— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима…

Вся компания вздрогнула, когда она вошла в вагон номер тринадцать и сказала эти слова. Да, так совпало. Её появление и резко ворвавшийся рёв встречного поезда. Два обстоятельства перепутали причину и следствие. А потом уже и разбираться-то никто не стал. Все приняли случившееся. Как должное случиться. Что вот так: в диком рёве и мятущихся огнях появилась она.

Посланница Ада. Благообразная старушка в вытянутой шерстяной кофточке и какой-то допотопной пёстрой косынке, надвинутой на глаза. Она присела на краешек застеленной полки. Ева тут же почему-то спряталась за Валентина.

Хотя, когда морок, вызванный встречным поездом, рассеялся, старушка оказалась вполне себе симпатичной. Мара даже рискнула бы её выдать замуж, если бы у неё все ещё было агентство. И если бы сквозь благообразную личину опытной мудрости не просвечивала фальшь. Что именно насторожило профессиональное чутье Мары? Сложно сказать. Но какие-то неуловимые признаки подавали сигнал о неправильности.

Старушка обвела поражённую компанию ласковым взглядом:

— Ну вот же, вот вы все, мои родные! Обязательно встречаться, обязательно. Как же я вас давно не видела…

Все как-то сразу расслабились, оставили в прошлом только что пережитый инфернальный ужас, заулыбались приветливой старушке. Веря, в основном, интонации, даже не слишком понимая сути сказанных слов. Кроме Мары, которую никакие фокусники никогда не могли ни одурачить, ни ввести в гипноз, такая у неё была несгибаемая и прямолинейная психика.

— Вы, бабушка, наверное, что-то путаете, — она прямо посмотрела в глаза новой попутчице. — Когда же мы хоть и давно, но виделись? Мы все друг друга в первый раз вообще видим в жизни, а вас — так уж тем более.

Старушка разулыбалась ещё шире и добродушнее, словно Мара сказала ей нечто чрезвычайно приятное. Например, что в небесной канцелярии отменили все болезни от старости, и теперь совершенно необязательно начинать и заканчивать день тонометром.

— Да, да! — закивала она согласно. — Точно, точно! Конечно, глупости всякие несу. Иногда заносит, да. Услышала, что интересные люди интересные вещи обсуждают, ну и зашла на огонёк, так сказать. Нужно же с чего-то начинать разговор, верно? Вот и брякнула бабка Ада, что в голову пришло. Хи-хи-хи…

Старушка затряслась мелким дребезжащим смехом.

— Не судите строго бабку Аду…

— Чего-чего? — весело выкрикнул Даня. — Вы из ада?

Если кому и показалось, что он удачно скаламбурил, то это показалось только ему самому. Хотя Ада подхватила как бы шутку, замахала руками в старых лайковых перчатках:

— Да, да, да. Можно сказать, что я прямо из него самого!

И снова затряслась мелко от смеха. Видимо, она привыкла к такой реакции на своё имя. Потом вдруг повернулась к Карену и опять же странно произнесла:

— Тебя-то тут совсем не должно быть. Пойдёшь хором? Ну, ну…

— Не, бабушка, хором я не пою, — улыбнулся на фразу, которую неправильно расслышал, Карен. — Я, честно сказать, вообще не пою. И это, правда, к лучшему…

Разговор становился всё абсурднее и абсурднее.

— Ой, да ладно! — капризно произнесла старушка.

И Мара подумала, что у Ады есть внучка-подросток, у которой бабка нахваталась всяких выражений. В её устах это звучало как-то нелепо. Особенно на фоне темно-зелёной шерстяной кофты, демонстративно вытянутой на локтях.

— Я чего к вам, собственно, подошла? Историю одну хочется рассказать.

Мара не ожидала ничего хорошего от этой истории, и Ада, почувствовав неприязнь, метнула в неё быструю молнию из-под нависшего над глазами платка. Девушку поразил этот ясный взгляд. «А ведь она гораздо моложе, чем хочет казаться. Зачем?», — тут же подумала Мара.

— Была у меня давным-давно соседка, — нараспев начала Ада. — Хорошая такая женщина, здоровалась всегда, лестничную клетку в свою очередь без всяких споров аккуратно убирала. И не шумела никогда, не топала, пылесос строго до одиннадцати вечера включала.

— Очень интересно, — скептически хмыкнул Даня. — Необычно и таинственно.

— Подожди, — прервалась рассказчица и махнула на него рукой с некоей досадой. — Я несколько лет прожила практически стена в стену рядом, а главного про неё не знала. Пока не оказалась с ней и ещё одним соседом как-то в лифте. Мы и жили-то на втором этаже, чего нам этот лифт в тот день сдался, ума не приложу, а вот оказались — и всё тут. У меня — тяжёлая банка с краской, надумала окошки к лету освежить. А силы не рассчитала. Еле-еле эту банку до подъезда доволокла, а дальше по лестнице сил у меня не было её тягать. Зашла я в этот ящик, спаси Господи, мочой пропахший, а тут и Вера в него шмыгает. Только лифт закрываться стал, в последний момент заскакивает ещё и Семён Петрович. Сосед, что надо мной живёт. Вот он, кстати, топал по квартире сильно.

— Не очень хороший человек поэтому? — ехидно осведомился всё тот же неугомонный Даня.

— Почему нехороший? — простодушно («даже чересчур», отметила Маре) удивилась Ада. — Хороший. Только топал сильно. Так вот, не перебивай, а то я все забуду. Набились мы в лифт — Вера, Семён Петрович, я и банка с краской. И поехали. А Вера в одну секунду, как Семён-то к ней случайно прикоснулся, из бледной вдруг вся красная-красная сделалась, руки у неё тоненько так задрожали, гляжу — а под ней лужа расплывается. Стыд-то, а? И всё это моментально случилось, сколько там лифт с этажа на этаж поднимался? А едва створки открылись, Вера как шуганёт к себе в квартиру, я и опомниться не успела. Лишь дверь хлопнула и замки запорные загремели. А вечером Вера ко мне пришла. Сроду не приходила, а тут пришла. Смущается вся, извинения просит. И рассказывает, что болеет она с детства такой странной болезнью, что называется андрофобия. А по-простому говоря, мужиков она не выносит. Только рядом с даже самым завалящим окажется, тут же в жар её бросает, но не в любовную горячку, а в болезненный, как при гриппе. Кости ноют, выворачивать начинает, иногда и лужу напустит так, что сама не заметит.

— Что, что? — вдруг подался вперёд Ринат.

В голосе звучал неподдельный интерес. Впрочем, это было не удивительно. Он сам страдал от странной фобии.

— Непреодолимая боязнь мужчин, — с торжественным видом объявила Ада и обвела присутствующих знающим взглядом. — Такая, что рвало её от случайного прикосновения или п́исалась она непроизвольно от того же. Неудобная болезнь. Мужиков-то вон сколько по улицам ходит, от каждого не убережёшься. А в то время на дому не очень-то работу найти легко было. Никаких тебе компьютеров. Вера, правда, выкрутилась. Как-то она сумела переводчиком устроиться работать. Раз в несколько дней моталась в издательство, свои бумаги переведённые отвозила, другие забирала. У неё и старенький «Запорожец» имелся. Пришлось на права выучиться. В то время и женщина, что автомобиль водит, редкостью казалась чудной.

— И зачем вы нам это рассказываете? — Маре не нравилась Ада. И сама она, и история её, и то, к чему она вела своим нелепым и странным рассказом.

— А поймёшь сейчас, — рассмеялась бабка, которая, по мнению Мары, была совсем не бабкой. — Так вот. Проплакалась мне Вера на плече в тот вечер о болезни своей жуткой, и ушла себе. Кстати, я после долго её не видела. Несколько месяцев, наверное. А! Дачный сезон начался, вспомнила. Я после работы каждый вечер прямо на свой загородный участок выезжала, а утром с него опять на работу отправлялась. Картошка, помидоры, огурцы. На зиму запасала. В августе похолодало резко, я в городе ночевать осталась. И вдруг вечером вижу из окна: идёт Вера, недотрога моя, а с ней мужик какой-то. Держит её под ручку и прямо глаз не сводит. И ей хоть бы что! Смеётся, аж морду свою в небо запрокидывает.

— Так она вас обманула про болезнь? — спросил разочарованно Ринат.

— Не, — Ада покачала головой. — Не обманула. Она, оказывается, татуировку сделала. Чтобы болезнь отогнать. И сработало! Это древние обереги.

— А что колола-то? — Даня забыл о своём скептицизме.

— Этот самый… — Ада понизила интимно голос и похабненько захихикала. — Ну, вы понимаете…

— Нет, — Маре было стыдно и неприятно. — Не понимаем.

— Ну… — Ада заёрзала пуще прежнего. — Он. Мужское достоинство.

И якобы стыдливо опустила глаза. «Переигрывает», — подумала Мара почему-то тут же.

— Фаллос? — строго спросила она.

— Он самый, — опять задребезжала Ада. — Фаллос, да. В очень скрытом месте сделала, тогда это вообще для женщины невиданный позор. Татуировку сделать, да ещё ТАКУЮ! Но помогло, да. Как противоядие.

— Точно помогло? — вдруг заволновался Ринат. — Это может помочь? От страхов, которые фобии?

Ада, прикрыв глаза, помолчала несколько секунд и ласково замурлыкала:

— Слышала, ты острого боишься?

«И когда успела подслушать?», — поразилась Мара, а Ринат послушно кивнул.

Кажется, никого, кроме Мары, эта ведьма из Ада не напрягала и не настораживала.

— Так вот, твой оберег — круг. Фигура, у которой нет ни начала, ни конца, и каждая точка на нём равновесна другой. Совершенная форма без единой острой грани. О круг нельзя пораниться, и о него невозможно зацепиться. Он — беспристрастный, он никакой. Круг — постоянное возвращение к самому себе, к исходной точке. Повторяющееся до бесконечности действие.

— По-вашему получается, — не выдержала Мара. — что круг — это просто какой-то вечный день сурка. В чём прелесть-то?

— Зато без боли.

Даже в тусклом вагонном освещении чувствовалось, что Ада хитро прищурилась. Такой у неё стал голос… Прищуренный.

— Как же совсем без боли? — спросил Валентин. — Для обретения любой силы нужно пройти через инициацию страданием. Нет боли — нет развития. Да та же самая татуировка: боль и есть жертва, которую платишь за рисунок, чтобы он стал Силой.

Он поймал на себе удивлённые взгляды и пояснил:

— Много читал, чтобы лучше знать. Хотел наколоть, я же говорил…

— Ой, — неожиданно произнесла Ева. — Лично я очень серьёзно отношусь к татуировкам, поэтому у меня и нет. Они однозначно влияют на судьбу и энергетику. Особенно если это символы, а не просто рисунки. Ты же, получается, дополняешь тело определенным знаком. Разумеется, это тебя меняет. Любое, даже самое невинное, украшение меняет внешность. А тут — под самую кожу…

— Я согласен, — Даня протянул руку и полюбовался змеями, которые обвивали его запястье. — Только меняет тебя самого или твою судьбу?

Ада внимательно вслушивалась в разговор, чуть покачивая головой в такт движения поезда.

— Судьбу и человека, — глухо произнёс Ринат. — Это взаимосвязано. Нанося себе на тело тот или иной рисунок, человек влияет на свою судьбу. Цветом и глубинным смыслом, заложенным в символе. Татуировка может быть своеобразным оберегом, который всегда с тобой и на тебе. И в то же время, тату — это магия с особой энергией, влияющей на характер владельца, и поэтому — на судьбу.

Мара на секунду задумалась и тут же покачала головой:

— Но мы забыли, что есть ещё тот, кто наносит тату. Проводник между личностью и изменённой судьбой. Татуировщик не может быть просто передатчиком искажений. И тогда получается… Механизм зомбирования, превращения человека в носителя чужой воли, отказа от своей собственной… Так по чьей же воле действует подобный символ? Кто его хозяин — дающий или принимающий?

У Дани вдруг резко испортилось настроение.

— Знаете что, — с вызовом сказал он. — Вы как хотите, а я уже собираюсь спать.

Он демонстративно полез на свою верхнюю боковушку и, прежде чем укрыться простыней с головой, свесился и важно произнёс:

— Мне мои тату помогли. И сделаю ещё. Можете говорить что угодно, а я, как приедем, так и сделаю.

Ада улыбнулась:

— Кстати, могу дать адрес лучшего мастера татуажа в городе. Он, действительно, самый крутой. Из тех, что не просто набивают картинки. Он даёт им необходимую энергетику. Ну… он и в самом деле красиво работает.

Она, словно только этого и ждала, ловко разложила на свободном пространстве стола несколько небольших рекламных проспектов. Мару опять покоробило от слова «крутой» в лексиконе немолодой женщины, но на рекламки она посмотрела с интересом. Фото с рисунками действительно были красивыми. Очень. Мара никогда не собиралась колоть себе татуировку, но что-то в её душе открылось эксперименту.

* * *

Поезд стоял на очередном полустанке. Ада ловко спрыгнула с подножки, достала пачку сигарет и зажигалку. С удовольствием после хорошо выполненного дела закурила. И просто наслаждалась тёплой свежей ночью вне душного вагона, посылая прозрачный дым в густые, тучные звезды.

— Здесь нельзя курить!

Ада краем глаза лениво зацепила сухую, втянутую тётку.

— Вам говорю, женщина!

Тётка, видимо, обрадовалась, что нашла жертву, на которую можно вылить накопившуюся за день досаду. Ада отвернулась. Не обращая внимания на негодующий взгляд, спокойно докурила сигарету и бросила окурок под колёса уже дрожащего в нетерпении поезда.

— А че, — тут же обрадовано взвизгнула тётка, — нельзя окурок в урну выкинуть?

Ада осмотрела платформу, уходящую за горизонт в обе стороны. Ни единого намёка на мусорные урны.

— Нет, нельзя, — ответила логично.

— Это свинство! — тётка взвизгнула, уже сладострастно предвкушая конфликт. — Это явное свинство!

— Свинство — это запретить курить в поездах дальнего следования и не поставить урны на платформах? — уточнила Ада.

— А вот вы и дома так делаете? Свинство вы делаете, свинство! — тётку несло, как дервиша, раскрутившего солнечный круг в религиозном экстазе.

Тогда Ада рывком сняла платок, бросавший тень на глаза, и посмотрела на скандалистку в упор. Когда та, поперхнувшись, сжалась от странного взгляда, тихо произнесла:

— Ещё одно слово — прокляну. И не ходи за мной, дочь раздора.

Больше ничего не сказала Ада, ловко запрыгнула на подножку вагона и скрылась в темноте тамбура. Но этого оказалось достаточно. Скандальная тётка застыла на перроне, по-детски открыв рот и недоуменно глядя вослед поезду, уходящему с её вещами и уже уютно намятой постелью.