Кровь, выталкивая иглу из вены, бурно хлынула в прозрачное нутро шприца. Яська отвернулась. Мало кому, если он нормальный человек, понравится смотреть, как из него выкачивают кровь.

Взгляд, старательно уходящий от неприятного зрелища, поблуждал немного по столу с медицинскими склянками и жуткими инструментами, понял, что хрен редьки не слаще, и вперился в лицо молоденькой лаборантки. Девушка была светленькая, белокожая, прядь волнистых русых волос непослушно выбивалась из-под медицинской шапочки. Очень симпатичная девушка.

«А глаза явно заплаканные», — тут же отметила Яська про себя.

— Вот и всё, — тихо сказала лаборантка, прижимая к месту прокола влажную ватку. — Чтобы не осталось синяка, помассируйте.

Она сделала несколько мелких движений пальцами, растирая кровоточащую ранку.

— Но мягко, не сильно давите.

Яська улыбнулась ей благодарно.

— Спасибо.

— Посидите немного, сразу не вставайте, — предупредила та бесцветно.

Голос казался выплаканным. Словно все силы девушки недавно истощились в рыданиях.

Она наклеила на пробирки с Яськиной кровью этикетки и поднялась, забирая штатив с колбами.

— Аделаида Романовна сказала, что у вас накануне обморок был, любое резкое движение, особенно после сдачи крови, может плохо отразиться…

Девушка не закончила фразу, просто развернулась и в каком-то отстранённом ступоре вышла из кабинета, прижимая штатив к белым лацканам халата. Яська растеряно завертела головой, соображая, сколько ей здесь сидеть. И вообще: нужно ли это делать.

— Ниночка сама не своя от горя, — вдруг донеслось до Яськи.

Оказывается, она осталась не одна в кабинете. Видимо, с перепугу не заметила лаборантку, сидевшую в прохладном углу. Туда не падали жаркие лучи солнца из окна, и, наверное, по этой же причине Яськин взгляд — тоже. Но внезапно обнаруженной медсестре явно хотелось с кем-нибудь поговорить. Немедленно. И теперь Яська оказалась в её полном распоряжении.

— У неё что-то случилось? — это и так понятно, но вежливость принуждала поддержать беседу.

— Ниночка долго парня не могла найти, — с удовольствием поведала ей лаборантка. — А этим летом срослось у неё. Парень симпатичный, очень приятный.

— Бросил? — с сочувствием догадалась Яська. — Козлом оказался?

— Эх, если бы… Помер он.

Тут Яське и в самом деле этот разговор стал интересен. Хотя слово «интересный» не очень подходило для её состояния. Лучше сказать: по позвоночнику прошёл тревожный холодок. И все — даже самые мелкие — волосы на теле встали дыбом.

— Когда? — это был лишний вопрос, и Яська тут поправилась:

— Как⁈

— Несколько дней назад, — ответила коллега несчастной Ниночки. — Камнем ему голову пробили.

— А он… Он, случайно, не массажистом подрабатывал на пляже? Его не Кареном звали?

— Имя не скажу, но массажистом — точно, — кивнула лаборантка. — Эх, у них только конфетно-букетное закрутилось… В самом разгаре!

Яська, забыв и о болтливой лаборантке, и о недавнем обмороке, резко рванула с места. Ниночку, бредущую отстранённой от действительности сомнамбулой, она догнала в конце длинного обшарпанного коридора.

— Простите, — тронула Ниночку за накрахмаленное белое плечо. — Я соболезную… Не очень хорошо, но знала Карена, мы встречались как-то.

Худенькое плечо под её ладонью судорожно дёрнулось, и Яська разозлилась на себя. «Вот и правда, чего мне всегда больше всех надо? Зачем лезу, где не просят? Почему сначала делаю, а потом думаю?».

Девушка обернулась. Вопреки ожиданиям Яськи, её глаза вдруг зажглись тихим светом, нарёванная муть из них ушла. Ниночка, кажется, была благодарна Яське. Непонятно за что.

— Правда? — тихо спросила она. — А когда?

Яська прикусила язык. Не нужно вспоминать, что они встречались за несколько минут до его гибели.

— Как-то, — неопределённо сказала Яська и в подтверждение своих слов неловко махнула рукой куда-то в сторону. — Говорили о татуировках. Он вспоминал вас.

Карен и в самом деле упоминал знакомую лаборантку. И даже покраснел при этом.

— Да? — Ниночка уже совсем расцвела. На глазах. — Я думала, только мы вдвоём знаем. Ну надо же…. Говорил…

Она негромко засмеялась. Ещё придушенно, но всё-таки проявила хоть какие-то эмоции.

— Ага, — кивнула Яська.

Стало неловко. Она не представляла, о чём говорить дальше. Это случалось всегда: Яська поддавалась первому импульсу, резко что-то предпринимала, а потом не знала, как быть со всем предпринятым.

— Мы на улице познакомились, — сказала Ниночка, и Яська преисполнилась благодарности за прервавшуюся неловкую паузу. — Я тяжёлые пакеты несла, он помог. Банально, да?

— Нет, что вы, — с пылом опровергла Яська. — Сейчас мало кто поможет незнакомой девушке донести тяжёлые пакеты.

Ниночка кивнула:

— Угостила его кофе, потом вечерами стали встречаться на набережной. Он ласковый был и заботливый.

Она всхлипнула, опять изменившись в лице.

— У него же никого… кроме меня… Одну и вызывали на опознание. В телефоне только номера клиентов, я единственным близким ему человеком оказалась. Это было… ужасно.

Яська промолчала. Прикосновение к смерти и в самом деле ужасно, это она теперь знала. А уж близкого человека…

— Мне и вещи его отдали, — Ниночка вдруг засуетилась, крепче прижала к груди штатив с пробирками, неловко полезла одной рукой за халат, в карман, прятавшийся за накрахмаленным хлопком.

— Родители его похоронены где-то в Турции, он рассказывал. Карен не смог там, вернулся, плохо у него дела в Турции шли. И мать с отцом… Авария, кажется. Карен говорил, что они из древнего княжеского рода. Эмигрировали за границу, давно, правда. Какое-то кораблекрушение, все погибли, только его предок спасся. Вот!

Ниночка наконец-то достала из внутреннего кармана маленькую фигурку. Очень старую, со множеством сколов на странной бело-серой глине. В безделушке смутно угадывалась неведомая птица.

— Это фамильная ценность, — сказала Ниночка. — Как вы думаете, стоит попытаться найти кого-то из его семьи, чтобы вернуть? Вещи Карена мне отдали: тряпки, совсем немного наличных денег и вот это. Кажется, что важно, но не знаю — кому вернуть. Где искать его родственников?

Яська пожала плечами. Она вдруг вспомнила легенду, которую на дольмене рассказывал Ларик. Всё как-то сходилось один в один: глиняная птичка, древний род и кораблекрушение. Кажется, Карен тоже принял во внимание этот миф. И весьма находчиво приспособил к своей биографии.

Всё же она с некоторой осторожностью протянула руку, чтобы дотронуться до фигурки. Глина даже под мимолётным прикосновением отозвалась живым и тёплым. Яська вздрогнула: в одном из сколов мельком почудился насмешливый взгляд.

Слишком много событий навалилось на Яську в эти дни. Столько, что она принялась во всём выискивать какое-то скрытое значение. Птичка, проболтавшись за пазухой у Ниночки явно не один час, конечно же, нагрелась от живого тепла. Старая, сколотая фигурка. Представляющая разве что смутную историческую ценность.

— Думаю, лучше в какой-нибудь музей сдать, — посоветовала Яська. — Там она может к месту прийтись. А родственники, если объявятся, пусть с музейным руководством разбираются. Кто не успел, тот опоздал.

Ниночка задумалась. Так и осталась стоять в длинном обшарпанном коридоре — одной рукой притиснула к груди штатив с буро-красными пробирками, а другой сжимала побитую временем птичку.

Яська сразу поняла, что за ней следят, как только вышла на крыльцо поликлиники. Почувствовала пронзительный взгляд сквозь пышную крону кустов и огромных шаров-цветов, разомлевших на клумбах небольшого прибольничного скверика.

Она демонстративно свернула к одной из лавочек, стоящих вдоль аллеи с клумбами, и призывно села. Показывая всем своим видом, что и с места не сдвинется до полного выяснения сложившихся обстоятельств.

Обстоятельства вскоре засопели у неё за спиной.

— Гера, — сказала Яська. — Я тебя прекрасно слышу. Объяснись.

Гера вышел из-за спины и сел рядом. В руках у него опять болтался пакет. Большой пакет с собачьим кормом.

— Яська, я так испугался, — сказал он, понурившись. — Подумал, ты из-за меня. Ну что я, может, сейчас заразный какой.

Девушка презрительно покачала головой.

— И мне показалось, что у тебя в руках шприц, когда я валилась без сознания?

— У меня был в руках шприц. Из ветеринарки. И лекарства оттуда же. Я хотел тебе всё рассказать и показать. Что шприц этот… Не для тебя, в общем.

— А для кого? — вопрос с её стороны казался вполне резонным. А не таким, что ей «больше всех надо».

— Для другого… Друга, — тихо ответил Гера.

— Опять секреты? — она попыталась пнуть его пакет. — И зачем тебе собачий корм? Все знают, что твоя бабка терпеть не может собак! У вас нет собаки.

— Есть… теперь, — виновато потупился несостоявшийся преступник. — Ты только пообещай, что никому не скажешь. Обещай!

— Ладно. Не скажу. Так что ты собираешься делать с пакетом? Кому хочешь скормить?

— Я, Яська, нашёл Тумбу. Он нормальный совсем, только болеет. Но ему уже гораздо лучше. А тогда я просто испугался, что он не вылечился до конца, и я тоже… заразился. И тебя заразил.

И Гера наконец-то стал рассказывать. Без утайки.

Всё это время, пока Яська с Лариком вертелись на медленном огне сжимающейся вокруг них трагедии, он искал Тумбу. Продавец пончиков знал, что полиция пыталась выследить пса, но не нашла. И был рад этому обстоятельству. Потому что при любом раскладе чувствовал себя предателем. Напуганный Яськиными прогнозами, он сдал своего старинного друга. Пришёл в отделение и написал заявление. Руку свою приложил, старательно выписывая каждую закорючку имени и фамилии.

Прямо сказать, он поставил Тумбу под пули. В голове у Геры крутилась страшная картина: Тумба, распятый на грязной серой стене под дулами автоматов. «Взвод, готовсь! Пли!». И мохнатое ушастое тело конвульсивно дёргается, медленно оседая на землю.

Душа Геры разрывалась и от предательства, и от невыносимости после этого жить дальше, и от жалости к мохнатому другу.

И ещё немного от обиды. Почему Тумба так поступил с ним? Накинулся диким зверем на Геру, который всегда угощал его пончиками, оставшимися после трудового дня? Чесал колтуны за ушами, разговаривал бесконечными южными вечерами, особенно долгими, когда поговорить не с кем, доверял псу самые сокровенные свои тайны…

Отныне Гера передвигался по знакомым улицам странными зигзагами. Заглядывал во все места, где любил валяться Тумба. Парень раньше непременно находил пса на каком-нибудь из них, и Тумба всегда, абсолютно всегда был рад видеть его.

Гера заглянул в дыру под бетонным забором у дома Людмилы Степановны, на источник под тремя берёзами, в трещину между гаражом и оградой у Михаила Сергеевича. Везде пусто.

Он совсем отчаялся. Но, возвращаясь домой, у самой своей калитки услышал тихий то ли плач, то ли стон. Гера насторожился, крадучись зашёл во двор и увидел Тумбу. Вернее, тень, которая осталась от жизнерадостного пса.

Едва живое создание лежало у крыльца на самом солнцепёке, очевидно, уже не имея сил отползти в тень раскидистых кустов. Шерсть, обычно задорно и непринуждённо свалявшаяся, но не терявшая блеска и даже некоторого определенного собачьего лоска, сейчас выглядела драным половиком. В ней не осталось и намёка на живой свет пусть чумазой, но независимой собаки. Даже за несколько шагов Гера увидел, что уши и глаза у Тумбы гноятся, а нос сухой и горячий. Как всем известно, это самый верный признак собачьего нездоровья.

Гера, конечно, очень обрадовался, с одной стороны, но с другой, испугался плачевного состояния пса. А с третьей позиции, помня свою последнюю встречу с четвероногим другом, как-то опасался подходить близко.

Тумба приподнял больную голову, чуть шевельнул хвостом и попытался встать. Это движение, выражавшее последнюю степень собачьей преданности, настолько растрогало Геру, что необходимое в нашем жестоком мире чувство самосохранения оставило продавца пончиков, и парень кинулся к мохнатому поникшему комку.

Он осторожно гладил его, смотрел в виновато-испуганные круглые глаза, а Тумба тоненько повизгивал и всем своим видом выражал глубокое сожаление о случившемся.

— Что произошло с тобой, Тумба? — со слезами спрашивал Гера, но тот только скулил, повизгивал и сожалел.

Парень задумался. Он не может вызвать ветеринара. Потому что сам написал заявление, и все профильные службы города знают приметы бешеного пса, блуждающего по окрестностям. Разве можно теперь пойти и сказать: «Мне показалось, и это я сам себе порвал штанину и прокусил ногу»?

Ответ очевиден: ни в коем случае.

Значит, в первую очередь, пса нужно спрятать. А потом уже, если Гера сможет поставить Тумбу на ноги, он разберётся со всем остальным. Пусть даже будет выглядеть идиотом в глазах окружающих.

С этими мыслями Гера не без труда приподнял обессилевшее мохнатое тело и потащил его в дом. В свою комнату. Он спешил, пока бабка не вернулась с базара. Иначе она обязательно устроит истерику по поводу нахождения в доме не просто посторонних, а посторонних четвероногих, хвостатых и, что самое ужасное, явно больных.

А ещё Гера в тот момент разозлился на Яську, которая и надоумила написать заявление, совершенно при этом не понимая, в какое ужасное положение она поставила его, Германа. Поэтому не хотел с ней общаться. А потом, когда подруга упала в обморок, стоило ему приблизиться, продавец пончиков испугался, что теперь является разносчиком заразы. Потому что никогда раньше Яська не падала ни в какие обмороки.

Она же выслушала всё очень внимательно и шумно выдохнула.

— Гера, ты дурак? Я же тебе говорила, что бешенство через слюну передаётся. Не по воздуху. Ты меня кусал?

— Нет, — вспомнил он. — Не кусал. И я не дурак. И Тумба не сумасшедший. Его кто-то отравил. А я… это… вылечил. И в обиду теперь никому не дам. Делай что хочешь, сообщай куда нужно, но твоя санитарная служба зачистки сначала убьёт меня, а лишь потом — его.

— Боже, боже! — только и смогла произнести Яська, поражённая воинственным видом Геры. — Ладно, ладно. Ох, ты какой: грудь впалая, спина колесом! Бэтмен, блин. О, нет, Энс Вентура! Остынь! И кстати… Я тут подумала…

Ей не очень хотелось сейчас напрягать и без того виноватого друга, но вопрос этот мучил Яську уже не первый день.

— Гер, а откуда ты столько дохлых ворон тогда брал? Ну в детстве ещё, когда мы…

— В «Найди покойника» играли? — он сразу понял. — Так это… У бабки моей в огороде их в одно лето появилось видимо-невидимо. Бабка их из мелкашки и шугала…

Так как все загадки Геры очень просто объяснились, девушка потеряла к нему интерес.

— В общем, ты, Гера, хоть и не дурак, а всё же будь осторожнее. Нам только и в самом деле твоего бешенства не хватало!

Она поднялась и быстрым шагом отправилась по своим важным делам, не расслышав, что пробурчал в спину Гера. Кажется, его короткая и невнятная речь сводилась к презрению трусов, предающих друзей. Как-то приблизительно так.

Гера, хотя и отрицал это, но точно был дурак. Яська могла понять его стремление защитить и спрятать пса. Но при этом вести себя так нервно и нелогично? Тут кто угодно заподозрит, что дело нечисто. А Гера наскрытничал на воз и маленькую тележку недоверий.