Из дневника Дерека Драммона

19 февраля 1897 года

С того августовского дня многое изменилось, но не кардинально. Она позволила мне присутствовать в своей жизни. Не впустила, нет, но позволила идти рядом. Я мог провожать ее от замка до леса и от леса до замка. Мы беседовали – если это можно было назвать беседой: говорил в основном я, она слушала, иногда задавала вопросы, но о себе почти ничего не рассказывала.

Маргарет была молчалива. И ее молчание было не пустотой, а стеной – крепкой, высокой, неприступной. Мне казалось, что я хорошо знал женщин, что любую можно прочитать, предсказать, что жесты, взгляды и слова – это простая арифметика страсти и ожиданий. Я ошибался. Маргарет была иной. Прошло полгода с того момента, как я впервые начал наблюдать за ней. Полгода – и я все еще не мог разгадать ее. Не мог понять, что у нее в мыслях, что она чувствует, что скрывает за этой ровной, спокойной маской. Наверное, потому, что меня в ее мыслях просто не было. Но к концу осени я все же начал одерживать маленькие победы – одну за другой. Маргарет позволила мне не только сопровождать ее, но и пригласить на прогулку к берегу моря. Мы дважды устраивали пикники на опушке леса, пока погода благоволила. Теплые пледы, легкая еда, неспешные разговоры, которые текли как ручейки по оттаявшей земле. А к Рождеству случилось настоящее чудо. Маргарет начала иногда говорить. По-настоящему – не просто задавать вопросы, а делиться своими мыслями, своей точкой зрения. Тихо, сдержанно, порой даже с осторожностью, но все же она открывалась – день за днем, месяц за месяцем. Я работал над развитием наших отношений, учился быть иным с ней, растапливал лед в ее сердце. Действовал не ударом, не напором, а терпением. Тепло, доброжелательное молчание рядом, тихие честные слова делали свое дело. Однако это был не просто лед – я растапливал айсберг! И, сам того не ведая, все глубже и глубже погружался в ледяные воды ее судьбы.

Мне было нелегко. Постоянно нужно было быть начеку. Следить за каждым словом, за каждым движением. Одна неверная фраза – и все, что я строил месяцами, могло рассыпаться в прах. Но я упивался каждым новым достижением, каждым робким взглядом, коротким ответом, каждым днем, когда она позволяла мне быть рядом.

И в феврале я решился. Я попросил ее выйти за меня замуж. По правилам я должен был сперва обратиться к ее отцу – Каллуму Мак-Кензи, попросить ее руки официально, соблюдая все традиции. Но я знал Маргарет и понимал, что если не услышу ее ответа первым – не услышу его никогда. Поэтому я пошел к ней сам, без свидетелей. Просто я и она.

Как и следовало ожидать, она отказала мне – тихо, спокойно, без истерик и лишних слов. И снова замкнулась в себе, словно захлопнула передо мной тяжелую каменную дверь. Она не выходила из своей комнаты целую неделю, и каждый день этой недели давил на меня тяжестью несбывшейся надежды.

В своих чувствах я признался Маргарет еще в августе. И с тех пор вновь и вновь говорил о своей любви – смиренно, терпеливо, не требуя ответа. Она лишь молча выслушивала меня.

В начале марта я сидел на своем любимом валуне на берегу Северного моря. Огромный камень лежит на песчаном пляже многие века, обточенный ветрами и волнами. Идеальное место, чтобы наблюдать за морем. Я часто приходил сюда – побыть наедине с собой.

Погода в тот день была приятной: легкий ветер, серое небо, ленивый шелест волн. Предаваясь собственным мыслям, я вдруг увидел Маргарет. Вряд ли она пришла на пляж из-за меня, скорее всего, тоже искала уединения. А возможно, ее привели сюда воспоминания, ведь это место помнило нас – наши прогулки, наши разговоры, первые робкие шаги навстречу друг другу.

Я сидел не двигаясь, не звал ее, не мешал. Просто смотрел, как она идет навстречу ветру, тонкая и светлая на фоне серого моря. Увидев меня, Маргарет испугалась. Я заметил это сразу – паника, вспыхнувшая в ее глазах, мгновенный страх. Но прежде, чем он захлестнул ее окончательно, я успел увидеть другое – искру, крошечную, хрупкую, едва заметную искру радости. Она вспыхнула и тут же погасла, словно Маргарет подавила ее в себе. Но я видел ее! И это было неопровержимым доказательством того, что у Маргарет появились ко мне чувства, что я не был ей безразличен. Но она боялась их. Боялась себя…

И как только я осознал это – меня было уже не остановить. Я встал перед ней на колени – прямо там, на золотистом песке, под свинцовым небом Северного моря, и начал говорить. Я клялся ей в любви, в верности до гробовой доски, обещал море счастья, став ее опорой, защитой, ее кровом. Я говорил все, что только мог и что чувствовал сердцем. Я был честен. Не как лорд Драммон, а как человек, готовый стать ее судьбой навсегда.

Маргарет молчала, дрожа от ветра, а может быть, от внутренней бури, а потом кивнула. Слабо, почти незаметно, но кивнула. И я понял – она согласилась.

Вероятно, это был самый счастливый день в моей жизни. В тот миг, стоя перед ней на ветреном берегу, я верил, что наконец обрел все, что так долго искал. Так началось наше прекрасное время – время надежд и мечтаний, когда каждый день казался шагом к счастью.

Однако первые тени легли даже на эту светлую полосу. Не все приняли нашу помолвку с радостью. Когда Эндрюс и Элеонор узнали, что я попросил руки Маргарет, атмосфера вокруг нас изменилась. Редкие встречи, которые выпадали мне с Элеонор, стали пыткой. Она смотрела на меня так, будто я предал ее. Взгляд был полон такой ненависти, что мне становилось не по себе.

Эндрюс, надо отдать ему должное, вел себя уважительно. Но прежней дружбы между нами уже не было. Он стал холоднее, настороженнее. Однако, признаюсь, мне было все равно. Я был счастлив и думал только о Маргарет – о нашей предстоящей свадьбе, о том, что в конце лета она станет моей супругой. И в тот момент мне казалось, что ничто в мире не сможет разрушить это счастье.

Наша помолвка состоялась весной. Это был прекрасный день. Праздник устроили в Касл Мэл. Собралось множество гостей – родные, соседи, знакомые. Приехали гости из Эдинбурга и мои старые друзья из Лондона. Больше всего я рад был видеть Генри – моего дорогого друга, без которого, возможно, я никогда бы не рискнул сделать первый шаг навстречу бурной молодости.

Генри должен был жениться всего на месяц раньше меня – в июле. И я с радостью принял приглашение быть на его свадьбе. Но тогда… тогда я еще не знал, что в Лондон мне так и не суждено будет попасть.

Генри, приехав на мою помолвку, гостил в Касл Рэйвон две недели. Это было чудесное время – мы охотились в вересковых полях, беседовали допоздна у камина, согревая в руках старинные бокалы с янтарным виски.

Мне нужно было выговориться, рассказать ему все – о Маргарет, о своих мыслях, страхах, сомнениях. Я не мог поделиться этим ни с кем другим. И когда в один из таких вечеров я наконец открыл ему душу, Генри, выслушав меня с привычной невозмутимостью, рассмеялся.

– Друг мой, я нисколько не удивлен, что ты выбрал себе такую невесту. Ты ведь никогда не ищешь легких путей.

Генри… Как мне не хватает его сейчас! Как жаль, что нам уже никогда больше не суждено встретиться. Он оплакивал меня. Осенью он приехал в Касл Рэйвон, пытался найти меня. Организовал целый поисковой отряд, который прочесывал леса и поля. Блуждая по окрестностям, расспрашивал крестьян, говорил с Мак-Кензи. Он не мог поверить, не мог принять мысль, что его друг – лорд Дерек Драммон – исчез. Исчез навсегда.

Генри использовал любую возможность, проверял каждый слух, но не нашел ни малейшей зацепки. С тяжелым сердцем покинул он Касл Рэйвон, смирившись с утратой. Я видел его, я был рядом и столько раз в те дни хотел выйти из тени, показаться ему, поведать все, что случилось!.. Но как мог я рассказать ему страшную правду, от которой кровь будет стыть в жилах даже у самых смелых мужчин? Как можно наслаждаться жизнью, зная, что мир, в котором ты существуешь, лишь легкой завесой отделен от древней тьмы? Нет, я не мог лишить Генри покоя! Не мог погрузить его в ту бездну ужаса, где теперь сам обитал. Не этого я желал своему другу… Поэтому ни разу и не показался ему на глаза. Надеюсь, Генри счастлив в браке и в его жизни все сложилось наилучшим образом.

Но вернусь к нашей с Маргарет помолвке. Моя суженая была прекрасна, как никогда. Она всегда была красива, отличаясь той природной красотой, которая не нуждается в подчеркивании нарядами или украшениями, но в тот день… В тот день она просто блистала! Все недоверие, страх, всю тяжесть прошлого Маргарет сбросила с плеч и распахнула передо мной душу – открытую, чистую, готовую к новой жизни.

Я ждал ее у подножия центральной лестницы в Касл Мэл. И вот под руку с Каллумом Мак-Кензи она появилась в кремовом платье – почти свадебном – и стала медленно спускаться вниз. В тот момент мне казалось, что я никогда прежде не был так счастлив. В Эдинбурге и Лондоне я видел множество красивых женщин, но воспоминания о роскошных нарядах по последней моде, сверкающих бриллиантах, изысканных прическах, обворожительных улыбках мгновенно поблекли. Моя избранница сияла так, как ни одна из женщин, которых я знал. Ее красота была настоящей – не от драгоценностей или золотого шитья на платье, а от исходящего внутреннего света. Она была словно богиня красоты, и мои чувства достигли пика восхищения.

В зале Касл Мэл при свете множества свечей произошло нечто, что я не забуду никогда, – Маргарет впервые позволила мне поцеловать ее по-настоящему. И я, лорд Дерек Драммон, мужчина, искушенный в вопросах любви, волновался, как мальчишка.

Власть Маргарет надо мной была неописуемо сильна. Я сам не замечал, как эта девушка становилась центром моего мира, моей жизнью, моим дыханием. Конечно, слухи не заставили себя ждать. В округе после нашей помолвки начались пересуды – шептались на базарах, зубоскалили в трактирах, обсуждали новость у семейных очагов. Говорили, что ведьма из рода Мак-Кензи приворожила лорда Драммона, что он должен был жениться на ее кузине Элеонор, но вместо этого пал жертвой древнего колдовства. Вообще, чего только не говорили! Однако меня это тогда не волновало. Позже, после Ведьминой ночи, слухов было так много, что легенд хватит, пожалуй, не на одно столетие. Но об этом чуть позже…

После нашей помолвки я с головой ушел в заботы о доме – начал масштабное переустройство замка, и Касл Рэйвон стал оживать. Я затеял ремонт во всех спальнях – по последней моде, со свежими обивками и новой мебелью. Я готовил хозяйские покои к долгожданному событию, к новой жизни, которая казалась такой близкой, такой осязаемой. Все шло прекрасно – лучше и не придумаешь.

Приближалось лето, и вместе с ним – главный праздник наших краев – Праздник папоротника, или, как его еще называли, Ведьмина ночь. По преданию, ровно в полночь с 20 на 21 июня одним-единственным цветком зацветает папоротник – цветком силы и судьбы. Но зацветает не каждый куст папоротника. И найти тот самый – цветущий – дело почти невозможное. Каждый год в Ведьмину ночь десятки людей разбредаются по лесам, горам и берегам водоемов и с верой в чудо надеются обрести волшебную силу, удачу и власть, найдя и сорвав цветок, который распускается лишь на мгновение. Как правило, все они обречены на невезение, хотя я бы сказал – на счастье. На великое счастье! Только они этого не понимают…

Говорят еще, что тот, кто сорвет цветок папоротника, обретет связь с потусторонним миром или получит дар на несколько минут. Эти сказки передаются из поколения в поколение. Старики рассказывают их у очагов, матери шепчут детям перед сном. Но сколько бы я ни слушал эти истории, сколько бы ни расспрашивал старожилов – я ни разу не слышал, чтобы кто-то действительно видел цветущий папоротник. Ни один человек в наших краях. Ни один. Никогда. Как же им повезло…