Мара не верила в значение счастливых и несчастливых чисел, но она несколько раз прокляла себя, что взяла билет именно в этот вагон, и несколько раз сама себе сказала спасибо.

Сначала был привычный прощальный поцелуй мужа на перроне, а потом, на всякий случай, ещё и в купе. Привычная верхняя полка, на которой Мара привычно расположилась в надежде замечательно выспаться. И совершенно неожиданная бессонная ночь.

Привычная дорога превращалась во что-то совершенно необычное.

А ведь она сначала обрадовалась, когда обнаружила в плацкартном купе семью с четырнадцатилетним подростком. Никаких орущих младенцев и выносящих мозг своими разговорами стариков, никаких алкашей и весёлых студенческих компаний с гитарой.

Поняла, что попала, она чуть позже, ночью. Нет, семья из трёх человек не делала ничего плохого. Просто она все время что-то делала. Эти люди ели, пили пиво, бегали почему-то все вместе в туалет и обратно, выскакивали даже на самых коротких остановках на перрон… И при этом непрестанно говорили. Говорили. Говорили. Нескончаемым потоком лились монологи, диалоги, хоровые выступления. Вечером, ближе к ночи, ночью…

Когда в окно стал пробиваться рванный бессонницей рассвет, Мару охватило отчаянье. Но тут семья деятельных деятелей вдруг сгребла свои многочисленные баулы и выскочила на одном из полустаночков.

Почему Мара с её великолепной женской и даже где-то метафизической интуицией не насторожилась? Поезд «Москва — Адлер» в это время года набивается под завязку на станции отправления и до Туапсе утрамбовывается уже имеющимся контентом, не подразумевая новых вводных. В общем, никто не входит и не выходит от Москвы до Туапсе.

Но Мара, обессиленная суетой попутчиков, не уловила эту первую странность путешествия.

Она наконец-то с наслаждением погрузилась в сон, а когда открыла глаза, дело явно шло уже к полудню. Среднерусский ландшафт неуловимо менялся на южный. Среди скромных берёзок и не очень скромных елей замелькали пирамидальные тополя. Сначала изредка, затем все чаще и чаще, вытесняя среднерусскую растительность. Постепенно в этот пейзаж добавились кипарисы. Кроны деревьев на глазах густели и ширились, воздух приобретал звенящую чистую прозрачность, предвещающую близость моря.

Мара ещё припухшими со сна глазами полюбовалась изменившимся пейзажем, затем взгляд её переместился вниз. Там вместо деятельной семьи появилась удивительно тихая парочка. Впрочем, даже полусонного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: мужчина и женщина явно не вместе. Парень, опустивший глаза в гаджет, жался в одном углу полки, девушка уставилась в окно, всем своим высокомерным видом подчёркивая, что вовсе не жаждет общения.

Когда-то, ещё до первого кризиса, у Мары было небольшое брачное агентство, и она научилась с порога определять: выйдет ли клиентка замуж или не стоит и пытаться. Кандидатки на брак, по её классификации, при всём своём многообразии, делились исключительно на тёплых и холодных. К тёплым хотелось прижаться, от холодных — бежать. Вот, собственно, и весь секрет.

Ледяная кукла, которая сидела сейчас на нижней полке напротив Мары, была холодна настолько, что в душном плацкартном вагоне поезда «Москва — Адлер» словно окна покрылись инеем.

Морозное молчание висело в их купе до тех пор, пока не появился весёлый рыжий Даня. Этому парню совершенно не мешало отстранённое отчуждение Снежной королевы. Он просто его не заметил.

— О, — сказал рыжий с порога, а каждая веснушка на его лице засияла от удовольствия. — Какая замечательная компания. Я — Даня.

И протянул руку парню, до сих пор не отрывающего взгляда от гаджета. Спутник посмотрел на солнечного пришельца. И неожиданно улыбнулся:

— Привет. Я — Ринат.

Он пожал протянутую ему руку.

— Ева, — буркнула сердито ледяная кукла, которая явно не хотела знакомиться, но деваться ей из вагона номер тринадцать было некуда.

Мара свесилась с верхней полки и улыбнулась всем сразу.

— Ну тогда будем знакомы. Я — Мара.

Даня посмотрел на неё с любопытством:

— Имя у вас, Мара, очень интересное. Кажется, это славянский мифический ночной демон. Ну надо же какое совпадение! Наше агентство как раз недавно оформляло праздник в славянско-мифическом духе. Точно! Кош Мары — демоны!

Мара рассмеялась:

— Нет, к старым демонам я не имею никакого отношения. Просто это производная от Маргариты. Марой меня стали звать друзья ещё в институте, а потом и все остальные.

— Все равно факт остаётся фактом, — непробиваемо ухмыльнулся весёлый Даня. — Так что вы, Мара, демоническая девушка.

Поезд к этому времени мягко сбавил скорость, за окном поплыли пристанционные домики. Мара спрыгнула со своей верхней полки. Она немного повертела головой, разминая шею, которая затекла от долгого лежания, и села на свободное место рядом с молчащим Ринатом.

Даня теперь казался слишком шумным и вертлявым. Он болтал, не умолкая, хотя, казалось, его уже никто не слушал, оглядывал с большим и явно недружеским интересом приземлившуюся Мару.

— Демон Кошмара садится ночью на грудь, вызывая сладострастное удушье, — он сощурился. — Вы наверняка умеете вызывать сладострастие, Мара?

Ей показалось это уже чересчур, хотя молодой человек явно считал себя эталоном куртуазности.

— Закроем эту тему, ладно? — сухо сказала она.

И не удержалась, язвительно добавила:

— Впрочем, вы можете поговорить об этом с моим мужем.

Мара подняла вверх густые, чуть запутавшиеся локоны, перецепила их резинкой и посмотрела в окно. Поезд остановился на довольно большой станции и очень удачно. Прямо перед вагоном на перроне зазывно расположились симпатичные ларёчки со всякими разностями. Мара кивнула за окно:

— Интересно, долго стоим?

— Это… — Ринат неразборчиво произнёс ничего не говорящее остальным название. — Тут долго. Полчаса. Или даже больше.

Это был один из приятных моментов, которые дарят путешествия по железной дороге, и пропускать эти бонусы — просто грех. Выйти на незнакомой станции, размять уставшие от неподвижности ноги, бодро пробежаться от киоска к киоску, где словно в рождественских подарочных мешках навалено всяческих загадок и неожиданностей. Неизвестная в твоём городе марка мороженого, плотные колечки фигуристых, пряно пахнущих местных колбас, диковинные пирожки с брусникой…

Чудесно даже просто купить бутылочку воды из холодильника вместо нагревшейся в вагоне и открыть её, сразу запотевшую, и выпить всю до капли. Именно такие моменты в пути даются тебе просто так. Не за что-то, не авансом, который нужно потом долго и трудно отрабатывать, а просто как путнику.

Мара с наслаждением выпила всю прохладную воду и с сожалением вернулась в душный вагон. На её месте восседал незнакомец. Он растерянно оглядывался в безлюдном купе, заполненном вещами.

Посмотрев на красивое, хотя немного усталое и напряженное лицо, Мара почему-то подумала: «Ну, вот теперь все собрались». И удивилась тут же своим мыслям. Хотя бы тому, что одно место из шести в отсеке — купе плюс боковушка — всё ещё оставалось свободным.

— У вас какая полка?

— Верхняя, — сказал новый попутчик.

В вагон, не торопясь, зашли остальные, потихоньку утрамбовывались, принимая во внимание новые обстоятельства. Поезд тронулся.

Нового пассажира звали Валентин. Пока все раскладывали и припасённую ещё дома снедь, и купленные тут же на перроне пирожки, баранки, круглые груши, он, не отрываясь, смотрел на руки Дани, разукрашенные во все цвета радуги жизнерадостными змеями-татуировками.

Наглый рыжий, заметив его взгляд, отложил в сторону круг краковской колбасы и протянул обе руки к окну, демонстрируя татушки.

— Нравится? — засмеялся он, явно любуясь и окружающим миром, и собой в нём.

Валентин кивнул.

— Я давно хочу себе что-нибудь наколоть, но всё не решаюсь. Честно говоря, побаиваюсь.

При слове «наколоть» Рината заметно передёрнуло. Он побледнел и быстро произнёс:

— А зачем вообще?

Даня пожал плечами.

— Если задаёте такой вопрос, значит, вам не нужно. Это чувство приходит изнутри. Вот нужно и всё. Объяснить я всё равно не смогу.

Попутчики занялись едой. Протягивали друг другу куски и ломти, предлагали попробовать. Совместный обед сплотил небольшую компанию.

Потом незаметно расползлись по своим полках, и плотный глубокий сон накрыл первый отсек в вагоне номер тринадцать. Никто не ходил мимо спящей пятёрки, не тревожил. И даже проводник словно испарился из вагона.

Когда Мара открыла глаза, выдираясь из этого глубокого душного сна, было уже темно. Несмотря на ночной полумрак, за окнами поезда происходила какая-то суета. Полустанок жил, дышал и перекрикивался визгливыми женскими голосами.

— Огурчики, огурчики на бутерброды, свежие, не горькие, хрустящие огурчики, — кричал полустанок.

Ещё не решив, нужны ли ей огурчики, Мара выглянула в окно. Голоса удалялись. В призрачном свете станционных фонарей торопливо семенила отставшая от остальных фигурка. Неопределённого возраста женщина в длинной фиолетовой футболке и игривой шляпе с широкими полями. Поезд чуть скрипнул и поплыл в ночи, медленно покидая огуречный полустанок.

— Что? Всё? Они уже всё? — донеслось до Мары, и тут же поплыло вместе с полустанком в прошлое. — Некогда мне было шуметь, девочки, а они уже всё.

И это удаляющееся «всё» так горько прозвучало в ночи, так зловеще! Только что «всё» дарило надежду, но поезд разогнался, неумолимо пошёл в «уже всё», оставляя в прошлом то, что ты не успел. Поезд не ждёт опоздавших пусть и по очень уважительной причине, у него своё расписание.

Когда за окнами пропали пристанционные редкие огни и начал густеть лес, в вагон, шумно дыша, ввалился человек. Черноглазый, с характерным орлиным носом. Даже издалека чувствовалась его плотно сбитая энергетика. Отдышавшись, он присел на свободное место рядом с Валентином. Когда же чуть огляделся, закинул свою большую спортивную сумку на багажную полку.

Почувствовав нечто новое в сложившемся порядке вещей, попутчики проснулись, приглаживая растрепавшиеся волосы, приподнялись со своих мест.

— Карен, — сухим горлом сказал вновь появившийся, сглатывая густую слюну. Мара подумала, что он изо всех сил бежал, опаздывая на поезд, и теперь хочет пить. Она полезла в свою сумку и достала бутылку с лимонадом. Старинную, стеклянную, с плотной щетинистой крышечкой. Неудобная в дороге бутылка, но Мара очень любила этот лимонад, напоминавший ей далёкое-предалекое детство. Она достала и открывашку-штопор, которую всегда возила с собой именно для таких случаев.

Бутылку и штопор протянула Ринату:

— Откройте, пожалуйста.

Кивнула на Карена:

— Вы, наверное, хотите пить.

Черноглазый благодарно кивнул:

— Буду признателен.

Ринат неожиданно отпрянул от штопора. Мара, ничего не понимая, удивлённо продолжала протягивать ему так и не открытый лимонад.

— Я… Не могу… Пожалуйста, — вытирая пот со лба, промямлил мужчина.

Карен подскочил, перегнувшись через остальных, подхватил и то, и другое, открыл бутылку, из которой тут же, шипя и угрожая залить все кругом, поднялась густая пена. Он припал к горлышку, не давая забрызгать купе.

— Извините, — Ринат казался смущённым, — я не хотел вас обидеть. Никого… Не хотел никого обидеть.

Но попутчики и в самом деле напряглись. Поразило и то, как он отреагировал на простую просьбу, и то, что принялся горячо извиняться после этого. Почувствовав неловкую паузу, Ринат продолжил словно через силу:

— У меня нервное… Боязнь острых предметов. Айхмофобия, страх пораниться. Люди, когда узнают про мою фобию, всегда начинают любопытствовать. В моём мире не существует ножей, вилок, ножниц, булавок, швейных иголок, разбитых стёкол. Я уже не говорю про кинжалы…

Он крупно вздрогнул, так что простыня слетела на пол.

— Неужели существует такая болезнь? — вдруг подала голос молчаливая Ева.

— Да, — потупился Ринат. — Это довольно мучительное состояние: постоянное ожидание боли. Накатывает депрессия. В больницу идти страшно, и, вроде как, незачем. Ну какая это болезнь? А там всякие острые медицинские штуки, я их видеть не могу. Лишь бы эти инструменты не касались меня. Даже зубы лечить не хожу. Потом появляются панические реакции — в виде страха сойти с ума, страха умереть. До…

Он смутился.

— До обмороков. Даже не от прикосновений острых предметов. Только от их вида.

Видимо, много читал о своём заболевании и, наверное, даже неоднократно лечился у психотерапевта.

— А что здесь такого стыдного? — удивилась Мара.

— Ну я же мужчина, — тихо произнёс Ринат. — Со стороны выглядит, как позорная трусость.

— Все чего-то боятся, — твёрдо заявила она. — Вот я, например, каждый год в конце весны начинаю сильно волноваться, так как приближаются летние грозы. Сколько себя помню, боялась, и грома, и молнии. Начинается такое сердцебиение, что несколько часов после грозы болит вся левая сторона тела. Я говорю себе, что останусь в комнате, но, когда приходит гроза, становлюсь, как желе, превращаюсь в ничто. Забираюсь в шкаф, зажмуриваюсь так сильно, что потом ничего не вижу, и, если сижу так более часа, мужу приходится распрямлять меня.

Почему-то никто из попутчиков не удивился рассказу. Каждый словно стыдливо скрывал что-то глубоко своё, личное. «А вы все, голубчики, какие-то странные», — подумала Мара, и ей стало неловко от этой мысли.

— Если твои противники узнают о фобии, они могут этим воспользоваться, — словно прислушиваясь к чему-то тайному в себе, произнёс Валентин.

Мара пожала плечами:

— У меня нет противников. Наверное, были когда-то конкуренты. Ещё во времена существования моей фирмы. Но они вовсе не боги и не умеют вызывать грозу по заказу. Когда им нужно воспользоваться мной, например. Так что я с этой стороны совсем не уязвима.

— Ты даже и представить себе не можешь, насколько уязвима… — вдруг в тишине спящего вагона раздался незнакомый голос.