— Если это мир, в котором обитает твоё внутреннее эго, то я тебе не завидую, — Яська склонилась над набросками.

Изобразительное творчество Ларика существовало только в таком, незаконченном, виде, он никогда не доводил начатый эскиз до полного завершения.

— Я сам себе не завидую, — проворчал мастер, пробуя навести порядок на столе, заваленном бумагами, карандашами и ещё чем-то мелким и неопределимым с первого взгляда.

— А что это такое вообще? — Яська пыталась идентифицировать невиданное ей доселе существо.

Оно пялилось на неё с листа бумаги из-под плёнки-века, почти закрывшей большие обиженные глаза.

— Нет, я понимаю, что это птице-черепаха, но где ты его видел? Откуда оно?

Ларик пожал плечами.

— Не знаю. Приснилось.

— Да ладно! — Яська посмотрела на него даже с уважением. — Это какие чудеса нужно в голове иметь, чтобы по ночам из неё подобных монстров на волю выпускать?

— Сон разума рождает чудовищ, — важно процитировал Ларик.

Они в полном молчании уставились на изображение. Ларику не хотелось возвращаться к рисунку, но за компанию с Яськой это оказалось не так страшно, как он совсем недавно думал.

— Б-р-р, — наконец сказала девушка.

И отвела взгляд от рисованного монстра. Но забыть его никак не могла. Без сидра тут не разобраться. Так что лучше отложить осмысление глубин Лариковой души до более подходящего момента.

— Ларик, у меня есть план, только он тебе, наверное, не очень понравится. Но мне нужно.

Мастер тут же понял: план ему не понравится совсем.

— И что ты имеешь в виду?

Голос Ларика кислил до оскомины.

— Если у тебя сегодня все равно сорвалась встреча с клиентом, давай, а? Дольмен?

Друг со свистом выдохнул. Как он и предполагал, случилось страшное. Его, ленивого, Яська опять подначивала съездить на дольмен. Что она нашла в этой поросшей мхом груде камней? Но хотя бы раз за лето Яська обязательно тащила его туда. И сегодня Ларик, застигнутый врасплох, не успел подготовить даже самую вялую отмазку. Он попытался судорожно что-то предпринять, но в глазах подруги читалась неумолимая судьба.

— Мы с ним поговорим, а? — протянула она, как бы предполагая, но на самом деле уже всё решив. — У нас же есть вопросы к мирозданию, правда?

Ларик вздохнул, потому что неразрешимые вопросы у них действительно имелись. И пошёл выводить мотоцикл из сарая.

А через пятнадцать минут они уже мчались по горному серпантину, и Яська счастливо ухала за его спиной. Ветер уносил её уханья, оставляя позади крики и счастья, и сожаления о том, что это счастье так быстротечно. Если бы покойный диетолог Валентин мог видеть в этот момент Ларика, был бы удовлетворён. Его представление о классическом облике татуировщика все-таки совпало с действительностью. Потому что…

Да, у Ларика стоял в пристройке мотоцикл, а на антресолях ждали своего часа кожаные, обрезанные на пальцах перчатки и громоздкий мотошлем с большими очками. И куртка — черная косуха с шипами — у Ларика была, только носил он её зимой, потому что в такую жару даже мысль о подобной одежде не просто глупа, а невыносима. Образ довершала синеволосая нескладная подруга, вцепившаяся сзади в мастера.

Жаль не дожил Валентин до этого момента. И вообще, жаль, что не дожил…

* * *

Оставив мотоцикл в тенистых кустах, Яська с Лариком прошли по сужающейся тропинке под густыми деревьями. Сразу стало прохладно и приятно. Здесь всегда парила влажность, спасительная в такую жару. Тяжесть в тупой от зноя голове отступала.

Когда через скрипучий мостик они вышли на другую сторону ущелья, источник радостной лёгкости, запузырившейся под кожей, — дольмен — показался вдалеке. Яська с Лариком спустились по знакомой тропке вниз. На каменистой насыпи сначала изредка, а потом все чаще и чаще выползали корявые корни, словно державшие склон своими мощными переплетениями.

— Здравствуй, дольмен! — где-то в себе, но громко и радостно крикнула Яська, и дольмен так же неслышно, но чётко отозвался в глубине души:

— Здравствуй, Яська!

Что сказал и получил в ответ Ларик, она не знала: вечно сонное выражение на лице друга не изменилось. Но была уверена, что он тоже здоровается с дольменом, хотя никогда в этом не признается.

Им повезло. Несмотря на пик курортного сезона, царило безлюдное умиротворение. Хотя обычно здесь было довольно тесно. На сакральном камне любили медитировать адепты всяких разных религий, вер и течений, а Яська не хотела делить драгоценные минуты с кем-то ещё. Люди, даже замечательные, в тесном сообществе создают помехи друг другу. Незримые линии их судеб переплетаются и путаются при непосредственной близости, закручиваются в замысловатые узлы, мешающие ясному пониманию своего пути. Уникальность отдельного голоса искажается в этой мешанине.

Конечно, Яська слышала, что общинность многократно усиливает потенциал молитвы, но у неё никогда не получалось влиться в единство других организмов. Она уже родилась индивидуалисткой. И врать даже самой себе не хотела.

По выступающим корням, а затем по ступенчатым валунам Яська забралась на вершину древнего сооружения. Растянулась на гладкой, по-живому тёплой, намоленной поверхности. Ларик вскарабкался за ней. Они закрыли глаза и некоторое время лежали молча, надеясь дождаться того состояния, когда их собственных мыслей не останется совсем. Чтобы услышать голос пусть относительной, но всё же вечности.

«Пожалуйста, — думала Яська, — пусть всё встанет на свои места. И не будет больше этих странных смертей, смыкающих кольцо вокруг Ларика».

Что-то неумолимо вторгалось в её мир детства, каникул и полной беззаботности. Мир прекрасных вечерних разговоров о символах и знаках, ленивого лежания на солнце, тяжело падающих налитых яблок в саду у Аиды и выторгованных у Ларика поездок к дольмену.

Она не знала, как остановить тяжёлое и страшное вторжение, и именно об этом хотела спросить сейчас неясные, но высшие силы. Действительность отвечает только на прямо поставленные вопросы, конкретные и видимые, когда же дело касается чувств и ощущений, лучше всего за ответами обратиться к иным сферам.

Ларик же, разморённый, сразу стал засыпать. В голове у него сначала закрутилась странная считалочка «Эни, бэни…», потом она поплыла куда-то, затем появился огромный ластик и принялся стирать считалочку с хвоста.

Жуткий речитатив исчезать не хотел, он убегал от ластика, виляя заключительным «бэмц». Ларику уже практически удалось прихлопнуть елозящее окончание, когда в замедляющееся течение мысли вдруг ворвался голос Яськи. Он показался Ларику невероятно противным и резкий, какими бывают голоса даже самых родных людей, когда они вторгаются в хороший сон.

— Ларь, — сказала Яська, не открывая глаз. — А ты чего больше всего на свете боишься?

— Дурацких вопросов, — вполне ожидаемо ответил Ларик. — Ты хотела медитировать? Так и медитируй себе в тряпочку. В смысле молча.

— Ты странный какой-то последнее время, — Яська пыталась вести себя тихо, но у неё это совсем не получалось.

— Какое время? — Ларик уже с трудом скрывал раздражение.

— Этим летом вообще, — сказала Яська.

— Нормальный я. — Ларик отвернулся от неё, перекатившись на бок. — Это с тобой что-то странное творится. Такое ощущение, что ты меня подозреваешь в какой-то ерунде. Тебе, Яська, замуж пора. Чтобы времени на глупости не оставалось. Муж там, семейные обеды, детишки сопливые…

Яська не любила разговоры на тему неустроенной личной жизни, и Ларик об этом прекрасно знал. Значит, сознательно хотел её обидеть. Она удивилась даже больше, чем расстроилась.

— Ты, Ларик, не уподобляйся старушке-сплетнице, которая не знает, куда деть свободное время и пристаёт к девушкам с ехидным вопросом о замужестве.

Он сначала не ответил, а потом примиряюще произнёс:

— Прости. Но… Знаешь, а я ведь на самом деле не могу объяснить, чего боюсь. Наверное, того, что вызывает у меня настоящий ужас, на свете не существует.

Яська приподнялась на локте:

— Как так?

— Если бы мог объяснить, то сделал бы это. Всё очень глупо на самом деле. Мне снится… Огромный лес, где даже трава выше пояса, а про деревья я вообще ничего не могу сказать: они настолько высокие, что просто их не вижу. И ползущий за мной страх. Нечто сметает всё на своём пути и вот-вот накроет меня с головой. Там я чётко знаю — это будет даже не смерть, а гораздо хуже.

— Как хуже?

— В том-то и дело, что я не знаю. Это все в комплексе — выросший до невероятных размеров лес, в котором я совершенно ничтожный, и ощущение: меня через мгновение что-то накроет. И ужас сиюминутный превратится в ужас непреходящий. Как-то так. Вот сейчас говорю, и самому неловко. Ерунда какая-то получается.

Яська посмотрела на него с сочувствием.

— А я вот пауков боюсь.

Ларик хмыкнул:

— Я знаю. Об этом все знают, потому что ты визжишь как резаная, стоит тебе увидеть хоть малюсенького паучка.

— А тогда… — сказала Яська, и вдруг с другой стороны камня кто-то громко и резко чихнул. Чих прозвучал выстрелом.

Тут же раздался шумный шорох, чьё-то пыхтение, и одновременно с тенью над уступом дольмена возникла лохматая голова. Яська завизжала, Ларик вскочил на ноги.

— Вы чего? — с удивлением спросила Алина. — Я же не ползущее сновидение и не паук.

— А ты… вы чего? — растерянно пробормотала Яська. Ларик, отвернувшись, пытался подавить раздиравший его смех.

— То же, что и вы, — пояснила эксперт, наскоро поправляя растрепавшиеся волосы. — Приехала посмотреть на культурное наследие.

— Мы не на культурное… — хотела обидеться Яська.

Ей не понравилось, что Алина говорит так, словно они какие-то пришлые туристы. Для отдыхающих дольмен был всего лишь огромным камнем, на который, согласно развлекательной программе, они должны «посмотреть». Яська же считала его особенным местом, «своим». Она даже ревновала дольмен к этим многочисленным зевакам.

— Хорошо, — с лёгкостью согласилась Алина. — Пусть будет — бескультурное. Факт в том, что я приехала на него посмотреть.

— Сейчас хорошо, — дружелюбно кивнула Яська, — нет толпы. Обычно тут от туристов не протолкнёшься. Особенно в жару.

— Это алтарь, — покачала головой Алина, — он и предназначен для того, чтобы к нему приходили люди. Если их нет, он останется просто старым куском обвалившейся горной породы. Без человеческой энергии, пробудившей запечатанную в самую жёсткую материю душу, уйдёт в своё минеральное царство, откуда его вызвали.

Яська беспомощно оглянулась на Ларика. И поразилась, каким недовольным взглядом тот уставился на Алину. Не нравится она ему. Но почему вдруг?

— Эй, татуировщик. Хочешь, анекдот расскажу? — нисколько не смутившись под этим взглядом, предложила Алина. — Недавно в интернете прочитала. Тебе понравится. Едет молодая девушка в автобусе, а на шее у неё татуировка из красивых таких, загадочных иероглифов. И эти знаки внимательно разглядывает старушка, что сидит напротив. Девушка ёрзает под её взглядом, ёрзает, наконец, не выдерживает: «Что, бабка, в твоё время, небось, ты таких татушек не видела?» — «Да я, милая, много иероглифов видела. В институте востоковедения двадцать лет проработала, в Китае несколько лет жила. Вот и не понимаю, почему у тебя на шее написано: 'Повторно не замораживать».

Яська захохотала, ей показалось это очень смешным, однако, Ларик радоваться не спешил. И, взглянув на суровое и недовольное лицо друга, она осеклась.

— Глупая байка, — проворчал мастер. — И неприлично старая. С бородой, поросшей мхом. Какой только фигни про татуировки не выдумают.

— Просто у кого-то нет чувства юмора, — авторитетно заявила Алина.

— А у кого-то это чувство специфическое, — парировал Ларик. — Судмедэкспертное. Ничего более жалкого я представить себе не могу.

Но Алину он совершенно не задел.

— А это как? — с интересом осведомилась она. — Стесняюсь спросить, какое такое особое чувство юмора у медэкспертов?

— Неприличное и несмешное, — буркнул Ларик. — В общем, я так и предполагал. Я люблю чёрный юмор, но он у вас, Алина… Как по отчеству?

Девушка сделала знак рукой, очевидно, означающий, что лучше пока обойтись и без оного, и подтвердила для непонятливых:

— Я сейчас не на службе. Можно просто Алина.

— Как будто на службе просто нельзя, — все так же мрачно буркнул Ларик. — И вы бы, Алина, не смеялись над тем, чего не понимаете. Конечно, как и во всяком творчестве, у нас встречаются и дилетанты, которые дают повод для таких вот дурацких и несмешных шуток, но…

Ларик чувствовал, что она вдруг резко изменилась со времени их первой и последней встречи. Тогда Алина казалась вежливо-равнодушной. Сейчас от неё шло прикрытое иронией тревожное неприятие. Уже на автомате, почти не вникая в то, что говорит, Ларик закончил мысль:

— Татуаж — это искусство. Древнее. Это уже признанный факт.

Неприятие было взаимно. Ларик твёрдо знал, что эта размалёванная «экспертша» ему не нравится. И чем дальше, тем больше. В странном противостоянии созревала непонятная и совершенно непростая тревога.