Яблоки и дым. Кисло-сладкая густая пена и поджаренное на углях мясо. Запах такой знакомый. Тянется вдоль побережья, уносится в горы, чтобы растаять в облаках.

Прошли века, но запах остался тот же.

Его звали Демиром. Владетель земель Дже, архонт по крови, княжеский наследник. Тонкие сильные пальцы натягивают нити-судьбы всех, кто рождается на его земле. Каждый взгляд тёмных глаз — надежда или приговор. Поворот головы — милость или наказание. Жизнь и смерть.

Особенно — смерть.

Мясо на углях. Этот запах всегда окутывал ущелье, когда наступала пора жертвенной свадьбы. Только начинали падать под собственной тяжестью яблоки в садах, разжигался самый главный костёр. Раздирающее небо крики и дым, уносящий их в трещины и разрывы пространства.

Всегда было семь: невеста с женихом и пятеро, что держат по краям звезду. Остриё, вспарывающее завесу между тем и этим миром. Пронзающее вечность, за которой кипит ярость древних богов, не знающих, что такое время.

Древние боги никуда не ушли. Они спали глубоко и спокойно в недрах земли, заметённые песками небытия. Люди могли их забыть, но от этого факт существования древних не исчезал. На их костяках держалось всё, что после возникло в этом мире. Беспощадные и не ведающие ничего, кроме голода и насыщения… Тем не менее — пропади они, всё сущее провалилось бы в бездонную яму хаоса. Исчез бы мир, как будто его и не было, вместе с новыми богами, взращёнными на плоти старых.

Они дышали вечностью в безбрежном сне, чем-то похожим на человеческую смерть. До тех пор, пока не начинал мучить голод. Тогда древние просыпались в жадной ярости, той самой, что раздирает растревоженного на середине зимы дикого зверя. В неистовой жажде, голоде, что затмевает все остальные чувства. Да и доступны ли им иные чувства? Могли ли вообще быть? Голод и жажда. На них вырос этот странный мир, древние же и оставались его основой.

Проснувшийся голод необходимо утолить. Дать древним то, что они хотят. Иначе в слепой ярости снесут с лица земли народ, за который отвечал кровью по праву рождения Демир Дже.

И тогда он разжигал костёр жертвенной свадьбы.

Но архонт только назначал действо. Его участников устанавливал не он, знаки богов метили избранных. Волей архонта было лишь определить: когда и кто из них созрел для жертвенного огня. Если он ошибётся и примет простое родимое пятно за знак, его ждёт ярость древних. Даже если не теперь, она неминуемо настигнет в потустороннем мире.

Де-Мир-Дже, вдыхая тягучую, кружащую голову смесь кисло-сладкого и горького, переносился в шатёр, выложенный коврами. Там, в Ущелье Праха, вдали от разукрашенного города, что стоял на перекрёстке торговых путей, задолго до главного дня готовилось костровище. Низшие жрецы собственными руками таскали в кучу ими же и порубленный лес, высушенный на жарком солнце до хрупкой ломкости. Изодранными в кровь ладонями складывали из истомившихся досок и звонких веток символы. Знаки, по которым древние боги поймут, что их зовут на пиршество.

Де-Мир-Дже и сейчас чувствует запах горячего вина, исходящего пьяным паром из семейного кубка. Ладонь помнит гладь, выдолбленную из пожелтевшего рога уже несуществующего зверя. Настолько древнего, что сосуд хранит дыхание, наверное, ещё и прадеда, и прапрадеда. Сколы по его краям — память о предках. Губы чувствуют неровности, и от этого кажется, что пьяный горячий пар — дух тех, кто стоит за спиной. Лица давно скрылись во мраке столетий, но кровь, которая клокочет в Демире, мешаясь с вином, — это и их кровь.

Тонкая стена шатра не спасает от зноя высокого солнца, по коврам разливается полуденный жар. Демир пьёт вино, точно воду, большими глотками утоляя жажду. Слышит, как снаружи всхрапывает горячий белый конь, подарок от соседнего князя. Любимец застоялся, просится на волю, но придётся ему ещё подождать.

Когда знаки будут сложены, зацепятся один за другой, образуя вязь немой молитвы, выйдет высший архонт к жертвенному алтарю, проверит: все ли символы на месте, крепко ли сцепились между собой, нет ли где ошибки или пропуска. Если Демир допустит хоть малейшую оплошность, боги неправильно прочитают приглашение. Кто захочет лишний раз злить древних? Уж точно — не он.

В Ущелье не пустят родных и близких жениха, невесты и их свидетелей. Никого не пустят, кроме жрецов, до той самой минуты, когда погаснет последний уголёк жертвенного костра. Конница архонта патрулирует все окрестности, а сильные воины из его личного окружения перекрыли единственный путь, тонкую ниточку горной тропы, ведущую в Ущелье.

Большое горе может быстро привлечь древних богов. Но навряд ли они смогут различить в спутавшихся воплях главное послание, которое высший архонт дымом от высушенного дерева и сгоревшей заживо плоти отправляет по ту сторону мира. Общение с богами не терпит человеческой суеты.

Он всегда должен помнить это. Знать, как говорить с древними. И, конечно, знал и помнил. Только Де-Мир-Дже был тогда человеком. Слабой плотью, подверженной соблазнам.

Тем летом яблок в садах созрело очень много. Огромные, как головки младенцев, небывало сладкие — до сахарной липкости. Пенились пьяным соком на губах, когда зубы прорывали нежную кожицу. И люди боялись трогать эти странные плоды.

Ему привезли несколько огромных корзин с яблоками. Даже не для удовольствия, а чтобы узнать, не сулит ли беды такой дикий яблоневый урожай. За сверхъестественным изобилием жди краха. Это люди, что жили на землях княжества Дже, усвоили очень хорошо. «Плоды с изнанки мира», — перешёптывались во всех домах — от самого роскошного, родственному архонту, до жалкой лачуги.

Дьявольские огромные яблоки переливались из-под тонкой кожуры тихим сиянием. Демир рассмеялся в ответ на застывший испуг в глазах своих суровых воинов, что сгибались под тяжестью корзин. Подошёл, взял тонкими княжескими пальцами огромный плод, показательно надкусил. Прорвавшийся сок брызнул с таким напором, что покрыл лица воинов, остался на них липкими потёками.

— Это всего лишь яблоки, — брезгливо бросил через плечо Демир Дже. — Скажите всем, чтобы не думали всякие глупости и скорее собирали урожай. Пока они не сгнили.

Просто это были яблоки или всё же знак? Он до сих пор так и не понял.

Через несколько дней после того, как ему доставили эти корзины, Демир Дже с отрядом лично поехал собирать назначенную свадьбу. Дар от его народа древним богам.

Тхаба. Дочь пастуха. С явным знаком на щиколотке, такой тонкой, что Демир мог бы переломить одной ладонью. Синий штрих, похожий очертаниями на птицу, кричал: «Жертва!», и ошибиться у архонта не оставалось ни единого шанса.

Он знал, что забирает у древних назначенное. Только уже не думал. Когда Тхаба смотрела снизу вверх огромными глазами с брызгами золота вокруг зрачка, Демир вообще ни о чём не думал. Не в состоянии был думать. Высший архонт не выдержал самого банального и от этого самого безнадёжного испытания. Страха за близкое существо.

Когда в гроте под Ущельем Демир скрывал Тхабу, носящую его ребёнка, не сомневался: наказание не минует. Владетельный князь знал, что такое ответственность за решение. Но не готов оказался к тому, что гнев древних обрушится на весь его народ.

Поколение за поколением люд, за который отвечали и предки Де-Мир-Дже, и должны были — его потомки, мельчал и вымирал. И закончил в позорном рабстве на чужбине. А самого владетельного князя Дже оставили на веки вечные архонтом, распорядителем жертвенных свадеб. Бессильно наблюдать, как стираются с лица земли его золотые города, превращаются в прах роскошные дворцы, сгибаются попрошайками дети великих воинов. И потомок его единственный, наследник архонства и земель некогда цветущего княжества, застрял волей богов на долгие века камнем в чреве Тхабы, обращённой в птицу-плакальщицу. А потом и вовсе пропал в грязных руках расхитителя святынь.

Но Демир нашёл конец этой долгой-долгой верёвочки-судьбы. Всё равно одного угла жертвенной звезде не хватало.

Де-Мир-Дже посмотрел на своё обнажённое плечо, отразившееся в зеркале. Тело мешалось непривычным — женским. Слишком мягким, слишком податливым. С плавными линиями и странной истомой, разливающейся по плоти.

Прошлое тело было грубым, мужским. Пахло и двигалось так, как Демир помнил. В нём архонт чувствовал себя привычно и комфортно, если бы не… Тот, в ком проснулся распорядитель жертвенных свадеб, оказался туп и прямолинеен. Всё, что кипело в нём, это больная страсть, неутомляемая жажда нежного и невинного.

Он гнил изнутри, но ещё не знал об этом, подсознательно пытаясь детскими страданиями отсрочить подступающий тлен. Взрослые уже не удовлетворяли ненасытную бездну, разверзающуюся в проклятом. Демир почувствовал даже слабый отголосок жажды древних богов в незаметно разлагающейся плоти.

Они очень хорошо совпали в целях, архонт и идеальный сосуд для осуществления его планов. Но распорядитель не мог побороть отвращения к извращённому разуму. Демир никогда не испытывал сладострастия от своего предназначения. Это была его обязанность — кормить древних богов, жестокая, но необходимость. Малым покупать большее. Страдание нескольких человек за жизнь целого народа. Он не колебался, делая выбор, но не получал удовольствия от терзаний жертв.

Этот же получал. Ещё крепкое тело, сплошь покрытое жёсткими рыжими волосами. Глаза ярко-голубые, на макушке — вихор догорающего огня. Белая кожа, здоровые зубы. Он казался красивым тем, кто не знал о гнили, медленно созревающей в его плоти.

Официально санаторий не являлся закрытым учреждением, поэтому у пациентов оставалась пусть относительная, но свобода. Выделялись даже несколько часов днём, когда они могли выходить за пределы санаторной ограды. Не все, конечно. Но тот, в чьём теле проснулся Демир, прекрасно умел манипулировать податливым на его чары женским персоналом. Белозубой улыбкой он покорил главврача, которая и выписала ему разрешение покидать пределы лечебницы.

Психушки, зло поправлял он про себя. Всё-таки — психушка, куда его отправили после нескольких покалеченных во время допроса. С ненормальной, особой жестокостью и изобретательностью. Но даже не за это. Спустили бы с рук, если бы удержался и не рубанул пальцы своему коллеге, который как-то нехорошо смотрел на него во время совместных операций.

Впрочем, всё к лучшему. Здесь и в самом деле было так хорошо и спокойно. И эти деревенские непуганые дети. Наивные и легковерные. Конфета из города в яркой обёртке, плюшевый мишка, обещание покатать на лодке по санаторному озеру, куда не пускают посторонних…

Всё было так легко. А за последней малышкой даже и выходить не пришлось. Девчонка крутилась в коридорах и спальнях, пытаясь помочь матери. Сменить бельё в палатах, протереть пыль, полить цветы в огромных кадках…

То тело собрало хорошую свадьбу, Демир смог накормить древних богов, несмотря на брезгливость, которую вызывал выродок, чьей оболочкой он воспользовался для последнего штриха.

У него всегда получалось. Кроме последнего раза. Распорядитель из небытия почувствовал близость свадьбы, огромное горе шло волной по участку его земли. Оставалось только проснуться в подходящем теле и собрать кровавый урожай.

Но что-то вмешалось в планы архонта.

Тхаба…

Так сказало это мокрое японское чудовище, неведомо как проникшее на исконные земли Де-Мир-Дже.

Тхаба…

* * *

Она была единственной, кто не испугался отряда архонта, явно явившегося по её душу. Хотя, конечно, знала, зачем в их бедное жилище прибыл сиятельный. Все повитухи обязаны докладывать, если новорождённый появился на свет с отметиной на теле. И Тхаба не могла не понимать, что с самого первого мгновения в этом мире уже принадлежит древним богам.

Бедная, но добротная мазанка с узкими оконцами и недавно чиненной крышей. Весь двор был завешан старыми покрывалами, лежанками, детской ветхой одеждой. Нехитрое хозяйство прокаливалось на солнце перед сырой зимой. На упавшем одеяле грелись два кота — рыжий и чёрный — и одноухая собака.

Хрупкая девочка с огромными глазами, в которых плескалось золото, заслонила собой сбившихся в стайку малышей. Отгораживалась от вооружённого отряда каким-то черпаком на длинной ручке, что оказался в её ладонях. Из дома тянуло подгорающей кашей, перед нежданным визитом высших дочь пастуха готовила обед для братьев и сестрёнок. Они выглядывали из-за её спины со страхом и любопытством, во взглядах горело всё то же золото. Словно солнце, разбившись о землю, плеснуло в глаза всему этому выводку яркими брызгами.

— Тебе выпала великая честь, Тхаба, — сказал низший жрец, которому Демир дал позволение говорить. — Сам архонт явился за тобой, невеста.

Она должна упасть на колени и принять судьбу. Но девочка медлила, и это казалось архонту очень странным и… Что-то глубинное взволновала в душе её непокорность. Не глупость, нет. Храброе отчаянье. Желание защитить малышей любой ценой. Тхаба понимала безнадёжность ситуации, но этот инстинкт был выше её самой.

Ну смешно же — боевой конный отряд личного окружения архонта и маленькая девушка в старой, потрёпанной одежде и с половником в руке.

— Я пойду с вами, — она склонила голову, но на колени так и не упала.

Может потому, что за ноги и талию цеплялись сразу много маленьких ладошек.

— Только нужно предупредить отца, — жертва казалась либо безумной, либо неоправданно храброй. — Я не могу оставить их одних.

Она кивнула себе за спину, глаза её опять полыхнули золотым блеском.

И архонт сделал то, чего никогда бы не сотворил ни раньше, ни позже. Он послал воинов на далёкое пастбище, чтобы привезти отца Тхабы. Что-то кольнуло предупреждающе в правом виске.

Виноват ли бы прозрачный день, с самого утра напоённый предгрозовой свежестью, вязкий дым от подгоревшего зерна или золото, то вспыхивающее, то гаснущее в глазах дочери пастуха, отмеченной на жертву древним богам? А может всё вместе, стечение этих сложившихся в единое целое обстоятельств, стало причиной того, что Демир Дже, царственный внук, вдруг услышал речь жертвы, изначально предназначенной на заклание. И более того — для него стало важным то, что она говорит.

Начало конца. Вот что случилось в тот день перед надвигающейся грозой.