Огонь занимался неторопливо, но надёжно. Это был основательный костёр, со своими характером, привычками и особенностями. Он собирался с духом, копил силы, и даже заставил поволноваться, когда казалось, что у пламени не хватит сил разгореться. Но едва налился ровным тёплым огнём, сразу успокоил приятной стабильностью. Мара, положив голову на плечо Алекса, смотрела в эту замечательную, дарующую свет субстанцию с невероятным покоем на душе. Зарево, облизывая сгущающуюся темноту, словно шептало, мягко потрескивая: «будет, всё будет…», и от этого жизнь казалась бесконечной.

— Ты чего затихла? — Алекс склонил голову, посмотрел в лицо жены, непривычно тихой и даже какой-то подозрительно покорной. — Демон Кош Мара?

Муж явно запомнил её рассказ о попутчиках.

— Ребёнок затих, значит, шкодит, — улыбнулась Мара. — Думай, что я прячу от тебя очень личные мысли.

— Преступные?

— Скорее, аморальные, — загадочно протянула она.

— В чём разница? — в голосе Алекса прорезалось неподдельное любопытство.

— В точке зрения со стороны Уголовного кодекса, — Маре стало смешно, но она сосредоточенно сохраняла серьёзный вид.

Лёгкий порыв ветра донёс запах каши с мясом, что булькала в котелке над костром. Рот наполнился слюной, и тут же из жаждущего каши желудка поднялась тошнота.

— Как я могу доверить воспитание своих будущих детей такой глубоко аморальной особе?

Мара, отгоняя дурноту, несколько раз сглотнула ставшую вязкой и густой слюну, попыталась ответить как ни в чем не бывало:

— Тогда тебе нужно бы жениться на пуританке. Только, во-первых, я не знаю, где её найти на всем постсоветском пространстве, а во-вторых, не ручаюсь за то, что в головах английских протестантов не бродит грязных мыслишек.

— Опа-на, — огорчился муж, — а я-то уже…

Тошнота не уходила. Мара не хотела портить такой замечательный вечер, поэтому изо всех сил старалась делать вид, что чувствует себя превосходно.

Алекс, узнав, что работу она так и не получила, бросил все свои дела и примчался к жене. Он всегда старался неприятные обстоятельства обернуть на пользу. Столь необходимой подработки у Мары не получилось, зато в их распоряжении оказалось несколько великолепных дней совместного отдыха. Она даже не успела расстроиться из-за отказа. Алекс не ограничился купанием в море, а, раздобыв где-то палатку, привёз Мару в горное безлюдное место. Такое прекрасное, что просто дух захватывало.

Целый день они просто валялись в густо заросшим разнотравьем поле, а под вечер Алекс затеял великолепный ужин с мясной кашей и красным вином. Несмотря на то, что каша была самая простецкая, она одуряюще пахла, доходя на костре, а вино Алекс купил хорошее, дорогое, но Маре как раз алкоголя совершенно не хотелось.

«Да что ж это такое, когда тошнота пройдёт уже?», — с раздражением подумала Мара. Всё прекрасное, окружавшее её, тонуло в подступающем нездоровье.

Кажется, Алекс о чём-то спросил, потому что она вдруг поймала на себе обеспокоенный и недоумевающий взгляд. На всякий случай улыбнулась:

— Ну да, а как же…

Хотя что — «ну да», понятия не имела. Алекс наклонился ближе и заглянул в глаза:

— Тебе плохо?

— Пустяки, — отвернулась Мара. — Наверное, от перепадов давления. Ничего, выходящего за границы нормы.

— Может, вернёмся? Пока ещё не совсем ночь? Обратно по серпантину будет в темноте ехать сложнее.

— Ну вот ещё! — Мара недовольно покачала головой. — Ни за что на свете!

— Главное, чтобы не началась гроза.

Голос Алекса опять стал шутливым:

— Иначе даже и не знаю, что с тобой делать. Шкафа-то, чтобы спрятаться, здесь нет.

Мара, разворошив плед, в который они вдвоём уютно закутались, с победоносным видом вытянула ногу с подвёрнутыми джинсами. Под отворотом показался весёлый и аккуратный маленький зонтик. Вернее, его изображение.

— У меня теперь есть защита, — похвасталась она. — Всегда со мной.

— До первого блеска молнии, — продолжал поддразнивать её Алекс.

— Зонт, между прочим, вообще в символике тату считается мощным и самым безобидным оберегом. Что бы ни случилось, он смягчает неприятности, отводит от носителя потери.

Мара повертела ногой:

— Нужно было к нему ещё крылья и сердце пририсовать. Тогда символ бы приобрёл и любовный смысл. Охраняющий наши с тобой чувства.

Алекс не стал заострять внимание на отсутствие у зонта крыльев и сердца. Он наклонился над высунутой из-под пледа ногой, и, как показалось Маре, слишком уж внимательно стал разглядывать картинку.

— Надо же, вроде бы безобидная дамская вещица, а какой острый клюв у этого зонта!

Мара хотела что-нибудь возразить и уже совсем собиралась это сделать, когда вдруг увидела татуировку под необычным углом в отблесках вечернего костра. Почему-то выглядевший весёлым ещё несколько минут назад зонтик теперь казался ей действительно немного зловещим. Тут же опять накатила тошнота.

— Всем большой привет!

От жизнерадостного женского голоса испуганно взметнулось пламя костра. Алекс вскочил на ноги. Мара пронзительно завизжала.

— Ой, ой, простите, — незнакомка вошла в освещённый круг и приветливо развела руками, — я к вам с миром.

Молодая девушка в тесных джинсах и с ярко накрашенным ртом оставалась в самом центре света, терпеливо давая время Алексу и Маре разглядеть себя.

— Боже, как вы нас напугали! — выдохнула Мара, а Алекс молча кивнул, подтверждая, что эту девушку они никак не ожидали здесь увидеть. Собственно, они никого не ожидали тут увидеть. И даже совершенно этого не хотели.

Впрочем, незнакомка, судя по выражению лица, знала это, но совсем не комплексовала из-за недовольного приёма. У неё был вид человека, который имеет право заявиться без предупреждения. По очень важному делу.

* * *

— Сейчас быстро перекусим и опять в больницу, — сказала мама, как только Гера с Тумбой занесли её сумку в дом, — я уже по дороге к Иде заехала.

— И как она? — робко спросила Яська.

Боялась новостей об Аиде.

— Мне кажется — плохо, — призналась печально мама. — Совсем ужасно. И так неожиданно.

Они пили чай с пирожками, которые мама привезла с собой. Пирожки успели остыть за время её путешествия, но всё ещё хранили дух столичного дома.

— Бедная Ида, — мама вздохнула и рассеянно потрепала Тумбу по голове. Псу это понравилось, и он застыл на месте, надеясь на продолжение. — Как пошла её жизнь под откос с самого начала, так и не даёт судьба передышки.

Яська замерла с куском откушенного пирога во рту.

— О чём ты? Почему под откос? Аида до сих пор выглядела вполне спокойной и беззаботной. Если не считать этих последних дней.

Мама продолжала задумчиво гладить Тумбу, который, поверив в свою счастливую звезду и обнаглев от этого, уставился на пирог в Яськиной руке.

— Я никогда не говорила тебе, Ида категорически не хотела, чтобы окружающие знали. Она просто пыталась выжить после того, что случилось.

— А что случилось-то? — влез не очень воспитанно Гера.

Яська на него шикнула, но мама ответила:

— На её глазах погибли маленький сын и любимый муж. Тимоше чуть больше года было, он только на ножки начал вставать.

Яська удивилась и расстроилась одновременно. Она каждое лето приезжала к Аиде, жила с ней бок о бок несколько месяцев, они вместе смеялись над общими шутками и забавными ситуациями, вели долгие интересные разговоры по вечерам. И Яська ничего не знала. Не замечала, думать не думала.

— Она мужественная, Ида. — сказала мама, и Яська увидела, что глаза её влажно заблестели. — Боролась с судьбой, как могла. Отрешилась от прежнего, бросила работу, дом, уехала из города, полностью всё поменяла в своей жизни. Видно, до конца так и не смогла, догнала её эта катастрофа, подкосила, когда она совсем и не ожидала. Что-то в голове у неё тронулось, поехало…

— Почему же сюда переехала? — спросила Яська.

— Наверное, это самая большая её ошибка. Именно где-то здесь, в горах, погибли её родные. С одной стороны, она хотела забыть всё, что напоминало о трагедии, с другой, её тянуло именно к этому месту. Такое вот противоречие. Наверное, губительное. Я пыталась отговорить: в нашем городе у неё оставались друзья, любимая работа, наука, где ей прочили большое будущее. Но что я могла поделать? Так она решила, а характер у Иды всегда был железный.

— А что…

Яська проглотила ком в горле, который появился вместе с невыносимой до слез жалостью к Аиде.

— А что случилось с её мужем и сыном?

— Они поехали в какой-то продвинутый лагерь для родителей с маленькими детьми. Что-то вроде «Дикие младенцы». Я не помню сейчас точно. Тогда узнала, что у меня будешь ты, и остальное уже не имело значения. Основная суть лагеря — полное погружение малышей вместе с родителями в естественную природную среду. Это было модно. Звенящие кедры и все такое. Палатки, горы, реки, еда на костре и много-много естественной природной среды. Поехали семей пять-семь, все с детьми от шести месяцев до трёх лет. На место, где они разбили лагерь, сошёл оползень. Олег, муж Аиды, и Тимоша погибли.

— А остальные?

— Не знаю, — вздохнула мама. — Меня тогда только состояние Аиды волновало. А потом… Двадцать пять лет прошло.

* * *

Мара слушала Алину и ловила себя на мысли, что ей хочется спрятаться от этого рассказа.

— Вы же были в том палаточном лагере?

Мара кивнула.

— Я, конечно, совершенно не помню, но папа рассказывал. Настоящий кошмар! И вы говорите, что люди в поезде… Валентин, Даня… Мы когда-то младенцами побывали вместе в этой катастрофе?

Алина кивнула.

— Пятеро. Всего собралось шесть семей, я подняла архивы. Один мальчик погиб. Сын…

— Ады? — вздрогнула Мара.

— Аиды, — Алина достала фотографию женщины.

Мара кивнула, она уже знала, кого именно увидит на фото. «Очная ставка» являлась просто формальностью.

— Она и в самом деле очень красивая. Не спрячешь. Я ещё все время испытывала ощущение какой-то неловкости. Чувствовала: что-то не то. Ада на самом деле была гораздо моложе, чем пыталась казаться. Для женщины это совершенно ненормально. Зачем ей?

— Насколько я понимаю, она следила издалека за каждым из вас и потихоньку сходила с ума. Разум никак не мог принять то обстоятельство, что сын погиб. Считал это несправедливым. Или никто, или все сразу. Наверное, ей казалось, что мальчику на том свете холодно и одиноко. И воспринимала оставшихся в живых, как предателей, бросивших её малыша одного. Ну это я так думаю. Кто может сказать, что у Аделаиды происходило в голове? Но она точно знала: у каждого из вас после катастрофы остался неизгладимый след в психике.

— Фобия одиночества, паническая боязнь острых предметов, — вспоминала Мара своих попутчиков по поезду.

— Ну да, — кивнула Алина. — Она подготовила всё, чтобы собрать всех вместе и внушить мысль, что нужно прийти в салон к её соседу и сделать себе татуировку-оберег. В прошлом талантливый химик, сложила галлюциногенную композицию и смогла подменить бутылки с чернилами в салоне. Влезть ночью в окно никак не защищённого дома не составило труда. Надо сказать, что у Аделаиды и в самом деле блестящий ум. Пару компонентов, введённых в состав ангельской пыли, наши лаборанты так и не смогли распознать. Хотя… Свидетели говорят, что видели её несколько раз в легендарном Покое херувимов. Ну, то самое место, где по слухам обитают души младенцев. И где… В общем, это то самое ущелье, в котором, по стечению обстоятельств, и стоял ваш лагерь. Может она убивалась по сыну, а может… Говорят, этой весной Аделаида что-то там выкапывала, собирала. Мне кажется, эссенцию каких-нибудь растений она могла добавить в формулу наркотика.

— Но это же… — Мара не могла прийти в себя от изумления. Она даже забыла про тошноту. — Невероятная вера в судьбу! Мы могли бы не собраться в одном вагоне, проигнорировать приглашение на работу. Пропустить мимо ушей её рассказ про обереги. А если и поверить, то пойти не к этому татуировщику, а к другому. У плана Ады одни сплошные дыры…

— Однако он сработал, — подвела решительную черту под сказанным Алина. — И, насколько я понимаю, именно так, как она замышляла. Может, судьба почему-то помогает сумасшедшим. Я не знаю. Только план сработал. Словно какая-то сверхсила вела руку преступницы.

— Столько людей погибли, даже не подозревая причину своего преждевременного ухода. Не догадываясь о ненависти, которую вызывали невинные и тоже пострадавшие малыши…

— Я не думаю, что она вас ненавидела, — вздохнула Алина. — Скорее, считала себя инструментом восстановления справедливости в руках судьбы. И, как любая мать, хотела, чтобы её ребёнку было хорошо. В бреду Аделаида говорила о какой-то свадьбе. Наверное, она вас прочитала на место потусторонней невестки. Вроде как двадцать пять лет назад с вашим отцом об этом договорилась.

Мара почувствовала загробный холод, пробежавший по позвоночнику. Дыхание смерти. Только сейчас она поняла, что означает это заезженное сочетание.

— Я, конечно, сочувствую матери, потерявшей ребёнка, но разве можно оставить это все просто так?

Алина печально развела руками:

— Она уже наказала и себя тоже. Последняя татуировка, которую сделал Илларион отравленными чернилами, — на её коже.

— О, боже! Она… сама? Зная… и… сама?

— Да. Сейчас она умирает в жутких мучениях. Поэтому я прошу вас срочно поехать со мной. Ничего странного не чувствуете?

Мара задумалась:

— Я… Слушайте, а сейчас… Мы сейчас не на этом же месте находимся? Я как-то действительно странно себя чувствую. Мне кажется, что это случилось именно здесь.

— Нет, нет, — слишком поспешно сказала Алина.

Но Маре этого «нет» оказалось вполне достаточно, она не стала вникать в подробности.

А Алина подумала… Подумала, что только истерик ей сейчас не хватало.

— Но получается, — мысли Мары метались от одного факта к другому, — что детей изначально должно быть семь. Погибший мальчик и нас… Нас собралось шестеро в вагоне.

— Карен оказался в вашей компании случайно. Его семьи не было в том лагере. Странно, конечно, что у него тоже нашлась фобия. И я, расследуя эту историю, всё больше прихожу к выводу, что, очевидно, нет человека без навязчивых страхов. И каждый — индивидуален. Отпечаток личности, по которому можно предположить её прошлое.

Алина грустно усмехнулась.

— А теперь поехали. Прошу вас, Мара. На оставшиеся вопросы могу ответить по пути. Яд уже, по всей видимости, бродит по вашему организму. И, как это ни цинично звучит, вы — пока единственный оставшийся в живых пострадавший. И очень нужны мне.

Мара вдруг радостно улыбнулась:

— Нет, яд не ходит. По крайней мере, от татуировки.

— Но, — Алина кивнула на красочное изображение зонтика, мелькающее на щиколотке у подвёрнутых джинсов «потерпевшей». — Вы же…

Мара засмеялась.

— Что вы! Это наклейка. Мне нельзя татуировку. Мы, — она кивнула на Алекса, тревожно наблюдающего за их разговором издалека, — ждём ребёнка.

И Мара бросилась в кусты, не в силах больше сдерживать тошноту, вызванную токсикозом. Она переживала третий месяц беременности.