Несмотря на широкую дверь: в проёме без труда разворачивалась каталка с пациентом, в палату Яська протиснулась боком. Настолько ей было жутко перед встречей с Аидой, что она вся скукожилась невнятной закорючкой.

Очутившись на месте, Яська вздохнула с облегчением. В палате она оказалась не одна, у кровати Аиды скорчилась поникшая фигура. Яська узнала старого друга и поклонника тётки Артура Борисовича, директора санатория. Даже на расстоянии чувствовалось, что он вне себя от горя.

— Уже сутки так сидит, — шепнула доверительно за спиной медсестра. — А она бредит, бредит… Жуткие вещи говорит, а он всё слушает.

Яська подошла поближе, стесняясь, положила руку на плечо посетителя. Наверное, общие переживания за Аиду их так сблизили, что этот жест показался не только не бесцеремонным, но даже необходимым.

— Артур Борисович!

Он вздрогнул, словно очнулся от сна, медленно повернулся. Глаза у старинного друга Аиды воспалились и опухли, белки прорезала кровавая сетка лопнувших капилляров. Рассеянно кивнул девушке и опять уставился на страшную беспамятную старуху, в которую превратилась в считанные мгновения тётка. В его взгляде было столько нежности, что Яська поняла: он видит Аиду совершенно другими глазами, внутренним зрением. И не замечает, что она напоминает подсохшую мумию. Словно Аида бежала по какому-то важному делу, питая жизненными соками необходимость его завершить, и вдруг, добившись своего, резко остановилась, выжатая до капли. Рухнула, как подкошенная, разом израсходовав запасы энергии, которая даётся человеческому существу на все годы жизни.

— Что мне делать, если её не станет? — словно в никуда сказал Артур Борисович.

Он не смотрел ни на Яську, ни на застывшую на пороге медсестру. Спрашивал кого-то незримого, но ощутимо нависшего над больницей, над палатой, над Аидой бескрайней философской пустотой.

Яська не совсем понимала и принимала такую пожилую любовь, ей всегда казалось, что страсть — это для тех, кто в состоянии танцевать и целоваться всю ночь, а утром, брызнув в лицо воды, отправиться в институт. Впервые в жизни её пронзило понимание: любовь может быть навсегда. И это тяжёлое бремя и величайшее счастье одновременно.

У кровати умирающей тётки Яська словно прикоснулась к какой-то острой грани мироздания и на секунду почувствовала, как в этой жизни всё устроено. Впрочем, за моментом озарения тут же пришло его полное забвение.

Аида слабо пошевелилась и вдруг резко схватила Яську за руку, не открывая глаз. Начала быстро и словно в бреду проговаривать, вместе с тем чеканя каждое слово:

— Шестеро одного не ждут, седьмого не ждут. Пятеро круг замкнут, он будет крут. Он пятерых подождёт, сладок небесный мёд. Солнце на запад встаёт, каждого страх убьёт.

Девушка оглянулась на Артура Борисовича, затем посмотрела на медсестру. Та кивнула:

— Вот так всё время. Говорит и говорит. Что-то эдакое… Странное…

— Она бредит? — спросила Яська.

— Наверняка, — медсестра пожала плечами, — под завязку галлюциногенами накачена была… Фенциклидин… Промывали, конечно, но львиная доля успела всосаться.

Аида всё сильнее и сильнее сжимала Яськину руку. Прозрачные гибкие трубочки, ведущие к капельнице, дёргались и дрожали. Девушке стало больно от этого бредового рукопожатия, но она не вырывалась. Казалось, что Аида пытается выкарабкаться из ниоткуда, вцепившись в чужую тёплую ладонь.

— Эни, бэни, рики, таки, — вдруг тётка сменила тон, забормотала курлыкающе, словно говорила с младенцем. — Тимоша большой уже, Тимоша может сам дойти до кроватки. Спать хочешь? Буль-буль, буль, кораки-шмаки. Есть будешь? Сыночка мой, милый мой. На царство венчанный, можешь теперь облака руками раздвинуть? Горы остановить можешь? Пятерых к тебе отправляю, столбы отправляю, мир подпереть. Пятеро по краям, звезду держат, двое — посередине. Тимоша и невеста посередине. Нет страхов больше. Нет страхов. Только счастье, только свадьба.

— О чём это она? — Яська растерянно обратилась к Артуру Борисовичу.

Сестра вышла из палаты, а директор, как и следовало ожидать, ничего не ответил. Наверное, и не услышал.

— Я маме позвонила, она вылетает, — зачем-то добавила Яська, уставившись в тяжело повисший над кистями рук затылок. — Мама моя… Они лучшими подругами всю жизнь были.

Удивительно, но на эту её фразу Артур Борисович отреагировал. Приподнял глаза, посмотрел из-под нависших век:

— Хорошо. Хорошо, деточка…

Яська тихонько вышла из палаты и направилась искать лечащего врача. Вслед ей неслось протяжным бредом:

— Поток дорогу открыл. Время ушло, бесконечность за собой потянуло. Пространство на одиночество замкнулось. Крест всем им путь прорежет. Боли не будет скоро, тоски не будет. Невесту жди…

Яська думала о том, что ей необходимо найти Ларика.

* * *

Каким бы странным это не казалось в нынешней ситуации, но, вернувшись, Яська принялась за уборку. Одна из немногих её полезных особенностей: когда что-то путалось в голове, она начинала упорядочивать мир вокруг себя. Постепенно привычные действия уравновешивали мысли. А вернее, приводили к пониманию, что всё как-нибудь обойдётся.

Никакая ситуация не может застыть в пространстве и времени навечно. Значит, нужно просто успокоиться. А лучше всего, подождать, что-то при этом делая. Желательно, полезное. Например, оттирать с подоконника тёмное пятно неизвестного происхождения.

Судя по всему, грязь недавно пытались замыть, но халтурно, впопыхах. Яська удивилась: Аида никогда не была небрежной. Видимо, тётка накануне уже чувствовала себя плохо, что-то просыпала или пролила, а сил — как следует убрать за собой — не оставалось.

Телефонный звонок разорвал сосредоточенную на уборке тишину. Хоть Яська ежесекундно ждала каких-то событий, всё равно вздрогнула. И прежде, чем взять мобильный, она перекрестилась: новости могли быть только плохие или очень плохие. Жест, лишённый логики, так как не мог повлиять на случившееся. Тот, кто звонил, уже явно знал, что скажет.

В мобильнике раздался сначала какой-то потусторонний треск, вызвавший у Яськи мысли об инфернальности происходящего, затем пробился расстроенный женский голос:

— Вы просили позвонить. Что-то знаете, да? Мне нужно понять, в чём дело…

Яська посмотрела на номер. Незнакомый…

— Вы о чём? И кто вы? — удивилась она.

— Извините, я сейчас сама не своя. Вас беспокоит жена Рината, Татьяна. Вы нам звонили вчера. Ринат в коме. Врачи говорят сложная интоксикация организма. Я не знаю, придёт ли он в себя. Вы же… Вы же сейчас в том городе, да? Подруга татуировщика? Скажите, что это… Мне необходимо знать, чем его отравили. И кто. Кому это было нужно?

Яське показалось, что жена Рината еле сдерживает рыдания. Голос звучал гулко и зажато. Словно кто-то из последних сил пытался пропихнуть дыхание через тонкую ниточку, ненадёжно связывающую их сейчас.

— В его организме нашли большую долю фенциклидина. Я не знаю… не знаю. Что это такое, откуда в организме Рината. Они говорят: передозировка наркотиком… Муж и наркотики? Полный бред! И мне не к кому больше обратиться.

Яське очень хотелось помочь сдерживающей рыдания женщине, но она не знала: как?

— Вы… Вы…

Больше ничего сказать и не могла.

— Вы говорили о чернилах для татуажа, — продолжала незнакомая Татьяна. — Ринат принимает антидепрессанты, у него нервное заболевание. Может, это как-то повлияло, может, состав оказался несовместимым? Врачи говорят, что ничего подобного, но я думаю, может, дело в этом? Просто случайность. Мне хочется верить, что случайность. У него были галлюцинации. Казалось, татуировка разрезает его на части.

— А что именно там наколото? Какая татуировка? — перебила Яська собеседницу.

— Крест. Крест в круге. Ему казалось, что…

Как-то вдруг Татьяну словно прорвало, сдержанность оставила, и она начала совершенно незнакомой Яське рассказывать всю их жизнь с Ринатом. Наверное, ей не с кем было поговорить.

Из потока обрушившихся слов Яська выхватила самую важную, по её мнению, информацию. Ринат договорился с Лариком, что тот сделает ему тату, когда клиент до беспамятства напьётся. Совершенно против правил мастера, он никогда не работал с клиентами, которые приходили даже просто немного навеселе.

С какой стати Ларик согласился? И…

Кто это скрипнул калиткой во дворе?

* * *

Тумба медленно, но шёл на поправку. Гера с удовольствием отмечал, что с каждым днём в глазах пса всё яснее появляется былой интерес к жизни, нос становится всё влажнее и любопытнее, а шерсть — шелковистей. Тумба уже вовсю вилял хвостом, когда Гера приходил домой, но не лаял, вёл себя неслышно. Умное лохматое существо понимало, что раскрыть своё присутствие в доме чревато изгнанием.

Гера и так каждый день встречал с тревогой, но бабушка почему-то до сих пор не обнаружила несанкционированного постояльца в доме. Это было чудо, и парень воспринимал его ни больше ни меньше как знак судьбы.

А пёс не переставал удивлять и восхищать. Например, он научился быстро и бесшумно прятаться под кровать, только услышав шаги в коридоре. Сидел там тихо-тихо, кажется, даже не дышал. Что касается туалета, Тумба оказался так же на редкость терпелив и всегда дожидался Гериного прихода. Под покровом ночи они оба-двое вылазили в окно и совершали бесшумный променад по тёмному двору, совмещая приятное с полезным. В смысле необходимое с ещё более необходимым.

— Ты, Тумба, хороший пёс, — не забывал Гера хвалить друга, подсыпая в миску собачьего корма.

Тумба тыкался ему в ладонь влажным носом, с благодарностью подставлял лохматую ушастую голову под локоть.

— Что же это случилось с тобой-то?

Пёс виновато оправдывался, тихонько повизгивая.

— А дальше? — вздыхал Гера, задумчиво перебирая мягкую шерсть. — Куда я теперь тебя могу определить?

В глубине души он уже решил, что делать. Только никак не мог собраться с духом попросить Ларика приютить опального пса. Всё искал самые убедительные доводы и даже приготовил целую пламенную речь, в которую каждый день вносил всё новые и новые аргументы.

Решимость Геры достигла наивысшей точки в тот вечер, когда бабушка заявила о грядущей генеральной уборке. Это означало, что в доме всё перевернётся вверх дном, и тайна собачьего существования обязательно откроется.

— Ты, Тумба, только посмотри на Ларика этим своим печальным взглядом и слабо помаши хвостом, — он давал псу последние наставления перед тщательно продуманной операцией. — Ну так, как ты умеешь. Выразительно.

Гера был убеждён, что только взглянув в умные глаза Тумбы, Ларик уж точно не сможет им отказать. Ни самим глазам, ни другу с неприкаянной собакой.

Но эту парочку у Лариковой ограды ждал неприятный сюрприз. Дом оказался безжизненным и тщательно закупоренным. Так не закрывают двери и окна, когда на минутку выбегают за хлебом. И лениво собираясь пару часиков позагорать, не запечатывают ставни на шпингалеты.

Веранду замело мелким мусором. Его оказалось достаточно, чтобы понять: никто не входил и не выходил за порог уже давно. Не меньше суток стоял дом одиноким и покинутым. Странно.

Гера, из-за личных переживаний упустивший большую часть происходящего в жизни его друзей, переглянулся с Тумбой. Они только кратко посмотрели друг другу в глаза и отправились в дом напротив. О последних событиях могла знать Яська.

Она вышла на крыльцо. В лучах ярко заходящего солнца сначала не разглядела, кто такой жизнерадостный приветливо машет руками на ходу. Прищурилась, потёрла глаза, увидела живописную группу — мальчика с собакой — и моментально всё поняла.

— Гера, нет! — вместо приветствия прокричала она. — Сразу — нет!

— Ну чего ты так прямо с порога…

— У меня тётка при смерти в больнице, мне не до устройства судьбы твоего пса.

Тумба посмотрел на неё из-под серой кудлатой чёлки с мягкой укоризной, но Яська была непреклонна.

— Где Ларик — непонятно, Аида после его «работы» на пороге смерти, четверо клиентов уже мертвы, ещё один в коме, я маму жду, она вылетела… И каким рейсом, не сказала, даже встретить не могу. Я не знаю, когда мама здесь будет. А ты со своей собакой…

— А где Ларик? — Гера словно пропустил мимо ушей всю её жёсткую, но справедливую тираду.

— Исчез, — уже спокойнее ответила Яська. — Понятия не имею. И никто не имеет.

— А-а-а, — Гера задумался. — Он мне очень нужен.

— Представь себе, — ехидно заметила девушка, — не только тебе он нужен. Вот полиция им тоже интересуется.

— Всё так серьёзно?

— Ты не слышал, что я секунду назад сказала? И как думаешь, не будут ли им после всего этого интересоваться соответствующие органы?

— В самом деле интересуешься или издеваешься? — не понял Гера. — Ой, Тумба, ты чего?

Они не заметили, когда у пса поднялась на загривке шерсть. Тумба скалил зубы и предупреждающе порыкивал в сторону сада. Его агрессивное внимание адресовалось яблоням, наклонившимся над ковром из переспелок, которые так и не успели стать золотистым сидром.

— Слышишь, как твоя собака рычит? Грозно и страшно. Тем более я не могу её взять. Он, похоже, всё ещё немного бешеный. Как минимум — не совсем адекватный.

Гера с досадой посмотрел на Тумбу, который не выдержал роль воспитанного пса из приличной семьи. Потом вернулся к Яське:

— Да подожди ты, не горячись. Во-первых, я собирался его временно не у тебя, а у Ларика устроить. А во-вторых, это на него совсем не похоже. Там что-то…

Он уставился на деревья, которые вызвали столь бурную реакцию Тумбы.

— Там что-то не так…

Яська вздохнула от Гериной непонятливости.

— Ну что ещё? Что там может быть не так? В яблонях?

Гера продолжал попытки разглядеть что-нибудь подозрительное в тени густых крон.

— Может, кто-то на дерево забрался?

— И притаился? — хихикнула Яська.

Получилось как-то нервно. Всё-таки психика у неё в последнее время расшаталась.

— Яблочный ниндзя?

Гера шумно сглотнул.

— Тумба! — твёрдо сказал он собаке. — Ищи!

Умный пёс словно ждал этой команды. Он, пронзительно лая и отчаянно крутя хвостом, бросился к яблоням. Однако, вопреки ожиданиям Яськи, Тумба не стал выискивать затаившегося на дереве недоброжелателя, а быстро заработал лапами, разбрасывая в разные стороны яблоки с отбитыми и чуть забродившими боками.

С таким усердием, словно ему до смерти надоел этот южный приморский городок, и пёс отчаянно стремился прорыть земной шар насквозь, чтобы выйти в каком-нибудь более подходящем ему месте. Может, на Кубе? На берегу океана, говорят, неплохо. Хотя зачем собаке Куба? И океан? Собаке нужно счастье здесь и сейчас. Разве псы могут мечтать о дальних странах и сожалеть об упущенных возможностях?

Гера и Яська бросились к Тумбе, заинтересованные настолько, что тут же забыли о недавнем страхе.

— Наверное, зарытую кость почуял, — предположил Гера.

— С какой стати в нашем саду будут храниться кости? — усомнилась Яська. — Кто бы их стал зарывать? И чего он тогда рычит? На кость, да?

Гера пожал плечами, расписываясь в беспомощности, и они продолжили наблюдать за Тумбой. Он же неистово разгребал землю, не переставая рявкать и повизгивать. Мелькали лапы, и вокруг пса клубился небольшой пыльный цунами, вызванный стремлением добраться до истины, затаённой в недрах.

— Тумба, Тумба, — тщетно взывал к самозабвенному копателю Гера.

Но тот не обращал на него никакого внимания, пока что-то не показалось из-под земли. Только тогда судорожное мелькание лап прекратилось, и пёс замер, оскалившись. Обернулся на Геру. Шерсть у Тумбы на загривке все ещё стояла дыбом.

Друзья подошли ближе.

— Ох, ты ж! — произнёс Гера.

Наверное, присутствие Яськи не позволило ему сказать именно то, что хотелось, а больше слов у него не было. Среди лопнувших яблок и комьев земли валялись бутылки из-под чернил для татуажа. Некоторые, потревоженные собачьими лапами, отлетели в сторону, но большинство небольшой кучкой виднелись на дне разрытой Тумбой ямки. Окружённые какими-то мелкими черепками, в которых Яська смутно узнавала горшочки из-под любимых Аидой сорняков.

— Это… как? — Яська уставилась на странное захоронение бутылок, тюбиков и острых осколков керамики.

— Это… кто? — второй вопрос стремительно возник вслед за первым.

Гера присел на корточки и протянул руку к ближайшему пыльному артефакту.

— Стой, — закричала девушка. — Не надо! Это, наверное, те самые. Которые с прахом херувимов.

— С каким прахом? — Гера ещё не закончил фразы, как быстро одёрнул руку и даже для надёжности спрятал за спину. — Кого — прахом?

Яська мысленно ударила себя по губам за то, что выдала лишнее. Эксперт не брала с неё обещание никому ничего не говорить, но это подразумевалось априори.

— В общем, просто не трогай. И всё.

— А что с ними делать? — удивился Гера. — Любоваться? Смотри, их совсем недавно закопали.

— Надо сказать Алине, — Яська потянулась в карман за телефоном. Она тут же подумала странную, ничем не подкреплённую мысль: «Ведь, наверное, никто, кроме Аиды не мог… Или кто-то ещё мог?»

В этот момент со стороны калитки послышался крик.

— Яся! Ясмина! — голос был нежным и женским.

Яська обрадовано выдохнула:

— Мама! Наконец-то!

И все они — Яська, Гера и Тумба, оглядывающийся на раскопанный клад сомнительного свойства, — побежали встречать Яськину маму.