Ларик ехал в рейсовом загородном автобусе. Маленький трудяжка пыхтел, сопел, разбрасывал вокруг себя клубы дыма, скрипел тормозами на поворотах, но неуклонно поднимался в гору.

В спину бился быстрый говорок, две девушки негромко, но внятно вели беседу. Ларик не хотел прислушиваться, но волей-неволей приходилось.

— Я вот ходила последнее время с пауком на ноге и гнобила мастера. Почему он сделал мне его, почему не отговорил? Ведь видел меня, как рука поднялась наколоть это? Думала ещё, а почему сама захотела? А потому что соскучилась по ощущениям, потому что жизнь тогда кажется ярче.

Это могла быть его клиентка. Повернуться и посмотреть не захотелось. Всё равно в лицо, скорее всего, не узнает. Ларик поймал себя на мысли, что запоминает чужих людей только по татуировкам. Не вглядывается в лица клиентов.

Девушка продолжала щебетать.

— Давно ничего себе не делала. Поэтому первое, что увидела, так и сказала: «Давай!». Это было года два назад. А последняя капля: когда я гламурная такая иду, и слышу вслед «О, смотри, что по ней ползёт!». Дома гляжу на себя в зеркало и понимаю: всем довольна, всем хороша, вот только этот паук меня разрушает. И знаешь, когда мне его перекрывали, было такое чувство… Ну… Это лишь бабы поймут… Когда задержка, а тут — оп! — и всё нормально!

На ближайшей остановке девушки выпорхнули из автобуса.

Ларик с удовольствием погрузился в безмолвие пустого салона. Шум чихающего мотора не мешал думать, в отличие от разговоров.

Отца в последний раз он видел на похоронах матери. Почти незнакомый мужчина так и не подошёл к Ларику, избегал даже смотреть в его сторону. Словно проводил невидимую, но ощутимую границу между ними. Такая получилась прозрачная, но непробиваемая стена. От этого потеря мамы становилась ещё невыносимей.

Люди шептались за спиной, Ларик чувствовал. Не знал, осуждали ли они отца. Но обрывками доносилось: «узнал, что сын не его…», «… бросил», «ребёнок-то тут при чем?».

Наверное, осуждали. А его, Ларика, жалели. Только от этого парню пришлось не легче. Он пытался вспомнить, глядя в автобусное окно, какой вид тогда был у отца. На самом деле такой, словно тот имел право не подойти к Ларику. Ничего не сделать. Ни успокоить, ни сказать слово поддержки, ни просто положить руку на плечо.

«Как такое вообще возможно?», — шептал кто-то невидимый из переполненного скорбью пространства.

Отец много пил на похоронах, молча, не пьянея, только наливаясь тяжестью потери и сожаления. Тосты не говорил, вслух по имени покойную не называл. Под вопросительными взглядами на поминальном застолье отводил глаза. Наполнился до краёв личным, отдельным от всех присутствующих горем, встал и ушёл. Как он жил до похорон и как — после, Ларик не знал.

И ехал в полную неизвестность, в дальнее село. Откуда приходили деньги. Алименты? Неофициальные, наверное. Мама бы никогда судиться не стала. Скорее всего, присылал по доброй воле, сколько мог.

Ларик вздохнул. В унисон с его вздохом автобус, пронзительно скрипнув тормозами, остановился на пыльной площадке перед обшарпанным сельским магазином. Конечная, к бабке не ходи. Все маршруты деревенских автобусов заканчиваются на таких вытертых колёсами пятачках перед сельскими магазинами.

Мастер остался единственным пассажиром к концу пути. Он спросил водителя, когда отправляется назад последний рейс, и вышел под пронзительное знойное солнце. Автобус радостно зафырчал и газанул вниз с горы.

Ларик оказался один на пустынной улице. До возвращения автобуса было несколько часов. Он успеет.

Пошёл по растрескавшемуся асфальту вниз. Единственное направление, так что раздумывать не приходилось. В бумажку не заглядывал, адрес у него намертво закрепился в голове. Так много раз Ларик смотрел на этот конверт, единственное письмо, которое отец прислал маме за все годы. Само письмо пропало, но оболочка с адресом осталась.

Ведомый потрёпанным конвертом Ларик вышел к небольшому, обвитому плющом домику. Отец всегда был крепким хозяином. Так мастер слышал от соседей, знавших их семью ещё во времена, когда все они жили вместе. И мама тоже несколько раз обмолвилась.

Ларик толкнул свежевыкрашенную калитку. Она поддалась беззвучно, мягко, как и положено у крепкого хозяина. В ухоженном дворе перед непременной на юге летней верандой стояла сушилка с бельём. На ней не было ни женской, ни детской одежды. Суровое полотенце, тёмный пододеяльник в клеточку, несколько застиранных ветхих рукавиц для работы в саду и мужская старая, но ещё добротная рубашка.

Почему-то Ларик вздохнул с облегчением. Словно его касалось, живёт ли отец с кем-нибудь.

Он замешкался у калитки, разглядывая сушилку с бельём, и не заметил, что уже не один в этом дворике.

— Я знал, что когда-нибудь придёшь, — Ларик как ужаленный подскочил, обернулся на тихий голос.

И увидел отца. В руках у того телепался старый пакет, мягко обтекающий молочную бутылку и батон. Парень поперхнулся от неожиданности.

— Я… ты… Вот…

На самом деле он не знал, что скажет отцу. И когда собирался с силами, чтобы приехать сюда, — не знал, и пока ждал автобус. И всю дорогу — не знал.

Отец обошёл его со спины, держа дистанцию, словно боялся ненароком прикоснуться. Ничего не изменилось. Он все так же брезговал Лариком, как когда тот был малышом. Избегал любых контактов. Что физических, что эмоциональных. Мастер не расстроился, просто равнодушно отметил про себя.

— Проходи, — бросил все так же тихо отец.

Поднялись на веранду молчаливым куцым гуськом из двух человек, отец резко остановился.

— Подожди здесь, — и скрылся за дверью.

«Не хочет, чтобы я вошёл», — подумал Ларик, но опять же совершенно не расстроился. Какого-то особого гостеприимства от отца он и не ожидал. Хорошо хоть не стал плеваться, как в тот день, когда уходил от мамы и крошечного Ларика.

Он облокотился на перила веранды. Вспомнил, что Яська любит сидеть, забравшись на ограждения, свесив длинную худую ногу и покачивая ей. На душе стало ещё муторней.

Отец вышел буквально через пару минут уже с пустыми руками. Чашку чая с дороги не предложил. Привалился спиной на входную дверь, защищая свой дом от нагрянувшего врага, руки сложил на груди крест-накрест. Молчал.

— Ты постарел, — глупо и беспомощно отомстил Ларик. — Сдаёшь понемногу…

Отец чуть шевельнулся, не выражая никаких эмоций, всё так же смотрел вдаль, куда-то за спину Ларика.

— У меня вопрос, — мастеру тоже не хотелось надолго задерживаться в этом неприступном бастионе. — Один-единственный. Ответь на него честно, и я уйду. И не приду больше. Никогда.

— Да, — полувопросительно, полуутвердительно отозвался отец.

— За что ты меня так ненавидишь? Что я такого плохого сделал? Лично я — что?

Отец помолчал ещё немного, словно ответ на вопрос давным-давно уже знал, но произнести вслух было выше его сил. Наконец, собрался с духом.

— Потому что ты — подкидыш. Подменыш.

— Как так?

— Ты не мой сын. И не сын Анны.

— Но чей? — растерялся Ларик.

Этого он не ожидал. Вернее, мог предположить, что отец ему неродной, но мама…

— Ничей. Ты ничей сын. Вообще непонятно кто. Тварь, пришедшая из леса. Шишига, подменыш.

Отец говорил все быстрее и громче, казалось, ещё секунда — и он сорвётся на крик.

— Не наш, пришлый. Не знаю, чего ждать от тебя. Боюсь! До ужаса, до смертельного кошмара боюсь. Может, ты пьёшь по ночам кровь невинных детей, может, сманиваешь девушек в болото. Я не знаю, кто ты.

— Подожди, — Ларик протянул к нему ладони, машинально, мягко, чтобы успокоить. От этого движения отец шарахнулся, ударился плечом о закрытую дверь. Охнул и схватился за место ушиба, глядя на Ларика исподлобья колючими, судорожно мерцающими глазами.

— Ты говоришь как сумасшедший!

«Неужели отец давным-давно уже сошёл с ума, а этого никто так и не заметил?», — пронеслось у Ларика в голове.

Ситуация выглядела странно: они с отцом одновременно боялись друг друга.

Да, странно. И нелепо. Но отец, выпалив весь этот бред, мгновенно исчез за дверью. Ларик крикнул отчаянно в ощетинившийся навстречу ему дом.

— Что ты вообще имеешь в виду?

— Тебя Анна привела из леса, — голос из-за двери звучал глухо, но гораздо спокойней.

Отец почувствовал себя в безопасности, как только Ларик остался вне его поля зрения, за толстой спасительной стеной.

— До тебя всё было хорошо у нас. Семья, дом, любовь. Наш сын умер, но мы бы вместе перенесли это горе и жили как раньше. Только однажды Анна привела из леса тебя. Сказала, что сказочные существа подарили взамен нашего Ларика. Но ты не Ларик, не вместо него, ты вообще непонятно кто. Илларионом деда моего звали, не имеешь права его имя носить.

— Но как меня звать⁈

Вопрос оказался глупым, но Ларик понимал: если сейчас он не узнает всё, что может, то не узнает уже никогда.

— Понятия не имею! — закричал отец из-за двери.

И вдруг натурально завыл:

— Шиш-и-и-га ты-ы-ы ле-е-е-с-с-сная.

Мастер понял, что на этом всё. Больше отец ничего ему не скажет. Наверное, потому что и сам не знает.

Он развернулся и пошёл прочь. Вслед ему из-за плотно закрытой двери долго ещё раздавался ужасный плач-вой. Беспросветное сожаление о разбитой жизни.

До прихода рейсового автобуса оставалось довольно много времени. Ларик в растерянности топтался у дома человека, который вовсе не был его отцом. Мастер пожалел, что не поехал на своём мотоцикле. Честно говоря, ему это почему-то и в голову не пришло.

Тот, кого он долгое время, несмотря ни на что, считал близким человеком, сошёл с ума. И, кажется, уже давно. И никто не замечал этого? Почему всё, что отец делал, было разумным и правильным, если только его поступки не касались Ларика?

«Шишига»? «Тварь из леса»? Как вообще такое возможно? Ларик на всякий случай прислушался к своему внутреннему миру.

«Найди в себе шишигу», — с горьким сарказмом подумал он.

Внутренний мир молчал. Только глухо и недовольно заурчал голодный живот. В утренних суматошных сборах молодой организм не получил положенный ему завтрак и сейчас, не понимая, что совсем не ко времени, принялся возмущаться.

«Сам ты шишига», — со злостью в сторону отца подумал Ларик. — «Хрен неадекватный. Всё детство мне своими фантазиями испортил и сейчас издевается. Извращенец».

Хотя, конечно, отец вовсе не был извращенцем, а просто жутко испуганным человеком.

Ларик вдруг заметил, что в соседнем доме приоткрылась калитка, и на него уже какое-то время смотрит пара маленьких, но шустрых и пронзительных глаз. Улица всё так же была пустынна, несмотря на то что крики и вой отца могли поднять мёртвых на кладбище. Значит, эта сухонькая, но наполненная жизнью старушка в цветастом платке выглядывает на улицу по его, Ларика, душу. Увидев, что парень заметил, улыбнулась и поманила рукой. Он вопросительно показал на себя, затем на калитку, за которой она стояла.

«Почему мы общаемся жестами?» — удивился Ларик, но вслух так ничего и не сказал. Старушка, ещё раз призывно махнув рукой, исчезла, оставив калитку гостеприимно приоткрытой.

Во дворе, в тени шумных крон и одновременно под зонтиком-навесом, стояли два небольших лёгких кресла и такой же невесомый белый ажурный столик. На столике (Ларик сглотнул слюну и попытался унять опять заворчавший живот) расположилась большая плетёная корзинка с румяными булочками и дымился блестящий металлический кофейник. Запах свежего кофе и корицы окутал Ларика, вводя в экстаз.

Старушка кивнула парню на одно из креслиц, быстро налила густой ароматный кофе из кофейника в чистую чашку, которая словно поджидала Ларика, сама села напротив. Всё это в полном молчании, с лёгкой, задумчивой улыбкой на губах. Он понимал, что прямо сейчас поступит очень невоспитанно, поэтому виновато потупился. И тут же вцепился зубами в булочку. А затем сделал большой глоток божественного напитка из симпатичной чашечки.

— Ты Илларион? — вдруг спросила старушка, несколько минут до этого с любовью наблюдая, подперев ладонью щеку, как Ларик насыщается. Вернее, перекусывает.

Голос у неё был медовый, сладкий. Но от неожиданности Ларик чуть не подавился.

— Ну, да. Илларион я.

— Так и будем знакомы. Я — Аграфья Тимофеевна. Не Аграфена только, ладно? И не Агафья, хорошо? Аграфья я, от слова граф.

Ларик, все ещё ничего не понимая, тупо кивнул. Конечно, ему было совершенно без разницы, как точно зовут добрую старушку, накормившую его и напоившую вкусным горячим кофе. Но, преисполненный благодарности, он не мог оставить без ответа старушкино радушие.

— Спасибо вам, Аграфена, — попытался выразить всю свою признательность, но она тут же мягко перебила его.

— Ну вот! Я же просила. Только что просила: Аграфья я.

— Аграфья Тимофеевна, спасибо вам! — поправился Ларик, смутившись.

— Так я, вроде, родственница тебе выхожу. В смысле, получаюсь тёткой. Вот так-то…

Она посмотрела на Ларика почему-то с победным видом.

— Сестра я троюродная этому башибузуку.

Аграфья кивнула в сторону отцовского дома. Её тон не оставлял сомнений: действия брата она не одобряет. Но тут же тётка как-то очень славно улыбнулась, и сеть мягких чистых морщин пробежала по её лицу. Ларик с удивлением подумал, что первый раз в жизни видит человека, которому так идут морщины. И старость вообще. Аграфье Тимофеевне шла старость.

— Вы слышали, как он меня… — Ларик осёкся и сглотнул горький ком, вдруг ставший поперёк горла.

Агафья, ой, извините, Аграфья, кивнула. Понимающе и ласково. Что-то в ней было от мамы. Всепонимание и предварительное всепрощение. Как-то так. И Ларика прорвало. Все годы отцовской ненависти вдруг подкатили разом, поплескались в носоглотке бурлящим потоком и вырвались во вне. Ларик заплакал, размазывая по лицу горькие слезы грязными кулаками. Как в детстве.

— За что? За что он меня так ненавидит? И не говорит за что. Он вообще разговаривать не хочет.

— Поплачь, поплачь, Илларион, — Аграфья не сдвинулась с места, ласкала только словами, оглаживала, успокаивала.

Вместе со слезами и её голосом уходила с души тяжесть.

— Напуган он. На всю жизнь напуган. Дело-то странное случилось много лет назад.

Ларик тут же затих. То ли выплакал уже всё разом и устыдился своего порыва, то ли боялся упустить хоть слово из того, что собирается сказать ему вдруг обретённая родственница.

— Такое вот дело, — охнула Аграфья, тут же ловко подливая в чашку Ларика ещё кофе. — Женились они с Анной по большой любви. Он её на руках носил, подарками заваливал, на работе убивался, только чтобы любимая жена ни в чем нужды не испытывала. Редко в наших краях заботу такую кто видел. Завидовали, наверное, люди, кто-то сглазил.

— Кто⁈ — спросил Ларик, подавшись вперёд. — Зачем⁈

— Да разве же кто признается? Народ у нас такой, в глаза улыбаются, а за спиной фиги крутят. Кому-то счастье твоих родителей поперёк горла стало. Долгожданный сынок у них родился, радости полный дом! А потом — раз, полиомиелит…

Аграфья выговорила сложное слово легко, словно много раз произносила его прежде.

— У меня? — поразился Ларик. Тётка посмотрела на него долгим взглядом.

— У тебя ли? Не знаю. Никто не знает. Тайну эту Анна с собой в могилу унесла.

— Так какую всё-таки тайну, Агафья Тимофеевна⁈ — вскричал, взмолившись, Ларик. — Какую?!!!

Тётка опять укоризненно покачала головой:

— Аграфья я. Аграфья. А тайна такая, что был у Анны младенец болезнью скрюченный, а вдруг с каких-то пор народ замечать стал, что ребёночек-то здоровый. Вот так дело было. А отец твой радоваться чудесному выздоровлению не торопился, а вроде как умом тронулся. Всё твердил, что Анне в лесу ребёнка шишиги подменили. Какие шишиги, в каком лесу? Про то я не знаю, не пытай. Вот не знаю и всё. Только думает он, что ты подменыш. Вот такие дела, Илларион…

— Значит, меня никто не усыновлял? — Ларик пытался подвести хоть какую-то реальную базу под этот странный рассказ.

— Так ты, вроде, в браке-то и родился. И свидетельство о рождении имелось. Чего тебя усыновлять? С какой стати?

— Но это как бы и не я у родителей родился? Это был не я? Кто-то другой, который больной был, а потом пропал?

— Может — так, а может, это ты выздоровел, — развела руками Аграфья. — Каким-нибудь совершенно волшебным способом. Так что и следов от болезни не осталось. Правду Анна, мать твоя, знала. Только тайну эту она с собой в могилу унесла. «Это мой ребёнок», и всё. Впрочем, об этом разве кто спрашивал…

— И примет никаких у младенца не было, чтобы обман понять?

— Да кто ж вас, младенцев, разберёт, — Аграфья поджала губы, и по этому жесту Ларик понял, что у неё самой детей никогда не было. — Вы все похожи. А как младенец заболел, так Анна полгода вообще никого к нему не подпускала. Ни родственников, ни знакомых, ни соседей. Только врачиху нашу. Сглаза боялась. Хотя куда уж больше сглазу-то, чем приключилось? А врачиха и тогда уже в возрасте была, а ныне, так померла давно. И её ни о чём не спросить теперь. Не у кого тебе правду узнать, милый…

Аграфья вздохнула и подвинула к Ларику корзинку с булочками.