Яська наконец-то взялась за дело, которым хотела заняться уже давно. Накануне она вспомнила, как в одном детективном фильме следователь рисовал на большом листе схему преступления, включая в неё все новых и новых участников.

В её голове всё уже окончательно запуталось от поступающих вводных, и Яська решила, что этот метод для приведения в порядок информации очень даже неплох. Она взяла с веранды уже ненужный кусок старого картона, которым Аида прикрывала свои драгоценные сорняки от палящих лучей солнца, и написала на нём фломастером: «Ларик». Потом от имени подрисовала несколько стрелочек, под каждой подписав шестерых клиентов мастера. «Ларик» стал похож на солнце, обрамлённое кривоватыми протуберанцами.

Яська полюбовалась на получившуюся картину и подписала рядом с Лариком Геру, а в число жертв внесла ещё и Тумбу. Гера сказал, что пса, похоже, отравили, значит, внезапно взбесившаяся собака оказалась невольной участницей событий. Если кто-то специально испортил чернила для татуажа, он вполне мог испытать препарат на Тумбе, который постоянно тынялся в Лариковом дворе.

Придя в восторг от своего вдруг открывшегося таланта к дедуктивному мышлению, Яська застряла. А когда поняла, что уже целый час угрюмо и безрезультатно взирает на всю ту же картину с известными ей лицами и даже одной мордой, новоиспечённая сыщица решила отложить картонку. До момента, когда снизойдёт очередное озарение. Тем более что она, погрузившись в размышления, потеряла счёт времени и теперь опаздывала на встречу с Алиной, которая в конце концов согласилась помочь ей с покраской волос.

— Я думаю, можем попробовать покрасить сами, — сказала Алина. — Всё равно уже хуже не будет.

Яська, твёрдо решив избавиться от голубого сияния, притягивающего недоуменные взоры к её голове, даже немного волновалась, предвкушая предстоящие перемены. И ещё раздумывала о степени своей безалаберности: она не предупредила Аиду, что сегодня в доме ожидается новый человек. И не мимоходом, проведать больного, а в самые настоящие гости. Ну и по делу.

Девушка знала, что тётка не будет иметь ничего против визита порядочной барышни в свой дом. Но почему-то ей не хотелось, чтобы Алина встретилась с Аидой. На уровне интуиции она не ждала от этих встреч ничего хорошего. Они обе — Алина и Аида — просто замечательные в Яськином представлении, но совершенно не монтировались друг с другом. Не сочетались. Как…

«Вода и масло», — подумала Яська.

Или как селёдка с молоком. Можно, конечно, попробовать, но зачем, если результат предсказуем и не обещает ничего хорошего?

Факты говорили сами за себя. Алина вызвала своими подколками раздражение Ларика. Позволила за собой ухаживать, а потом круто дала от ворот поворот Гере. Кажется, из всего их окружения эксперт сейчас нравилась только Яське. И она представления не имела, какая ситуация может возникнуть, если неуживчивая правнучка ведьмака столкнётся с Аидой.

В придачу ко всему прочему Алина попросила зайти за ней вечером в морг. Это не показалось Яське хорошей идеей. Она не стала спорить, но вся сжалась внутри, представляя, как пойдёт туда и что может увидеть.

Только вот приглашение было озвучено, и идти на попятную уже поздно.

Но, на счастье, Алина быстро передумала (наверное, Яська слишком красноречиво промолчала) и предложила встретиться в кафе за углом. Уже легче…

Яська, не сильно-то заморачиваясь, заскочила в ближайший косметический маркет за краской и отправилась в условленное место. Кафешка оказалась точь-в-точь как она представляла в их первую встречу, когда ей захотелось дружить с Алиной. И даже эти самые граммофончики, про которые она опять забыла — как называются, обвивали летнюю веранду с ажурными столиками. За тем исключением, что подруги не стали беззаботно щебетать о девичьих приятных делах за чашкой кофе, а отправились красить Яську.

Аида не ночевала сегодня дома, это Яська знала точно. Она думала, что тётка появится за время её отсутствия, но, судя по всему, Аида так и не заходила.

«И где она опять шляется?», — Яське стало смешно. Потому что ситуация должна выглядеть наоборот. В силу возраста это она обязана гулять по ночам, а тётка ломать голову, где девушка с голубыми волосами шляется. Но Аида и в самом деле была совсем необычной взрослой.

Алина, войдя в комнату, с насмешливым прищуром уставилась на кусок картона, испещрённый знаками, затем перевела этот свой прищуренный взгляд на сине-буйную голову Яськи. Пользуясь моментом, девушка как бы ненароком уронила картонку и принялась ногой запихивать её под кровать.

— Слушай, — сказала эксперт, безучастно и бессмысленно перебирая в ладонях тюбик с краской для волос.

Кажется, она несколько раз собиралась что-то сообщить Яське, ещё с момента их встречи в кафе. Но передумывала, а сейчас вот решилась.

— Я тут порылась в архивах и узнала кое-что… Твоя тётя…

Из комнаты Аиды раздался треск. Девушки разом вздрогнули. Они не слышали, когда та вернулась. Они вообще не слышали, чтобы кто-нибудь заходил.

* * *

Но Аида вовсе и не стремилась проникнуть незаметно в свой собственный дом. И уж тем более кого-то пугать. Ей, честно говоря, было совершенно плевать, что творится вокруг.

Действительно важное, неизмеримое со всем остальным, происходило сейчас в ней самой. Аида слушала, как оно, это главное, зарождается острыми покалываниями. И ждала. Безумно надеялась, что боль, мучающая её уже несколько десятилетий, наконец-то затихнет.

С хрупкого плеча, спускаясь ниже лопаток, шла воспалённая краснота. Из тревожно-багровой опухоли на Демира смотрел лик бого-зверя. Чем-то смутно похожего на него самого. Как они звали это? Анубис?

Де-Мир-Дже слышал о нём, но ни разу не встречал. Да и как бы мог? Он был привязан к этому побережью, ничтожный в глазах высших, не прошедший испытания и наказанный за страх архонт. Всё, что он видел и слышал, сосредоточилось на небольшом пятачке земли, которую когда-то владетельный князь считал своей. Так и остался на веки вечные призрачным жрецом. Распорядителем жертвенных свадеб.

Демир рыкнул негромко. Люди… Они больше знают о богах чужеродных, чем о тех, кто всё ещё держит землю, на которой эти неблагодарные червяки живут. Забывшие и древних богов, и тех, что пришли следом. Выплясывающие на костях, каркасе мира. Глупые и жалкие.

Не ведающие, что такое настоящая жажда. Настоящая страсть.

Де-Мир-Дже ясно услышал: в саду с ветки сорвалось яблоко. Для него — последнее. Он чувствовал, как перекручивается ставший хрупким черенок, как надламывается его сухой хвостик, как приближается высушенная летним зноем земля. Распорядитель жертвенных свадеб падал этим яблоком, и знал, что ударом налитого бока отлетит в блаженное и невыносимое одновременно бытие.

Демир обхватил чужими руками чужое тело, которое так недолго принадлежало ему, и тихо завыл.

Саднило горло с непонятным першением. Плечо выворачивало опухолью. Аида знала, что будет физически тяжело. Невыносимо. Но она надеялась: именно эта телесная мука перекроет самую страшную боль, которая делала адом её земное существование.

Кто-то бы сказал, что это болит душа. Больше Аиде ничего в голову не приходило. Только она знала чётко: нет, не душа. Душа может ныть, но не разрывать ржавыми крюками живую плоть изнутри. Это другое… Другое…

И на всю жизнь — и эту, и за гранью… Каждая мелочь, каждое слово, впечатанное в боль.

Весело верещала тупая дура: «О, мы непременно должны встречаться и в городе! У нас столько общего! Мы просто сказочно понимаем друг друга». И Олежка, кретин незабвенный, кивал радостно головой и вторил: «Конечно, конечно! У вас же такая чудесная невеста для нашего богатыря подрастает». Сватал Олежка маленького сына, не подозревая, что через несколько часов…

— Да, — хрипло захохотала Аида, глядя в зеркало на седую, всклокоченную женщину с набрякшими от бессонной ночи веками, — мы непременно будет встречаться потом, и станем лучшими друзьями! Суки, уроды, гады!

Она опять захохотала, смех рвался на клочья, переходил в зловещее карканье. Перепуганная Яська возникла на пороге комнаты, и застыла, словно заколдованная этим безумным клокотанием:

— Аида, что с вами?

От испуга и неожиданности перешла вдруг на «вы». Абсолютно нагая старуха повернулась к Яське, и девушка увидела, что все её плечо покрывает свежая, воспалённая татуировка.

— Мы будем встречаться, непременно. На том свете. Вы там все встретитесь. И Тимошка давно ждёт.

Яська зажала руками рот, чтобы не кричать. С плеча сползающей на пол Аиды смотрел Бог с головой шакала.

— Тётя, нет! Только не это! Зачем⁈

Анубис гордо и презрительно повернул голову в профиль, чуть удостаивая Яську взгляда вытянутых к вискам древних божественных глаз. Конечно, виной всему была опухшая на месте проколов загоревшая кожа, красная и золотистая одновременно, но на секунду Яське показалось, что от изображения исходит сияние. А потом она уже вообще не думала, потому что тётка вдруг всем телом рухнула на пол и забилась в припадке.

Это было жутко, и девушка застыла на месте, не соображая, что Аида нуждается в помощи.

Впрочем, кто-кто, а Алина, появившаяся следом на пороге, мгновенно поняла ситуацию. Она кинулась к тётке, колотившейся всем телом о пол:

— Похоже, эпилептический припадок! Яська, вызывай скорую… Быстрее…

— Аида, Аида, — забормотала Яська, падая на колени перед тёткой, у которой уже закатывались глаза. И зачем-то глупо спросила. — Тебе совсем плохо?

Ясно же, что та её не слышит.

— Яська, скорую, — уже грозно закричала Алина.

Швырнув в остолбеневшую подругу мобильным телефоном, обвела взглядом незнакомую комнату, соображая, что можно запихнуть Аиде в рот. Это действительно было похоже на эпилептический припадок, и первым делом, нужно проследить, чтобы пострадавшая не прокусила себе язык.

Яська опомнилась, судорожно принялась тыкать в экран мобильника. Аида то мелко тряслась, то крупно дрожала, продолжая невнятно бормотать. Словно кто-то другой из сжимающегося в судорогах тела вещал монотонным голосом:

— Сначала страх убьёт надежду, потом убьёт сам себя. Он всегда убивает сам себя от горя, что уничтожил надежду. Не будет ни надежды, ни страха. Друзья идут, все придут. Невеста придёт, одиночество уйдёт. Мама спешит, всех рассмешит…

Аида внезапно перестала колотиться, успокоилась, посмотрела Яське в глаза пронзительным, на удивление спокойным взглядом и ясно произнесла:

— Он ушёл. Тот, кого, оказывается, звали Да-Мир-Дже. Он так всё время надеялся, что она придёт защитить, укрыть, и он поймает, и уже не отпустит птицу… Не нашёл седьмого. Свадьба не состоялась, древние не насытились до конца. Сон их будет тревожным, и проснутся прежде времени и очень злыми. Когда? Скоро… Теперь скоро…

И закрыла глаза, обмякнув на Яськиных руках.

* * *

Ноги гудели от непривычно долгой ходьбы. Да ещё и по горам. Ларик в который раз пожалел, что не взял мотоцикл. Ни один автобус в эти места не ходил, проехать по узкому серпантину через бурелом могли только джипы, и то — за отдельную цену. А желающих посетить «Покой херувимов» по пути к водопадам сегодня не наблюдалось.

Но что-то тащило Ларика в долину, спрятанную в огромном ущелье. Любопытство или страх? Он затруднялся определить. Просто что-то стонало в его душе — жутко и сладострастно одновременно. Чужое и незнакомое, оно всегда таилось в нём, заставляя совершать поступки, которых Ларик от себя не ожидал.

И с чего он вообще взял, что сможет узнать правду о своём прошлом? И именно в этом ущелье? Деревня, в которой жили его отец и внезапно приобретённая тётка, была последним и единственным на десятки километров вокруг селением перед «Покоем херувимов». Аграфья Тимофеевна сказала, что родители с маленьким Лариком до того, как он чудесным образом выздоровел, тоже жили здесь. Но почему вот это в нём, чужое, решило искать ответы на вопросы именно в ущелье, куда завозят только особо мистически настроенных туристов?

Ларик не знал. Но упорно карабкался, раздирая руки, ноги и даже лицо в кровь, по непролазным зарослям.

Он с содроганием миновал заброшенный мёртвый санаторий, стены которого покрылись от времени и непогоды зеленоватыми трупными пятнами. Стёкла в окнах остались целыми, нетронутыми, они жуткой, непонятной радостью бликовали от солнечных лучей. И это пугало ненормальностью: светило, отражающееся в окнах мёртвого, давно покинутого санатория.

Ларик как можно дальше обошёл застывшие корпуса, стараясь не приближаться ни на метр. И пока он брёл по разбитой, едва различимой в траве дорожке, что тянулась вдоль проржавевшей ограды, расслабиться не мог ни на секунду: казалось, из этих окон за ним кто-то следит.

Хотя чётко знал: никого там быть не могло. Даже в лихие девяностые, когда все места на перспективном побережье расхватывались как горячие пирожки, не нашлось желающих взять этот комплекс. И асфальт к далёкому от центральной трассы санаторию содержать несоизмеримо дорого, и вообще все корпуса поддерживать в порядке…

Но даже не это… Потенциальные хозяева строения сразу понимали главное: никто сюда не поедет. Пусть и основательно вложиться в рекламу и приманить отдыхающих, не знающих о дурной славе бывшей лечебницы НКВД, они надолго тут не задержатся. Народ будет бежать.

«Неперспективное место, далёкое от инфраструктуры, требующее огромного вклада в подъездные пути и ремонт зданий», — так охарактеризовали санаторий в деловых кругах. И словно смущённо забыли о нём.

А сейчас даже бомжи обходили это место стороной, и птицы тут не пели. Впрочем, последнее Ларик мог внушить сам себе. Просто в голове у него не прекращался какой-то монотонный гул, как если бы мастер слышал шум своей крови, спешащей к сердцу.

Ведомый этим гулом, он продрался через колючие кустарники и облегчённо вздохнул. Чужой, бурлящий в его голове, не ошибся. Вывел Ларика прямо к долине, которая сейчас лежала перед ним — торжественная и обречённая в своём спокойствии.

Мастер пошёл по густой высокой траве, приминая какие-то мелкие беленькие цветочки, россыпью покрывшие зелёный покров. Вышел на берег озера, вгляделся в противоположную сторону. Ему нужно туда, стучало в висках.

Заброшенный причал с прогнившими остовами лодок издалека казался прямым путём в ад. Переплыть огромное озеро на одной из трухлявых посудин? Безумие. Чего вообще пёрся сюда? От злости словно какая-то пелена слетела с его глаз и разума. Ларик осознал нелепость всей затеи.

В бессильной досаде мастер пнул земляной камень, вросший в почву. Взлетели мелкие комья, густая пыль, поднявшись, осела на ботинки. Из-под камня выкатилась старая металлическая чашка, покрытая грязью и ржавчиной.

— Туристы, — сказал вслух Ларик и удивился, как странно прозвучал в тишине человеческий голос. — И сюда добрались, насвинячили…

Он поворошил ботинком ещё один холмик, из-под которого с готовностью появилась старая младенческая бутылочка с соской. Это становилось уже интересней. Кровь опять застучала в висках. Ларик оглянулся, почему-то нисколько не сомневаясь: тут найдётся что-то подходящее для раскопок.

Лопата оказалась, конечно, тоже тронутой ржавчиной, а черенок виделся таким трухлявым, что грозился рассыпаться в руках. Но она была — воткнутая в землю около кустов, через которые пробирался сюда мастер, и он удивился, что сразу её не заметил. И ещё… Кто-то пользовался ей совсем недавно.

Ларика обуял исследовательский азарт. Что-то в этих находках было необычное, неправильное для беззаботных туристов. Те оставляли всякий хлам, явный мусор, а вещи, которые появлялись из-под земли, явно не носили характер ненужных. Скорее…

Мастер понял. Их не выкинули. Бросили. Уходя в спешке или даже убегая от чего-то страшного настолько, что оно заставило людей покинуть стоянку налегке, унося лишь самое ценное.

Обрывки брезента, которым покрывают палатки. Крошечная кукла. Детские пинетки. Закопчённый котелок. Пачка из-под макарон, наполовину обгрызенная какими-то зверьками, чтобы добраться через картон до съедобного. Мужской кед — старый и прорвавшийся на мыске.

Эти вещи, которые появлялись из-под лопаты Ларика, всё больше убеждали, что когда-то здесь произошла катастрофа. Он вспомнил слухи об оползне, накрывшем семейный дикий лагерь. Это и в самом деле было где-то здесь.

— Прекрати! — сказал Ларик сам себе. — Это похоже на безумие. Копаться в чужом могильнике…

Из-под лопаты, которую он завершающим аккордом вонзил в землю, выпрыгнуло какое-то существо. Мастер от неожиданности заорал и отпрянул. Когда понял, что сглупил, непроизвольно оглянулся по сторонам, словно кто-то в этом полном безлюдье мог заметить его истерический постыдный испуг.

А потом подошёл поближе. На земле, покрытая слоем застывшей грязи, лежала небольшая игрушка. Пластиковая черепашка, несмотря на своё столь неприглядное положение, пыталась сохранить воинственную позу. Даже с прогрызенной дырой на месте откушенного клюва.