Ларик бежал, бежал и бежал от ползучего ужаса, переворачивающего земляные пласты и вырывающего деревья с корнями. Что-то грохотало за его спиной, чей-то голос истошно, на самом надрыве нерва кричал вслед: «Тимошка, Тимошка». Эти невозможные рыдания сплетались в густом пыльном пространстве с рёвом и треском, и Ларик едва держался на грани, за которой вот-вот наступит равнодушие.

Правая ладошка, сжимающая колючую, обкусанную по краям игрушку, онемела. Ноги, ставшие на удивление хлипкими и неудобными, слушались невпопад. Он ещё не привык к тому, что у него есть ноги, и надеяться на них никак не мог. Ларик уже не понимал, бежит он или катится комочком, ничтожным перед лицом катастрофы. Его просто несло первобытным ужасом… Прочь… Не зная куда, не зная как, просто — прочь, прочь, прочь…

В какой-то особенно неустойчивый миг ноги так и подвели, он запнулся о ставшую вдруг высокой траву, упал ниц, лицом в землю, и лишь успел подумать, что всё пропало. А что именно — «всё», он не знал, но ощущал пропажу этого «всего», как нечто невыносимое и безнадёжное. Ларик больше не чувствовал ладонью игрушечную черепашку, которую он так боялся выпустить из рук. Она исчезла.

И тогда вдруг он услышал чей-то ласковый голос. С другой стороны добра и зла. Этот голос курлыкал, убаюкивал, успокаивал. Выносил из грядущего ужаса, отодвигал кошмар в прошлое.

И Каппа, присевший перед ним, жалким и измазанным землёй и экскрементами, поднялся и шагнул в кухню. Одним спокойным движением он перенёсся из прошлого в грядущее и теперь сидел за Лариковым обеденным столом, покрытым недорогой, но тщательно вытертой клеёнкой. А капли с древнего японского чудовища бились о клеёнку, не причиняя ей никакого вреда.

— Теперь всё? — тихо и устало спросил его Ларик, прислонившись к дверному косяку. — Эту историю можно считать законченной?

— Зависит от тебя, — ответил Каппа. — История закончена только для тех несчастных, что никогда так и не узнают, почему они погибли.

— Мне жаль, — искренне извинился Ларик. — Не буду врать, они все для меня совершенно чужие люди, чтобы убиваться по их безвременному уходу из жизни, но в глубине души мне действительно жаль. Это очень печальная история. Она рвёт мне сердце.

Каппа посмотрел на него прозрачными глазами, прикрытыми плёнкой век. Взгляд был грустный. Как и всегда, впрочем.

— Я не пойду до конца, — сказал Ларик, извиняясь. — Больше ничего не хочу знать.

— Это твоё право, — согласился Каппа. — Я отпускаю тебя. Ненадолго.

— А навсегда никак нельзя?

— Нельзя, — покачал головой Каппа. — За тобой охотились, а я тебя нашёл. И спас. Теперь я за тебя в ответе. Поэтому отпускаю, пока Дем опять не вернётся. А он вернётся. В ночь падения яблок. Может, и раньше, но через двадцать пять лет — точно.

Ларик засмеялся:

— Тогда мне уже…

— Думаешь, в пятьдесят меньше хочется жить? Поверь древнему японскому чудовищу: чем дольше живёшь, тем больше к этому привыкаешь. И тем труднее уходить.

Тут мастера осенило.

— Зато я теперь знаю, кто ты, — воскликнул он. — Ты — моё второе «я». Мой внутренний голос. И оберёг. Но почему ты в таком странном виде? И капает с тебя постоянно…

— Потому что! — ответил птице-черепаха. — Каков ты, таков и твой внутренний голос.

— А тогда… Раз так… Я сделаю тату. Тату Каппы, — загорелся Ларик. — Себе. На всё плечо. Единственное и неповторимое!

— А вот уж нет. Увольте, — тут же, словно уже ждал подвоха, заартачился Каппа. Голос его стал непривычно капризным. — Сохрани меня в тайне. Это обязательное условие.

— Ну вот, началось. А я уже показал тебя Яське…

— Значит, теперь, как порядочный человек, ты должен на ней жениться, — сказал Каппа.

Как-то особо омерзительно усмехнулся и по своему ужасному обыкновению начал истончаться и таять.

* * *

Ларик изумлённо оглядывал вечернюю набережную, блестевшую разноцветными огнями в ночи. Море отражало их, перерабатывало, многократно увеличивало и посылало обратно. Как ни на что не годный мусор, вместе со щепками, раскисшими листьями и дохлыми медузами. Светились мерцающим неоном вывески вечерних кафе, несанкционированно вырывая у ночи ещё кусок бессонницы.

Столовая «Парус», кафе «Лагуна», бар «Флибустьер». Музыка гремела со всех сторон разная, но неизменно традиционная по тональности и непритязательному набору тем. Где-то страдали, где-то радовались, но суть примитивных ритмов была одна — любовь.

Вся вечерняя набережная пропиталась памятью о только что ушедшем солнце и грядущей любовью. Мимо кафешек катились небольшие жестяные бочонки, грохоча и повизгивая в диссонанс с грёзами о любви. Конечно, бочонки — то ли с пивом, то ли с мороженым — катились не сами по себе. Их сопровождали несколько смуглых большеносых парней в кепках. Парни были сосредоточены и деловиты, а бочонки жизнерадостны и полны надежд.

Яська с улыбкой посмотрела на Ларика, который с ошалевшим изумлением крутил головой в этом радостно-праздничном бедламе.

— Ты что⁈ Никогда не появлялся вечером на набережной?

— Неужели ты думаешь, у меня есть силы и желания на это бздыховское времяпрепровождение? — сердито ответил друг. — Я и сейчас не понимаю, зачем ты меня сюда притащила? Ещё и эта попса…

Ларик обвёл рукой звучащее пространство, которое будто специально в подтверждение его слов взорвалось «Нежным поцелуем меня пленила…»

— И что ты имеешь против поцелуев? — засмеялась Яська.

Очередной всплеск громкого аккорда унёс куда-то в чёрную и вечную гладь моря окончание её фразы. Ларик поморщился с таким выражением на лице, словно у него только что разболелся зуб. И, конечно, ничего не ответил.

— Смотри на вещи положительно, — бодро проорала ему в самое ухо Яська. — Например, подумай, что ты можешь для себя хорошего извлечь из вечерней набережной.

Ларик задумался.

— Я давно хотел попробовать этот… Как его… Смузи грёбанный, вот!

Яська тут же схватила мастера за руку и с торжествующим видом потащила за собой вдоль целого ряда всевозможных кафешек, радостно приговаривая:

— Ну вот, видишь, видишь, во всём есть свои положительные стороны…

— Какие? — скрывая улыбку за видимым недовольством, сурово спросил пыхтящий за подругой Ларик.

— Я угощу тебя смузи! — Яська остановилась на секунду, широким жестом указала на белоснежную веранду кафешки. Чуть подсвеченные мягким светом столики словно уходили на этой ажурной яхте прямо в море, растворялись в далёкой черноте.

— Добра-то! — поморщился Ларик, но отказываться не стал.

Яська молча и с удовольствием несколько минут наблюдала, как он с видом барина в окружении раболепствующих крестьян потягивает через трубочку детскую сладкую пену. Наконец не выдержала:

— Ну как?

Он недовольно отставил пустой бокал — смузи выпил всё-таки до самого дна — и капризно протянул:

— Да я ж говорил: добра-то…

Яська вовсе не обиделась, а счастливо рассмеялась.

— Ты чего? — удивлению Ларика не было предела.

— Не знаю, — радостно призналась она. — Я просто довольна, что мы помирились. Что этот кошмар закончился. Что ты снова — старый, добрый брюзга Илларион, которого я знаю сто пятьсот лет. И от которого не жду никаких тайн и сюрпризов.

— Ну… ты полегче, — нахмурился сурово парень, скрывая в глубине души удовольствие от её слов и самое главное — эмоций.

— А то с сюрпризами у нас, как знаешь, не заржавеет.

Но тут же улыбнулся и сам. Он ведь тоже был рад. Яська ухватилась за его улыбку и наконец-то спросила о том, что мучило её все последние дни.

— А ты сам как?

Он сразу стал серьёзным, и девушка тут же пожалела о том, что завела неприятную тему. Пусть бы лучше всё оставалось легко, весело и с распитием смузи. Но Ларик всё же ответил. Спокойно и с готовностью, словно ждал этого вопроса:

— Знаешь, а вот нормально. Сам удивляюсь, но совершенно нормально. Ясь, может, я действительно, выродок какой-то? Люди погибли, а я не очень переживаю, на самом деле. И ещё… Я должен тебе кое-что рассказать.

И Ларик, волнуясь и путаясь в словах, поведал Яське о своём визите к отцу.

— Я сопоставил все факты и… Как ты думаешь, может ли быть… Ну… что я и есть тот самый потерянный мальчик, который выжил во время оползня? Иначе — откуда мои сны, где я убегаю от какой-то катастрофы? И как резко выздоровел? Возможно ли, что я не больной сын Анны, а тот, который…

— Ты, Ларик, даёшь… — только и могла сказать Яська.

— Понимаешь, — подождав, пока она придёт в себя, опять заговорил парень, — этого мы вообще никогда не узнаем. Никогда. Всё обыскал в доме, нет абсолютно никаких документов, подтверждающих, что я — приёмный ребёнок. Никаких. Вообще. Лишь слова отца, который что-то лепечет про подменыша и шишигу. Это разве доказательство?

Яська помотала головой:

— Это больше похоже на бред сумасшедшего.

— Вот я ещё думаю: а если рядом со мной много лет настоящая мать жила, а я даже не почувствовал ни разу ничего? Ну абсолютно ничего во мне не всколыхнулось. Никакого голоса крови. И вот она умерла, а у меня на душе пусто. Опять же — никакой реакции. Одна злость, что эта сумасшедшая столько людей погубила. И меня в свои смертельные разборки втянула. Небось, ещё и свалить всё хотела. Подставить. Ну вот что я ей плохого сделал?

Яська пожала плечами:

— Разве что открыл тату-салон… Он у Аиды круглыми сутками перед глазами торчал. Так она, наверное, всю эту операцию и придумала.

Ларик кивнул:

— Ага. Придумала, как меня подставить. Теперь понимаешь, что во мне нет никаких к ней сыновних чувств? Моя мама — Анна. И она умерла много лет назад. Вот тогда я действительно не находил места от горя…

Яська по-бабьи оперлась подбородком на ладонь и так же глубоко по-женски и горько вздохнула:

— Честно сказать, если так оно и есть, то почему и Аида не поняла, что её погибший сын много лет жил с ней по соседству? Сколько я её знала, а ни намёка, ни единого слова, вообще ничего о том, что у неё был сын. Мама тоже не слышала о том, что… Тиму похоронили. На могилу Олега, мужа Аиды, мама приходила. Его как положено похоронили: тело удалось откопать из-под оползня. А малыша так и не нашли. Любая мать бы надеялась до последнего, что ребёнок остался жив. Даже вне всякой логики. А она всю жизнь свою положила, чтобы к нему на тот свет людей отправить. Странно… Может, действительно, весь этот голос крови и материнские предчувствия — выдумки для слезливых мелодрам? Но… знаешь… Я не понимаю, почему она тётю Аню всегда так не любила?

— А вдруг и в самом деле чувствовала чего-нибудь? Цветы она у меня в саду с особым цинизмом обломала, когда чернила подменить полезла.

— Может, случайно? — усомнилась Яська.

— Нет. Она знала, что цветники всегда были маминой гордостью. Тем немногим, что ей доставляло удовольствие.

— Значит, всё-таки чувствовала… Только трактовала неправильно. Но этого мы у неё никогда не сможем спросить.

— Странно, что сидим сейчас и вообще говорим об этом, правда? — вздохнул Ларик. — Словно о чем-то постороннем, о том, что нас напрямую не касается…

— Словно это случилось не с нами? — уточнила Яська.

— Угу, — сказал Ларик и уткнулся в пустой бокал.

Поелозил соломинкой по налипшей на стенки пене и вдруг задумчиво произнёс:

— Через год эти события станут для нас, наверное, далёкими и чужими. И мы будем вспоминать только хорошее. По крайней мере, смешное.

— Например, будем издеваться над Герой, что на него напал ленивый добродушный Тумба?

— Если сможем забыть, что пёс принял первый удар на себя, послужив подопытным экземпляром для проверки отравы. Кстати, интересно, какой из своих страхов Тумба увидел, когда напал на Геру?

— Или вот… — Яська пыталась вспомнить что-нибудь весёлое, но у неё так и не получилось.

Всё ещё было грустно, и на дне души копошились остатки тревоги. Ринат висел между жизнью и смертью. Только что похоронили Аиду. Ларик до сих пор не может прикасаться к своей тату-машинке.

— Мы обязательно вспомним что-нибудь через год.

— Или пойдём в лес искать шишиг, — на полном серьёзе сказала невыносимую глупость Яська.

Ларик оторопел:

— Каких шишиг?

— Которые могут что-то знать о твоём происхождении.

Ларик хотел покрутить пальцем у виска, но вспомнил Каппу и передумал.

— Ты же всё равно вернёшься следующим летом? — больше утверждая, чем спрашивая, произнёс он.

Это было незыблемое правило. Как смена времён года. Каждое лето Яська возвращалась.

Тем более сразу после похорон обнаружилось, что Аида завещала ей всё своё имущество.

— После всего, что случилось… Я не знаю, смогу ли остановиться в этом доме. Хотя, да, хорошего в нем происходило больше, чем плохого.

Память услужливо повеяла густым запахом лопающихся о землю яблок. Смеющаяся Аида в фартуке, расшитом петухами. В хрупкой руке — большая ложка, капающая густым янтарным сиропом.

Яська подавила рыдания. Такая она, жизнь. И не поймёшь, где в ней чёрное, где белое. Кто правый, а кто — виноватый перед лицом судьбы. Всё так намешано!

— Оставь мне ключ, — решительно озвучил Ларик мысль, мгновение назад пришедшую ему в голову. — Я начну ремонт. Всё переделаю, и это будет только твой дом.

— Ага, — Яська незаметно (как ей казалось) смахнула высыхающие слезы, — по всем стенам — руны и черепа. Или чёрные квадраты, как у твоего… этого… как его…

— У Честера Ли, — догадался Ларик с полуслова. — Ты имеешь в виду «blackout»…

Он опять прищурился на заходящее солнце.

— Только нет. Обещаю: как бы мне ни хотелось внести что-то своё, я сделаю ремонт в твоём стиле. Хочешь, в стиле супер-модели?

Яська покачала головой и смущённо призналась:

— Я отклонила предложение. Знаешь, Ларик, я поняла, что мне совсем этого не хочется.

Ларик вытаращил глаза:

— А что тогда?

— Я… Я пойду в медицинский. Хочу вернуться сюда специалистом и работать с Алиной.

— В морге и с трупами⁈ — глаза Ларика уже просто вылезли из орбит.

И имени Алины он до сих пор спокойно слышать не мог. Кажется, они теперь неприятели на всю оставшуюся жизнь.

— С несчастными жертвами.

— И как ты им сможешь помочь? — язвительно спросил друг. — Жертвам-то, поди, уже вообще всё равно.

— А их близким совсем нет. Всегда нужно восстанавливать справедливость. Выявлять истинное из-под наносного. Проявлять реальность из иллюзий и галлюцинаций.

— О чём ты?

— Алина, между прочим, — Яська, несмотря на некоторую пафосность момента, рассмеялась, — обложилась психологическими книгами о фобиях. Она пытается вывести теорию, что у каждого человека есть свой пунктик, завязанный на глубинном патологическом страхе. И умение их просчитывать поможет ей в работе. Но мне кажется, она, впечатлённая этим нестандартным, с её точки зрения, преступлением, пытается найти фобию у себя. Какая-то очень личная заинтересованность в ней явно присутствует.

При упоминании об Алине Ларик сразу потерял интерес к разговору. Яська опомнилась и попыталась вернуть непринуждённую беседу в прежнее русло:

— В общем, говоря твоим языком, я научусь распознавать самый тщательно замаскированный рисунок прошлого. Мастерски выявлять любой cover up. Какая бы красивая картинка ни лакировала старую боль.

— И зачем? — в общем-то, Ларик на самом деле уже знал ответ, и вопрос прозвучал очень риторически.

Яська не ответила, но подумала о том, что тщательно спрятанное и похороненное прошлое может прорваться в любой момент. А прорвавшись, ударить по человеку и его окружению с особо жестокой силой. И чем раньше выявишь эту опасность, тем менее болезненно распрямится туго затянутая пружина.

А Ларик… Ларик хотел ещё что-то сказать, и может даже очень ехидное, но неожиданно увидел, как заходящее солнце красит выцветшие до бледной голубизны синие волосы Яськи в совершенно фантастический цвет.

— А ты красивая, Яська, — еле слышно даже для самого себя произнёс он.

Прекрасная «Мальвина» ничего не поняла. В то время как на Ларика словно упало озарение. И он понял вдруг, что перед ним сидит вовсе не боевая подруга детства, а прекрасная девушка. Гадкая ухмылка Каппы промелькнула в подсознании, но Ларик теперь ничего сделать не мог. Как-то странно у него уже застучало сердце.

«Это всё из-за мерзкого Каппы», — подумал мастер, — «Из-за того, что японское чудовище произнесло слово 'жениться».

Но Яськины глаза в один миг уже приобрели необыкновенную глубину, в которую он вдруг согласился падать до бесконечности. Ларик ещё тут же подумал, что ей об этом не скажет. По крайней мере, не сейчас. Вот, может, следующим летом… Когда она вернётся. Ведь Яська всегда возвращается.

КОНЕЦ.