чуть свысока – не злорадно, а как смотрят на детей, которые слишком долго боялись того, чего не понимают. Отвечала кратко, по делу, без обаяния, но и без грубости. А я забавлялся этим зрелищем – словно наблюдал, как страх отступает перед здравым смыслом или, может быть, перед нуждой.

Жены фермеров стояли чуть поодаль, плотно прижавшись друг к другу, будто прятались за спинами своих мужей от невидимой опасности. Они украдкой бросали взгляды на Маргарет – быстрые, настороженные, полные тревоги. Казалось, они верили, что одно ее слово может обернуться сглазом, а неверный взгляд – навлечь на дом беду или проклятие. Но сама Маргарет оставалась невозмутимой. Эти взгляды ее не беспокоили, не раздражали, даже не удивляли. Она спокойно отвечала на вопросы – кратко, точно, без суеты, рассказывала о травах, о настоях, даже советовала, как укреплять пищеварение у ягнят в начале весны. И по мере того, как она говорила, напряжение среди мужчин вокруг нее ослабевало. Они начали расслабляться, понимать, что перед ними не ведьма с черной книгой и заговоренным ножом, а просто женщина, которая знает больше, чем они.

Маргарет не призывала их использовать страшные заклятия, не нашептывала темные слова, не доставала из-за пояса сушеных мышей. Она доступно объясняла, в чем суть проблем, и все больше мужчин начинали задавать вопросы. Вскоре их было уже не пятеро, а добрых два десятка. Почти все фермеры округи стояли вокруг моей невесты, внимательно слушая ее голос, который до сих пор многим казался «нечеловечески тихим».

Я подумывал было найти предлог, чтобы увести Маргарет прочь от этой толпы, но ее взгляд пригвоздил меня к месту. Она не произнесла ни слова, но этим взглядом дала понять: «Я здесь по собственной воле. Животные – моя работа. И мне не нужна сейчас защита». Что ж, с этим было не поспорить. Я постоял рядом еще немного, а потом, дав ей знак, что ненадолго отлучусь, двинулся к дальним шатрам. Там я встретил своих старых друзей – Хью и Арчи. Они, как всегда, были оживлены, с бокалами в руках, уже навеселе. Мы выпили вместе по пинте эля, поговорили о последних событиях в округе и о предстоящей свадьбе, на которую они оба были приглашены. Вспоминая юность, мы так смеялись, что на какое-то время я почувствовал себя совершенно беззаботно и легко.

Когда я уже собирался идти обратно – надеялся, что Маргарет вскоре освободится и мы сможем немного побыть наедине, – ко мне подошел Эндрюс, отец Элеонор. Он держал в руках бокал с темным ароматным напитком – явно более крепким, чем эль. Протянул его мне с вежливой улыбкой.

– За счастье молодых, – сказал негромко, глядя мне в глаза.

Я не мог отказать – был не вправе. Мне все еще было неловко перед ним и перед его дочерью.

Эндрюс расспрашивал меня о делах: об управлении хозяйством, о ремонте в замке, доволен ли я рабочими – словом, задавал вежливые вопросы, за которыми обычно прячется что-то недосказанное.

Мы разговаривали долго. Так долго, что я не сразу заметил, как в моих руках оказалась очередная кружка. Я пил и с каждым глотком чувствовал, как становлюсь все спокойнее и отстраненнее. Что-то размывалось в сознании. Звуки становились мягче, цвета – ярче, воздух – теплее.

Не знаю, зачем и почему, но мы начали медленно продвигаться сквозь толпу в сторону леса. Все происходило как бы само собой. Разговор шел гладко, смех людей звучал как музыка, мир играл яркими красками, которые мне не хотелось упускать. Я ловил себя на мысли, что не хочу возвращаться к реальности. Я хотел раствориться в этой легкости, в этом сладком, зыбком состоянии.

Это было не простое опьянение, нет… Что-то иное, чего я прежде не испытывал. Ни эль, ни вино, никакой другой напиток не мог произвести такое необъяснимое, мягкое, обволакивающее, опасное воздействие. Я чувствовал, что теряю связь с землей, со временем, с собой.

И вдруг, когда мы почти уже вышли за пределы поля и шум праздника остался где-то позади, в полумраке у края деревьев появилась фигура – Элеонор. Она стояла неподвижно, будто ждала, будто знала, что я появлюсь именно здесь и именно сейчас. Тихо и коротко что-то сказала – я даже не запомнил, что именно, – и мы продолжили идти втроем к кромке леса.

Элеонор обратилась ко мне с просьбой поговорить наедине, и я понял, что не то что говорить, но и стоять на ногах уже почти не могу. Я поднял руку в нерешительном жесте – как знак возражения или, может, мольбы, – но это не имело значения. Она что-то шепнула Эндрюсу – я не разобрал слов, затем взяла меня под руку и со странной интонацией, с которой мать обычно воздействует на ребенка, отчетливо проговорила:

– Дерек, тебе надо сесть. Ты устал. Выпей воды.

Я не сопротивлялся. Мы сделали всего несколько шагов в глубь леса, и она усадила меня на мягкую, теплую траву, подала фляжку. Я сделал глоток и обратил внимание, что Эндрюса с нами уже не было. Мы остались вдвоем. Вдруг все растворилось в тумане. Сначала я потерял чувство времени, потом – ощущение тела, не мог контролировать свои мысли. Сознание плавало в какой-то вязкой тьме. Я то словно проваливался в бездну – глухую, поглощающую, то выныривал в мир, где все дрожало, искривлялось, словно я смотрел на реальность через мутные преломляющие стекла. Мне казалось, что кто-то дотрагивается до моего лица, что я слышу имена, смех, шепот. Перед глазами вспыхивали образы – то Элеонор, то Маргарет.

Маргарет… Ее лицо появлялось и исчезало, будто звезда на темном небе – то близкая, то бесконечно далекая. Она что-то шептала – тихо, ласково. Я чувствовал ее дыхание у своего лица, ее губы, прикасающиеся к щеке, к виску. Мы лежали на траве. Она целовала меня.

Я не знал, где заканчивается морок и начинается реальность. Может быть, это была галлюцинация, может – желание. Сознание снова угасало, мир погружался в серую вату беспамятства. А потом, словно из другой вселенной, раздался голос, крик:

– Ты обесчестил мою дочь, негодяй!

Голос Эндрюса – громкий, хриплый, взбешенный – будто расколол тишину ночи.

– Ты должен исправить то, что натворил! Я требую немедленного разрыва помолвки с Маргарет и женитьбы на Элеонор! Ты обязан взять на себя ответственность за то, что сделал!

Я с трудом открыл глаза. Свет фонаря ударил в лицо – ослепляюще, больно. Голова кружилась, все плыло. Однако увиденное привело меня в сознание мгновенно. Маргарет! Она стояла рядом с Эндрюсом, и ее лицо было искажено болью – глубокой, настоящей, невыносимой. Болью от предательства. Я хотел крикнуть, дотянуться до нее, объяснить – но не мог пошевелиться. На мне лежала Элеонор с поднятыми юбками. Лицо она спрятала на моей груди, и я не видел ее глаз, не слышал ее слов, только чувствовал тяжесть ее тела и ужас. Маргарет сорвалась с места и кинулась прочь – в темноту, в густую чащу леса.

Едва придя в себя, я с трудом сбросил с себя Элеонор. Мои движения были неуверенными, неловкими, будто я управлял чужим телом. В голове стоял гул, в горле – застывший от ужаса крик. Я поднялся и бросился за ней. Ноги не слушались, все тело ныло, как после тяжелой болезни. Я падал, поднимался, спотыкался, но продолжал идти, бежать, ползти. Я должен был ее догнать и все объяснить.

Единственное, что позволяло мне не потерять след Маргарет, были ее рыдания. Они эхом отзывались в лесу, сильные, рваные, почти животные. Я следовал за этим звуком, как по путеводной нити, которая могла оборваться в любую секунду.

– Маргарет! Маргарет! Постой! Пожалуйста! Послушай меня! – кричал я, задыхаясь.

Ответом были только хруст веток и ее всхлипы. Я слышал, как трещит под ее ногами хворост, как цепляется за кусты подол ее юбки, как она падает и снова встает, спотыкаясь, убегает все глубже в густую чащу. Мы оба были как ослепленные звери: она – от боли, я – от вины.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я догнал ее. Может, несколько минут, может, вечность. Время распалось на дыхание, крики и треск веток. Но вот я настиг ее.

– Маргарет! Подожди! Выслушай меня!

Мой крик был как мольба. Она обернулась. И то, что я увидел в ее глазах, пронзило меня. Страх, ненависть, отвращение к предательству, как будто перед ней в этот миг стоял не я, а сам дьявол.

– Я ненавижу тебя, Дерек Драммон! Я не хочу тебя больше ни видеть, ни слышать! – закричала она и рванулась вперед как зверь, загнанный в ловушку. Сделала неосторожный шаг и упала на землю.

Я бросился к ней. Маргарет попыталась подняться, но край ее длинной юбки зацепился за что-то в траве. Она резко дернула ткань, и в тот же миг из-под подола прорвалось свечение – яркое, нереальное.

Мы оба замерли. Свет струился из зарослей травы, медленно поднимаясь вверх, волнуясь, как дыхание. Это был он – цветок папоротника! В полном расцвете. Легенда стала явью. И время словно замерло, сделало паузу.

Исходивший от цветка свет залил все пространство вокруг нас, струясь сквозь листву. Он был мягким, но слепящим, как лунный огонь. И в этом странном серебристом сиянии я увидел ее лицо и ужаснулся – такой ненависти, такой ярости, такого необоримого ледяного гнева я не видел никогда. Ее глаза горели пламенем – адским пламенем.

Маргарет поднялась на ноги. И в этот миг – я даже не успел моргнуть – она с яростью вырвала цветок папоротника из земли. Свет взвился, как огонь. Она подняла руку, протянула ее в мою сторону – как судья, произносящий приговор, – и закричала:

– Будь ты проклят, Ворон! Никогда тебе не будет мира – как и мне теперь. Скитайся по земле в душевных муках. Не будет у тебя ни рода, ни имени – пока у меня не будет покоя, и ты его не найдешь. Ты заплатишь сполна за боль, которую мне причинил, и за мою сломанную жизнь. И сила, которую я держу в своих руках, больше не допустит тебя ни ко мне, ни к моей семье, пока я жива.

С каждым словом свет вокруг нее пульсировал. Трава дрожала, воздух стал плотным, как вода. Я не мог дышать и говорить. Я просто стоял и смотрел, как рушится моя жизнь.

Я помню каждое произнесенное ею слово, каждую интонацию. Это были слова проклятия, от которых замирало сердце. Я понимал: она говорит это от отчаяния, от боли, причиной которой я стал, сам того не ведая. Ей надо было выговориться, выкричаться. Ее голос резал меня, будто нож. Но я терпел. Я думал – пусть скажет все. А потом я объясню. Я останусь с ней до рассвета, если потребуется. Буду говорить, клясться, убеждать, пока не докажу свою невиновность.

Но вдруг меня пронзила боль – острая, мгновенная, как удар клинка. Внутри словно лопнула жила, и вместе с кровью в тело пошел огонь. Сначала обожгло живот, потом ноги и руки, и вот уже все тело было охвачено жаром.

Кости затрещали, показалось, что их стали ломать одну за другой, но нет, их сломали все сразу, в один миг. Я сложился пополам и упал на колени, вцепившись пальцами в землю, словно она могла сдержать то, что происходило. Мышцы рвались, суставы выламывались, каждую клетку пронизывала страшная боль.

Мое тело горело, его дико выворачивало, что-то, чему не было объяснения, вырывалось наружу. Я слышал свой крик, но как будто со стороны. И голос был чужим, искаженным.

Это была агония. Пространство стало сжиматься. Я испытывал такое давление, словно оказался под рухнувшими стенами или целая гора навалилась мне на грудь и медленно, мучительно вдавливала меня в землю. Меня засасывало в черный вакуум.

Адское пламя жгло меня всего несколько минут, но мне казалось, что прошла вечность. Каждое мгновение растягивалось, как мучение во сне, из которого нельзя выбраться. А потом боль исчезла. Просто ушла в одно мгновение, будто ее и не было вовсе. И тут я понял: мир вокруг меня изменился. Но не потому, что он стал иным, а потому, что переменился я.

Я лежал у ног Маргарет и впервые видел ее такой. Она возвышалась надо мной, как гигант, и ее лицо – огромное, как небо, – было искажено ужасом. В глазах не было гнева или жалости, в них был только страх – дикий, первобытный страх. Она смотрела на меня и не могла поверить в то, что сотворила.

И тогда я начал замечать другое. Деревья стали выше, трава – как заросли, камни – как валуны. Мир вокруг меня стал… больше, гораздо больше! Пространство расползлось. Угол зрения стал шире, каждый звук – резче, каждое движение воздуха ощущалось острее. Я не сразу понял почему.

Я попытался заговорить. Хотел произнести ее имя, попросить выслушать, все объяснить… Но из моего горла вырвался странный звук – он был хриплым, резким, нечеловеческим. Я вздрогнул. Попытался поднять руку – и тут же замер. Вместо своей руки я увидел черное крыло – широкое, покрытое густыми перьями, блестящими в свете цветка папоротника. Я в ужасе отпрянул, если это движение вообще можно было так назвать. Мое тело больше не было телом человека. Я был другим. Я был вороном!

Словам пророчества, произнесенным века назад одной из Мак-Кензи, суждено было воплотиться в жизнь благодаря Маргарет, которой досталось пережить любовь, боль и предательство.

Таково было мое первое перевоплощение. Мое проклятие. Мое падение.