Яська пялилась в погасший экран, остолбенело застыв у калитки. Только что посторонний человек ответил, что владелец мобильника — клиент Ларика — умер. Полчаса назад. Скорая еле протиснулась в пробку, и было уже поздно: медики лишь констатировали смерть от аллергической реакции. «Видимо, оса», — так сказал врач.

Ответивший на звонок передал только это. Больше ничего не знал. Даже расстроился, услышав, что Яська никто несчастному парню. Так как, очевидно, жаждал скинуть с себя ответственность за случайного собеседника, с которым не в добрый час заговорил в автомобильной пробке.

Оставались ещё два клиента Ларика, севшие, как сказал покойный Карен, в тот день в один вагон. Но даже если у Яськи получится связаться с ними… Они же предупредили Карена, но это не спасло от случайного и нелепого камня, брошенного пятилетним мальчиком.

Яську охватило чувство бессилия. Вот что она могла предпринять? Посоветовать закрыться и не выходить на улицу? Но, по словам брата Евы, она так и умерла — дома, на кухне, и одна.

И ещё. Молодая женщина, которую Карен назвал Марой, своих координат не оставила, а визитка последнего известного клиента, кажется, затерялась у Ларика. Как теперь её забрать?

Утром, когда Яська вышла за хлебом, Ларик её видел. Но демонстративно отвернулся. Так и ждал, пока она дойдёт до поворота и скроется из глаз. Сидел за забором.

Если Ларик имел целью досадить ей этой выходкой, то своего явно добился. Девушка была раздосадована. Она ещё надеялась: Ларик образумится и перестанет прятать голову в песок как страус. Говорить, что происходящее его не касается. Но детская молчанка за оградой закрыла перспективу вернуть Ларика в ближайшее время на истинный путь.

Тем не менее Яська, хлопнув калиткой, с надеждой покосилась на дом обидевшегося друга. Там всё оставалось, как и вчера, — обижено, глухо и равнодушно.

Зато из переулка вынырнул Гера с небольшим пакетиком. Сквозь плотный целлофан просвечивались медицинские бутылочки и упаковки со шприцами. Яська радостно замахала Гере руками и закричала. Поздно заметивший её парень хотел повернуть обратно, но вовремя понял, что это движение выходит не только за рамки приличия, но и вообще за всякие рамки. Поэтому он остановился и обречённо уставился на стремительно приближающуюся к нему девушку. Справедливости ради стоит сказать, что Гера даже пытался дружелюбно улыбнуться. Пряча пакет за спину.

— Привет, Гера! — радостно сказала Яська. — Как поживаешь?

Друг буркнул что-то неразборчивое, но, очевидно, означающее: поживает он не так уж плохо. Яська коснулась его плеча, стараясь вложить в этот жест как можно больше доверия:

— Гер, ты с Лариком общаешься?

У неё почему-то вдруг закружилась голова. Не так чтобы совсем ужасно, но нехорошо. Улица немного сдвинулась в сторону, привычный угол съехал набок. Яська схватилась за виски. Она, кажется, ничего не ела с утра. Если в городе этот номер ещё прокатывал, то под горячим южным солнцем стоило хоть иногда вспоминать о завтраке. Солнечный удар при пустом желудке — сочетание губительное.

Яська моргнула. Поплывшие в весёлом хороводе аккуратные домишки остановились, вернулись каждый на своё место. Дурнота прошла так же внезапно, как и нахлынула.

Гера, кажется, даже ничего и не заметил:

— С Лариком? Вообще-то, да. Но сейчас — не очень.

— А вчера? Вот вчера ты его видел?

— Вчера? М-м-м… Нет.

— А сегодня ты его увидишь?

Гера задумался.

— Не знаю. Я, правда, не знаю, Ясь…

— Он не хочет со мной разговаривать. Совсем. А у меня — важные новости, — пожаловалась девушка.

И добавила для убедительности:

— Фатальные.

Гера посмотрел с тревогой:

— Что? Ещё кто-то из его клиентов окочурился?

Яську в очередной раз покоробила Герина способность выражать мысли, но она проглотила грубость:

— Ты прав.

И рассказала ему про человека, который погиб от аллергического шока. Гера покачал головой:

— Вот же, блин… Но как Ларик-то с этим связан? Я всё равно не понимаю, хоть убей.

— Думаю, что-то было в тату-чернилах. Может, партия бракованная, а может…

— Яська, не дури, — на удивление рассудительно сказал Гера. — Алина…

Он покраснел. Тут же быстро исправился:

— Криминалисты забрали все его баночки. Если бы в них было что-то подозрительное, Ларик бы уже дома не сидел. А сидел где-нибудь… Не дома, в общем. Ну и все эти люди, они же не от отравления погибли.

— А чего тогда Ларик ведёт себя как-то…. Странно себя ведёт.

— Хорошенькие дела… Ты ещё спрашиваешь. Близкая подруга подозревает, что он маньяк-отравитель, как себя мастер должен вести?

— Да не подозреваю я его, — Яська произнесла в сердцах. — Просто разобраться хочу.

— Ну, ну, — сказал Гера.

И сделал шаг в сторону, явно выражая намерение распрощаться.

— Бог в помощь.

Но Яська опять преградила ему путь.

— Теперь о тебе, Гера…

— А что обо мне? — парень опустил глаза.

— Ты чего от всех прячешься?

— Не прячусь я. Не прячусь, — Гера начал уже раздражаться.

Если бы Яськины глаза могли метать молнии, она бы на месте пронзила его насквозь. Гера тоскливо повертел головой по сторонам, но ничего и никого, обещающего спасение, не наблюдалось. Улица была пустынна. И даже неприлично и непривычно тиха. Как-то разом исчезли все звуки.

— Колись, Гера! — Яська совсем уже не шутила. — Ты как-то связан с этой историей?

— Ты чего? — парень отвёл взгляд, но голос нагло повысил. — С какого бока меня приплетаешь⁈ С чем я могу быть связан?

Яська увидела в его глазах безвыходно мрачное выражение. Оно постепенно наливалось безумной отвагой, как у мелкой зверюшки, которую загнали в угол.

— Ну зачем? — совсем тоскливо спросил её Гера. — Зачем ты в это лезешь?

Он протянул руку, которую всё это время прятал за спиной, и в его ладони что-то блеснуло. А может, Яське показалось, потому что буквально через секунду всё вокруг потемнело.

— Почему тебе больше всех надо? — донеслось как из густого тумана.

«Сейчас пройдёт», — подумала она, но тут же поняла, что тело как-то непривычно обмякло, стало чужим и само по себе стремительно рвётся к земле. Разум ещё мгновение сопротивлялся, пытаясь опять перехватить контроль над всем, что являлось Яськой, но в конце концов сдался.

Она провалилась в небытие, почувствовав напоследок, как острый дорожный камешек впивается в щёку.

* * *

Они не виделись очень много лет. Очень. Даже сказать страшно, сколько лет не виделись Дем и Каппа. Ходили вокруг да около, примеривались, вынюхивали, выжидали. Чувствовали, конечно, друг друга, да разве кто первый раскроет заинтересованность? Каппа и думать не знал, что это будет Дем. Тот, кто решится первым назначить встречу.

Решили поговорить в саду Лариковой мамы. Днём Каппа никак не мог, сущность его проявлялась исключительно ночью. Зато в любой тёмный час — пожалуйста, стоит лишь захотеть. У Дема всё сложнее, так как срок ему отмечен регулярный, но краткий. Только все яблоки опадут с деревьев, и — прощай, Де-Мир-Дже! До новых, так сказать, встреч.

Каппа пришёл первым, ему далеко ходить не нужно. Сумерки едва занялись, а он уже сидел себе в разорённом цветнике Лариковой мамы и ждал Дема, перебирая про себя слова, которые можно сказать. И ещё слова, которые обязательно должен сказать, а в последнюю очередь — чтобы уже точно не забыть — то, что говорить ни в коем случае не нужно.

— Привет! — сказал ему Дем.

Так просто, словно они были старинными приятелями. Хотя дело обстояло, скорее, наоборот. Древними врагами являлись японское чудовище и местный распорядитель жертвенных свадеб. Сцепились как-то давным-давно по личным мотивам, едва разошлись, с тех пор и избегали ненужных встреч. Но тут разминуться не получится. Птице-черепаха чувствовал, как распорядитель сжимает кольцо вокруг этого дома. Неужели? Знает?

Каппа выразительно посмотрел на Дема своими огромными глазами, но ничего не сказал. Лишь затеребил в пальцах сухой стебель цветка, уже начинающего чернеть.

Дема это не смутило.

— Всё такой же мокрый! — брезгливо кинул он Каппе. — Сколько помню, ты всегда мокрый.

— Говори, что надо, и проваливай, — важно ответил птице-черепаха, за презрением скрывая обиду. И тревогу.

— А обсудить погоду? — Дем, видимо, совсем недавно воплотился.

Поэтому был словно пьяный, ему и море бы по колено в таком-то состоянии. Вёл себя непривычно развязно, и весёлость эта залихватская очень не нравилась Каппе. Лучше бы от Дема, как всегда, веяло загробным ужасом.

Каппа незаметно принюхался. Но даже запаха сырой древней земли не чувствовалось от распорядителя, а только смешно и трогательно пахло лёгкими цветочными духами и сгущённым озоном. Таким в больничных палатах когда-то очищали воздух от вирусов. Древнее японское чудовище часто бывало в больницах, где в больших количествах водились непослушные дети. Оттуда и знало этот запах.

— Ну, — весело повторил Дем, источая цветочно-озоновый аромат. — Так как насчёт светских бесед о погоде?

— Сам, сам, всё сам, — проворчало древнее японское чудовище.

— Ладно, — согласился Дем. — Если ты не в духе, перейдём сразу к делу. Я пришёл спросить про мальчишку. Помнишь, тогда… ровно двадцать пять лет назад? «Эне, бене, рики, таки»? Он умер, тот пацан? Ты его точно встречал, вижу по глазам. Мне нужно твёрдо знать, он остался в мире живых или нет?

Каппа наклонил чуть влево свою птичье-черепашью голову, но опять ничего не ответил.

— Это важно, мокрый! — голос Дема становился всё настойчивей. — Я отправил к нему гонцов возвестить, что скоро прибудет невеста, но они не нашли его среди мёртвых.

— Какой облом, — сказал Каппа.

И сочувственно покачал клювом.

— Но ты же можешь сейчас видеть и по эту сторону. Так в чём проблема?

— В том, что его и среди живых нет тоже! — прорычал Дем, не в силах держаться в рамках приличий.

Милое человеческое лицо пошло волнами, и шакалья пасть клацнула зубами в негодовании. И тут точно — от дыхания потянуло могилой, перебивая нежный, вовсе не свойственный распорядителю, флёр. Каппа удовлетворённо сам себе кивнул. Всё встало на свои места, и это хрупкое тело перед ним не сбивало больше с толку. Теперь он не только знал, но и чувствовал, с кем имеет дело.

— Так ты видел, как он умер или нет? — Дем смотрел на него, уже не мигая.

В глазах, прежде серых, разгорался жёлтый огонь.

— Нет, — сказал птице-черепаха. — Я ничего не видел. И никого не видел, Де-Мир-Дже.

«Врёт», — понял Дем.

Этот мокрый зачем-то врёт.

— Но пойми, как это важно, — зачем-то принялся ему втолковывать. — Ритуальная невеста появляется редко. Свежая, только что перешедшая. И красивая!

Дем зажмурился.

— Очень красивая. И свидетели с ней. Все свидетели, ты же понимаешь, как сложно всех собрать вот так вместе? Свежих, ещё наполненных светом солнца. А жениха нет. Если всё пройдёт впустую, мне этого никогда не простят. Я обязательно получу эту свадьбу. Это моё право. Много-много их придёт на свадьбу. Столько, что смогу ТЕХ насытить. Впервые за двадцать пять лет.

— Ну да, ну да, — закивал Каппа. — Никто и не оспаривает. Только как быть с тем обстоятельством, что не видел я никакого мальчишку? И не знаю, жив ли он или умер… И, кроме того, разве Тхаба не защитила тогда младенцев?

— Ты думаешь — она? — если Дем и разволновался при этом имени, то ничем не выдал себя. Равнодушно-жёсткий, как всегда, цинично-насмешливый. Величественный архонт, надменный распорядитель.

Сколько веков он ищет Тхабу? Понимает, что никогда не покажется она ему на глаза, ибо Де-Мир-Дже — страх, а бывшая его возлюбленная, вольная птица с золотыми зрачками — надежда. Надежда всегда уходит, когда появляется страх. Так было во веки веков. Но упрям архонт, ох как упрям! А со временем только твёрже становится и несгибаемей.

Каппа прищурился. Его огромные, вечно обиженные глаза превратились в узкие щёлочки:

— Как ты сам заметил, я был там. И её своими глазами не видел, но кто бы, кроме Тхабы, смог пойти против тебя? Ты же помнишь…

— Это было так давно, — оборвал его Дем. И рыкнул набрякшим горлом утробно. — Они опять голодны. А младенцы выросли. Даже если это дело птицы, её покров уже сполз с них. И грот давно разрушен. Никто с тех пор, как разрушился грот, не видел Тхабу.

Не смог скрыть комок, подступивший к горлу, тяжело и громко сглотнул.

— Но это вовсе не значит, что её нет, — резонно ответил Каппа. — Я слышал, что кое-где ещё помнят о гроте Тхабы, Прекрасной каменной орлицы с глазами из чистого золота, крыльями и острыми когтями — из серебра. Кажется, она на тебя очень обижена. Тхаба не хотела, чтобы ты…

Тут Каппа, фигурально выражаясь, прикусил свой язык.

— Ну вот что ты можешь знать, заморский монстр? — предупреждающе рыкнул Дем.

— Так говорят, — спешно сообщил Каппа, тут же открещиваясь от своих слов.

— Это древние дела только между мной и Тхабой. Не лезь.

Дем опять гулко сглотнул.

— И вообще, что в наших краях забыло древнее японское чудовище? Заблудился, наверное? Шёл на восток, попал на запад?

— Дети — они везде дети, — не смутился Каппа. — Кто-то должен учить их уму-разуму. Я не страдаю ксенофобией. Для меня все дети равны. И если вижу, что какой-то младенец сбился с пути истинного, не могу никак пройти мимо. Везде, где есть ручьи, реки, моря и даже небольшие болотца, имею право и возможность заниматься своим делом. Особенно — где есть небольшие болотца.

Он довольно причмокнул. Каппа любил застоявшуюся, чуть подгнившую воду.

— Ты уже не первую ночь возле этого дома околачиваешься, так? Значит, у тебя здесь есть большой интерес.

— Ну и что? Я здесь живу. Съел? Как докажешь обратное? Ты тоже околачиваешься. Признавайся про цветник… Это ты разорил?

Дем промолчал.

— Подожди… — Каппа сказал про цветник просто так, чтобы поддразнить высокомерного архонта.

Но тот так красноречиво молчал… И кажется… Нет, не может быть! Ему… неудобно?

— Это и правда был ты, — охнуло древнее японское чудовище. — Цветник-то зачем?

— А ты как думаешь? — осклабился Дем.

Опять эта шакалья ухмылка. Она всегда вызывала в душе птице-черепахи некоторую неустроенность. Хоть и был Каппа сам древним японским чудовищем, но ужас до чего не любил этот оскал Дема. И то, как песочные зрачки вытягиваются в вертикальную линию.

Распорядитель устало махнул рукой:

— Я уже почти всех собрал. Осталось найти мальчишку.