Хотя Олег идти не хотел, но и одну её в палатку к Стасу не отпустил. Вернее, сначала сказал, что пусть идёт одна, а потом всё-таки отправился следом. Вломился с сонно посапывающим Тимошкой в тесное пространство. Поворочался, расталкивая присутствующих, втиснулся между Аидой и Стасом, которые совершенно случайно оказались рядом.

Вечер сказок был в самом разгаре. Несколько свечей, мерцавших тихим светом, придавали таинственную атмосферу небольшому острову волшебства, затерянному в дождливом мире. Кто-то принёс бутылку лёгкого красного вина, и они передавали её по кругу, делали по глотку, грелись, чувствуя, как разливается тепло по продрогшим организмам.

Дети спали. Дыхание людей согревало маленькое помещение, и в нём клубилось ощущение тайны и нетерпения. Все ждали историю, которую приготовил Стас. Он торжественно откашлялся, явно дурачась, и прищурил хитро глаза.

— В некотором царстве, в некотором государстве, жил-был…

Рассказчик многозначительно замолчал. Покачивал Риту, свернувшуюся комочком у него на руках, словно специально испытывал терпение слушателей.

— Страх…

Это было неожиданно.

— Так вот. Этот страх жил-был, жил-был, — продолжил Стас, — а потом захотел жениться.

— Это как? — рассмеялся Олег, но на него шикнули, и он обиженно замолк.

— Это так, что стало ему неуютно одному, — объяснил Стас. — Решил искать себе спутницу жизни.

— У него — что? Руки, ноги, голова были, у страха? — влез Алексей. — Или это человек с такой фамилией?

На него тоже шикнули, но Лёшу не так-то просто было смутить.

— А что⁈ — деланно удивился он. — Хорошая фамилия — Страх. Ёмкая.

— Ни первое, ни второе, — улыбнулся Стас. — Это был просто древний, первобытный страх, живший себе одиноко до поры до времени где-то в головах и в сердцах людей. Он был, между прочим, для них хорошим другом, оберегающим от гибели. Всегда предупреждал, когда надвигалась опасность. И ни у кого никогда не возникало мысли просто поблагодарить его за спасение. Например, внушит он человеку: поздно вечером в подпол спускаться не стоит. Тот заглянет в яму, испугается, что лестница ветхая, и не полезет. А бесстрашный навернулся бы и шею сломал. И благодарит человек страх за свою спасённую жизнь? Вовсе нет. «Вот не перебдел бы, хавал бы сейчас огурчики маринованные из подпола». Люди не понимали и не любили страх, считали его позорным. Живя среди людей, он так и оставался бесконечно одиноким. Ну он и решил жениться. Потому как жена мужа, хоть позорного, хоть гонимого, а любить обязана.

— Это кто ж такую обязанность придумал? — строго спросила Светлана.

— Жизнь и придумала, — выкрутился тут же Стас. — У неё, у жизни, придумок много.

Женщины в палатке зашевелились, зашептались, словно тихо протестовали против обязанности любить в любом случае. По стенам палатки заметались растревоженные тени. Они плясали на брезенте огромными неведомыми существами, которые вышли к палатке послушать людские байки. А затем опять сжимались в маленькие беззащитные комочки, словно просили прощения за недавнее буйство.

— Слушайте, слушайте, — голос у Стаса становился всё напевнее, чем дальше, тем больше он вживался в роль сказочника.

— Стал страх присматриваться к потенциальным спутницам жизни. Очень ему нравилась пламенная Любовь, но…

— «Там, где страх, места нет любви», — пропел Лёшка. Кстати, неплохо.

— Да, — кивнул Стас, — понимал, что никак они не уживутся вместе. Слишком разные. А вот с Изменой, наоборот, могло бы что-нибудь получиться, только она ему абсолютно не нравилась. Та же история и с Обречённостью. Гордыня на него давно глаз положила, Жадность неоднократно заигрывала, даже Власть флиртовать пыталась. Но страх как-то больше тянулся к девушкам нежным, которые его стороной обходили. Невинность, Искренность, Милосердие. Ходил вот так страх по свету, бродил, невесту искал, пока однажды в глухом ущелье не увидел прекрасную незнакомку. Она сидела на краю обрыва и смотрела вдаль. Страх подошёл, сел рядом. Незнакомка не отодвинулась, не убежала от него. Просто продолжала смотреть в бесконечную синеву, словно не замечая, что вокруг происходит. Страх побежал на ближайшую поляну, нарвал букет цветов, самых красивых, каких только увидел, положил этот душистый сноп на колени незнакомке. Она улыбнулась чуть заметно, не повернув головы.

«— Ты…» — спросил, волнуясь, Страх. — «Ты не считаешь меня отвратительным?»

«— Я надеюсь, что ты не такой, каким кажешься», — ответила незнакомка.

Голос её был прекрасен, словно сладкие грёзы о будущей жизни, в которой нет места невзгодам и боли. Наполнен душистым мёдом и терпким вином. Пьянил и нежил одновременно.

И страх в одну секунду только от её голоса влюбился окончательно и бесповоротно, и преисполнился решимости во что бы то ни стало добиться девушки.

«— А ты… Ты смогла бы полюбить меня?» — спросил он, весь сжавшись внутри от ожидания отказа.

«— Нет ничего невозможного», — обнадеживающе сказала незнакомка.

И тут страха осенило:

«— Я… Кажется, я знаю, кто ты», — вскричал он. — «Ты — Надежда!»

Она опустила ресницы в знак согласия. Так страх встретил надежду. И был счастлив. С надеждой может быть счастлив кто угодно. Она никогда не говорила: «Нет», и жизнь страха перестала быть беспросветной. Единственный недостаток омрачал их прекрасную совместную жизнь: иногда надежда обманывала. Но как-то по мелочам, а к этой мелкой изворотливости, честно говоря, тяготеют все жены. Так что страх не ошибся: надежда оказалась идеальной спутницей. Их союз был таким безоблачным и ярким, когда вдруг заметил страх, что стала его возлюбленная таять не по дням, а по часам.

«— Что с тобой, любимая?» — спросил он, проснувшись однажды ночью от её надрывного кашля.

«— Не беспокойся», — еле слышно сказала она и подавилась новым приступом. — «Просто простыла».

И с той поры все слабела и чахла спутница страха. Иногда она сутками не поднималась с постели. Лежала, тихо свернувшись клубочком, и всё тоньше и прозрачнее становился этот клубок.

«— Что с тобой?» — всё спрашивал и спрашивал страх.

«— Не волнуйся», — неизменно отвечала она ему. — «Просто устала».

И наступил тот момент, когда страх понял, что это он пьёт жизненные соки из любимой. Чем лучше себя чувствовал он, чем счастливее становился, тем меньше оставалось надежды. Однажды он решился. Подошёл к ней, всё так же лежащей без сил на кровати, взял за руку, посмотрел с безбрежной тоской в глазах.

«— Я отпускаю тебя», — сказал страх. — «Как бы я ни любил, мне придётся это сделать. Иначе ты погибнешь».

«— О чём ты?» — подняла на него большие ясные глаза надежда. — «Вовсе нет».

И впервые сказала она это «Нет». А страх с печалью увидел, как под любимыми глазами пролегли глубокие тёмные тени, а лицо осунулось и постарело:

«— Мы сможем. Всё сможем, если вместе».

Только покачал страх головой, потому что видел уже наперёд. И впервые сам боялся. И ушёл навсегда от надежды. Он понял…

— Страх понял, что он убьёт сначала надежду, а затем сам себя, — закончил торжественно Стас.

— А что с надеждой? — тихо спросил кто-то из глубины палатки.

— Живёт и здравствует. Ищет ушедшего мужа. Но он не собирается сталкиваться с ней. Поэтому надежда всегда приходит туда, откуда уходит страх…

* * *

Ночью, когда Аида и Олег остались наедине (если не считать крепко уснувшего Тимофея), между ними разразилась ссора. Тихая, полушёпотом, но всё-таки ссора.

— Он нёс какую-то чушь, — категорично заявил Олег, едва они вползли в палатку и застегнули полог.

— Если ты про Стаса, то он сочинил очень трогательную сказку.

— Он нёс какую-то чушь, — упрямо повторил муж.

И добавил:

— А вы все смотрели ему в рот и боялись дышать. Это было смешно.

— Чего ты завёлся? — попыталась успокоить его Аида.

— А ты…. Ты смотришь на него так, — Олегу не терпелось высказать накопившуюся обиду. Вечер сказок оказался последней каплей, которая прорвала эту хлипкую стену молчания. — Неприлично смотришь.

— Что ты имеешь в виду? — Аида притворилась непонимающей.

Конечно, ничего не произошло и навряд ли произойдёт, но почему же ей тогда так неловко и виновато? Что она сделала такого ужасного?

— На кого я как-то по-особенному смотрю?

— Ты знаешь, — Олег не оставил ей лазеек, чтобы избежать этого разговора. — О сказочнике вашем. О Стасе. Он явно нравится тебе. Как мужчина.

Аида подумала, что эта ревность ей сразу же до чёртиков надоела, и решительно произнесла:

— Прекрати придираться к нему. Стас замечательный человек, и смотрю я на него только как на замечательного человека. Ничего более.

— Ну и целуйся тогда со своим Стасом, раз он такой замечательный, — как-то совсем по-детски пробормотал Олег, и Аида поняла, что муж никогда и ни за что не позволит ей это делать.

Они ещё поворочались обиженно, каждый о своём, вслушиваясь в шум ливня, который становился все сильнее и настойчивее, и заснули.

А утром их разбудил неприятный сюрприз.

— Сбор, общий сбор, — раздавался с поляны голос Стаса, и он звучал так непривычно тревожно, что все тут же и выскочили из палаток.

— Нужно собираться ребята, — сказал Стас, прислушиваясь к странному отдалённому хрусту.

Треск шёл с соседнего склона, чуть сбоку, но уже явно нарастал приближаясь.

— И собираться срочно. Сматываемся немедленно. Мне это всё очень не нравится.

Все кинулись к палаткам, скользя на мокрой траве и ругаясь на разъезжающуюся под ногами хлябь. Кидали в рюкзаки свои и детские вещи, снимали посуду с костровища, выдёргивали колья, на которых крепились палатки. Всё это происходило рвано и быстро, словно в старом немом кино, где плёнка прыгает и трещит.

Аида вдруг впала в транс, она просто стояла и смотрела это странное кино, не двигаясь с места.

— Да помоги ты мне, — крикнул зло Олег и сунул в руки Тимошку, который мешал ему упаковывать вещи и остатки еды.

Аида всё понимала, но почему-то не могла пошевелиться, даже когда мальчик вывернулся и скатился с её рук на землю.

Они бы не успели собрать всё, как положено, даже если бы Стас доверился своим предчувствиям и скомандовал сборы на час раньше. Потому что…

— Е… твою мать! — крикнул кто-то (кажется, это был Алексей) в нарастающем, странном, пока ещё далёком гуле.

Все застыли, не в силах оторвать взгляды от разворачивающейся перед ними картины.

Часть отдалённого от их палаточного лагеря склона с изумрудной свежей травой покрылась серповидными трещинами. Они стекали по нему, раздвигая вставшие на пути деревья, легко разрывали могучие стволы. Затем от склона отделилась огромная масса — мешанина из всего, что росло там, она казалась неповоротливой, но только сначала. Скорость её движения нарастала. Раздался хлоп, когда весь этот кусок земли сполз в воду. А на месте яркого травяного ковра осталась лишь бурая рваная рана. Глубокая впадина с отвесными стенами, внизу которой ещё размывалась грязными водоворотами часть грунта, только что пропавшего под водой. По краям впадины виднелся «пьяный лес», согнутые в разные стороны стволы деревьев.

Аида схватила выскользнувшего сына за маленькую ладошку, присела, уже окончательно перестала воспринимать реальность. Будто не существовала в этом моменте времени и пространства, сметённая не физически, но эмоционально вздыбившейся и обрушившей стихией. Было что-то невероятное, до полного ужаса великолепное в этом процессе, и она, забыв обо всём, смотрела и смотрела в одну точку. Туда, где только что прошёл оползень.

— Аида, твою мать! — кто-то схватил её за руку, рванул сильно и больно, выбивая из состояния транса. — Он идёт несколькими волнами! Бежать! Нужно бежать!

Во внутреннюю, наполненную ужасом тишину Аиды резко ворвались звуки. Матерись мужики, взвизгивали женщины, орали дети. Она осознала, что в руке больше нет Тимошкиной крошечной ладошки. Судорожно завертела головой, ещё надеясь, что он где-то рядом. Но мальчика не было.

— Олег! — Аида завизжала дико и страшно, на грани ультразвука от нечеловеческого животного страха, который вбил вату в её ноги, — Олег! Тимошка! Где Тима⁈

Олег вместе со Стасом быстро и споро кидали вещи в небольшой катер, доставивший их на этот, ещё совсем недавно благословенный, райский уголок, который на глазах превращался в адский кошмар. Муж обернулся, увидел перекошенное ужасом лицо Аиды. Он что-то негромко сказал Стасу и спрыгнул за борт. По колено в воде, разбрызгивая прозрачные капли, рванул к жене.

— Где он⁈ Как⁈

Аида опять завизжала, не в силах произнести ни одного вразумительного слова.

— Ребята! — закричали сразу несколько голосов со стороны катера. — Мы грузимся! Быстрее, быстрее!

Олег тут же сориентировался. Огромными прыжками двинулся в сторону леса, рассчитывая, что мальчик, недавно научившийся ходить, далеко не продвинется. Аида принялась переворачивать все вокруг себя, заглядывая под сваленные грудой палатки, между кольями, спешно выдернутыми из земли. Зачем-то она разметала сложенные для костровища дрова. Послышался плач, метнулась туда, но это кричал Ринат, оставленный без присмотра и опустивший нож себе на палец. Мальчик сидел весь в крови, но Аида искала Тимошку, ей в данный момент было не до чужого ребёнка. Она крикнула маму малыша и продолжила свои поиски, посекундно оглядываясь в сторону, куда убежал муж.

И тут вдруг наступила пронзительная тишина, перекрывшая людские голоса, крики и суету. Невероятная тишина, в которой тут же послышался зловещий треск. Это где-то уже прямо над человеческим лагерем гнулись и ломались деревья. Люди на секунду замерли, и тут, бросив все такие нужные им только что вещи, стали прыгать в катер, прижимая к себе самое дорогое — детей.

К непрекращающемуся крику раненого Рината добавился визг Евы, которую бабушка, скрученная ревматизмом, не смогла удержать в руках, уронила на землю, горько плача и причитая. И ребёнок, и бедная женщина елозили по мокрой траве, у бабушки не слушались руки. Девочка, пытаясь подняться с земли, хваталась за неё, а та тряслась всем телом от слабости и бессилия, и плакала уже навзрыд. Впрочем, спустя несколько минут замешательства, и Еву, и бабушку подняли, отряхнули и доставили молниеносно на катер. Это был Стас, да, это он. Кто-то (и это, вероятнее всего опять Стас, как обычно, умудрявшийся быть везде и сразу) потянул отбивающуюся Аиду по воде, она кричала, дико подвывая:

— Помогите! Помогите! Олег, Тима! Там!

Кажется, она расцарапала ему лицо, отбиваясь, но её уже затащили и изо всех сил втолкнули на урчащий в нетерпении катер. Стас сунул ей в руки удивительно спокойную в этом хаосе Риту, рванул за Олегом, но…

Со склона уже совсем над ними с невероятной скоростью оторвался и пополз вниз ещё один огромный пласт земли. В мгновение ока накрыв и похоронив под собой то, что несколько минут назад было их тихим семейным лагерем. Взметнувшиеся комья и пыль покрыли тьмой египетской всё вокруг, а сила удара земли о воду породило такую волну, что она тут же накренила судёнышко, на котором в ужасе сбились люди.

Инга, судорожно прижимающая к себе Валю на палубе, за какую-то долю секунды (никто даже прореагировать не успел) вылетела за корму вместе с ребёнком. Вслед за ней, не удержавшись на завалившемся катере, оказались в воде и родители Даника. В общий шум ворвался и истошный вопль мальчика, спокойного до сих пор, но в одно мгновение оставшегося одиноким перед лицом смертельной опасности.

Несчастная женщина уже не слышала ни криков, ни рёва, ни всплесков. Она ещё мгновение всматривалась в пыль и ад, который создала земля, поглотившая самое дорогое, что у неё, Аиды, было.

А потом на мгновение ей показалось, что огромная, невероятно огромная птица накрыла их всех сверху крылом, и тень от него простиралась всё дальше, дальше, дальше — перекрывая кладбище, в которое превратилась уютная долина.

Аида потеряла сознание.