Мастер прислушался к затихающим за дверью шагам. Он опустился прямо на пол перед порогом и уронил голову в ладони. Ему было страшно. Друзья в мгновение ока стали какими-то совершенно незнакомыми людьми. Ладно, Гера, он просто молчал всё это время, чёрт с ним, хотя и мог бы вставить слово.

Но Яська! Зачем она выворачивала ему душу перед этой девушкой при исполнении? И вела странные разговоры о том, что он конченый психопат, получающий удовольствие от незримой власти над своими клиентами, какая это чушь!

Конечно, ему нравится его работа. Линии, образы, символы. Сплетаясь и расплетаясь, они указывают путь. Совместный путь Ларика и человека, в которого мастер вносит недостающие звенья, скрепляющие характер. Подчёркивая то, о чём сам носитель татуировки, может и догадывался, но наверняка не знал о себе.

Как Гудвин из сказки о Волшебнике Изумрудного города, который даёт льву храбрость, железному дровосеку — сердце, а пугалу — мудрость. Куда повернут эти линии, ему неведомо, и поэтому Ларик точно знает, что никакой он не демиург. Не создатель и не вершитель. Просто проводник… А если кто-то дал ему подобную страсть и возможность, значит, это кому-то нужно?

Ларик вспомнил, что на веранде осталась так и нетронутая им кружка с яблочным сидром. Захотелось пить, но обессиливающая тоска накатывала лишь от мысли переступить порог и сделать несколько шагов в сторону стола. Сегодня он закроет салон, наплевав на все договорённости.

А ещё… Эта Алина, она что-то собиралась забрать из мастерской. Наверное, и завтра придётся взять вынужденный выходной. А, может, и послезавтра.

Впрочем, может, и к лучшему — немного отдохнуть. Странную слабость Ларик чувствовал вот уже несколько дней. Поэтому и вышел сегодня так глупо из себя. И Яське нагрубил, чего никогда не позволял раньше. Он поморщился от одной мысли об истерике, которая случилась с ним на веранде.

«Я болен… Наверное, просто болен», — подумал Ларик.

Тело казалось ватным, опустошающее безволие падало на него, словно кто-то извне тянул в этот момент из мастера жизненные силы. Потом пробивал холодный пот, после становилось легче. Бессилие сменялось приступами непривычно агрессивной раздражительности. Все заканчивалось мутью и зелёными пятнами перед глазами.

«Ладно, — решил Ларик, — ладно…»

Что такое это «ладно», он толком и сам не понимал, но почему-то успокоился.

* * *

Ларик резко сел на кровати. И лишь потом открыл глаза. «Эни, бэни, рики, таки» застучало в висках, вытаскивая его из сна.

Ночь была глубока. Из тех ночей, когда, вдруг проснувшись, явно чувствуешь, что не лежишь, а летишь вместе с прочими существующими объектами в неизведанное нечто.

«Меня проглотят звезды», — подумал Ларик совершенно невпопад, и тут понял, что в доме он не один. Почувствовал на уровне инстинкта.

Хотя было тихо. Никто не лез в окно, не скрипел половицами и не стучал предметами. Но Ларик чётко знал, что в доме затаился посторонний.

Ни страха, ни паники не возникло. Только появилась необходимость надеть хотя бы шорты. Мастер не знал, какого пола существо, проникшее в дом, а спал Ларик всегда абсолютно голым.

Через секунду шорты оказались там, где положено, а не скомканные под подоконником. Ларик, размеренно и не торопясь, вышел из спальни. В лунном свете, сочившимся из кухонного окна, прорисовался силуэт ночного гостя.

Птице-черепаха.

В точности такой же, каким Ларик запомнил его во сне, а затем зарисовал.

Он спокойно подошёл к столу, сел напротив, вытянул руки, сцепив пальцы замком на столешнице. В упор посмотрел на странного визави. Огромные, по-детски обиженные глаза тянули в свою невероятную глубину. Веки без ресниц дрожали тоненькой плёночкой над оскорблённой бирюзой.

Ночной гость тоже смотрел, но ничего не говорил.

— Ты кто? — спросил Ларик, прерывая затянувшуюся паузу.

— Каппа, — прошелестел пришелец.

От едва заметного движения капля воды упала с Каппы на льняную бежевую скатерть. За ней — ещё одна. Капли расплывались на чистом льне темными пятнами.

— Хорошо, — Ларик кивнул.

Странно, но единственное, что его волновало: стремительно мокнущая скатерть.

— Ты — Каппа. Хорошее начало. И дальше, по порядку. Каков же твой род занятий?

— Я древнее японское чудовище.

Ларик согласился, кивнул.

— Ты он или она?

Каппа задумался:

— А это имеет какое-то значение?

Мастер про себя поразился правоте Каппиной мысли. А, действительно, есть ли для него лично принципиальная разница, какого монстр пола? Шорты надел, значит, все приличия соблюдены.

— Нет, — помотал Ларик головой, — но всё-таки комфортнее знать, самец или самка передо мной сейчас. Так он или она?

— Тогда, скорее, он, — выдержав паузу, сообщил Каппа. — Хотя при чём тут твой комфорт? Не понимаю. Честно говоря, мне нет абсолютно никакого дела до твоего комфорта.

Ларик, успокоившись, что вопрос с полом исчерпан, решил допрашивать монстра до самого конца, пока не пропадёт внезапное бесстрашие.

— Что ты делаешь здесь? В смысле, чего же тебе нужно от меня?

— Я наказываю непослушных детей, — печально сказал Каппа. — Выедаю их внутренности и выпиваю кровь.

— Где ты в моем доме нашёл непослушных детей?

— Есть здесь один, — убеждённо ответил монстр. — Определенно, здесь есть один.

— Здесь нет никого, кроме меня!

Мастер решил стоять на своём. Несмотря на то, что сердце сжало очень нехорошее предчувствие.

— Есть. Один такой… Тимошка.

— Здесь только я. Уже давно взрослый, и меня зовут Илларион. Теперь, когда мы всё выяснили, ты можешь уходить.

Каппа дёрнулся, на полотне расплылись новые кляксы. Ларик подумал, что стоило бы убрать скатерть, пусть это водоточивое чудовище заливает голые доски. Он краем глаза уловил, что на полу, под гостем, тоже собралась немаленькая лужа.

— Есть, — как заевшая пластинка повторил Каппа, не меняя интонации. — Его зовут Тимошка.

Ларик наконец-то встал, ему было неуютно сидеть напротив этих страшных детских глаз на сморщенной мордочке черепахи.

— Хорошо. Ищи здесь своего непослушного Тимошку. Только не шуми, не мешай мне спать, ладно? А когда съешь его внутренности и выпьешь кровь, сразу уходи.

— Я нашёл, — почти шёпотом, словно извиняясь, произнёс Каппа и виновато посмотрел на Ларика. — И должен наказать. Тебя.

— За что?

— Ты не слушался родителей.

Ларик задумался.

— За мной, конечно, наверняка числятся какие-нибудь детские проказы. Но не думаю, что они настолько ужасны… Чтобы спустя два десятилетия я расплатился за них своими внутренностями.

— Ты действительно не понимаешь, о чём я говорю? — теперь Каппа казался удивлённым.

— Нет.

— Эх, — вдруг глубоко вздохнул Каппа. — Как же из тебя всё вытянуло-то, обесцветило… До прозрачности вытянуло. Или покров невидимости кто-то набросил. Не мудрено, что я не сразу нашёл. И родная мать бы не признала.

Чудовище некоторое время сверлило пронзительным взглядом Ларика, расхаживающего взад-вперёд по кухне, а потом ещё раз горько вздохнуло:

— Точно. Забыл. Совсем забыл. И что теперь делать?

— Да что забыл-то? И кто?

— Так ты же!

Мастер остановился, пытаясь поймать нить этого ирреального разговора:

— Напомни.

Каппа покачал головой.

— Что сказал твой отец, когда родители расстались?

Ларик задумался.

— Я же тогда… совсем маленький… не помню. Откуда тебе-то знать? А если и так… Он и в самом деле сказал что-то важное?

— Помогу, — доброжелательно согласился монстр. — В конце концов, моя главная миссия: справедливое наказание. А оно возможно только, когда ребёнок понимает, за что именно его наказывают.

У Ларика в голове быстро завертелись картины его жизни. Словно кадры на перемотке, но в обратном порядке.

— Ой!

Он вопросительно посмотрел на Каппу.

— Да, это я, — довольно сообщил монстр. — Я так умею.

Мельтешение картин, которое уже вызывало тошноту и головокружение, вдруг остановилось. Резко. Ларик чуть не упал. От ощущения, будто нёсся куда-то на мотоцикле и стремительно затормозил. Так внезапно, что колёса выбили о шоссе сноп искр.

Когда прилив дурноты схлынул, перед глазами Ларика оставалась эта же самая кухня, только… какая-то изменившаяся. Она выросла в размерах, стол казался теперь огромным-преогромным домом с крышей-столешницей, между его ножками можно свободно ходить, не пригибаясь. Ларик не видел, что именно лежит на столешнице, и это тут же страшно заинтересовало его.

Пытаясь понять «что там такого интересного», он даже не сразу заметил сидящую за столом маму. В смутно вспоминаемом синем сарафане с белыми оборками. Волосы её были непривычно распущены. Последние годы перед смертью мама заплетала косу и туго укладывала её на затылке. Ларик и забыл, какие у неё красивые волосы — густые, пшеничные.

У мастера сжалось сердце от жеста, которым она опрокинула лицо в ладони. Мама то ли беззвучно плакала, то ли молча страдала, скорчившись от невыносимой боли.

Рядом с мамой стоял отец. Невероятно огромный и жуткий, и Ларик вдруг понял, что сейчас смотрит на мир глазами маленького ребёнка. Когда ушёл отец, ему исполнилось… Два года? Три? Явно не больше.

Взгляд малыша упирался в колени великана: бежевые летние брюки, очень мятые, видимо, чисто льняные. Эта натуральная мятость придала достоверности происходящему. Так же совершенно реально мастер осознал, что на нём самом вовсе не надетые наспех шорты, а короткие джинсовые штанишки на лямочках. На непривычно слабых ногах неудобно давило резинкой светлых носочков и ещё — застёжкой крошечных сандаликов.

— Я видеть его не могу! Понимаешь, меня трясёт, когда он ко мне прикасается! — ворвался в ночную тишину голос, перекрывая все привычные Ларику домашние звуки.

И успокаивающий такт старинных часов-ходиков, и отдалённое покашливание соседских собак спросонья, и уютный шелест листвы большого мандаринового дерева об окно спальни. Голос отца убивал все привычные звуки, и от этого становилось жутко, безнадёжно и тоскливо.

— Этот подменыш… — голос стал звучать тише.

Кажется, отец чего-то сам очень боялся. И истерично орал, словно мог напугать это страшное криком. В панике и не понимал: вот так он, наоборот, убивает привычное, родное, то, что на самом деле может защитить от непостижимого инфернального ужаса.

— Я не могу жить с ним под одной крышей, пойми. Он жуткий, словно не из мира сего.

Отец, скрипнув половицей, присел на корточки перед мамой. Она не смотрела на него, закрывшись руками.

— Это не наш сын. Зачем ты привела его в мой дом?

Наконец-то Ларик услышал тихий, но твёрдый голос мамы, пробившийся сквозь ладони.

— Это ребёнок. Несчастный настрадавшийся ребёнок. Я не брошу его.

— Это не ребёнок, — баритон отца перешёл в визг. — Ты не знаешь, что за силы тебе его подкинули! Чья кровь в нем течёт? Может, проверим, человеческая ли это кровь вообще?

Мама отняла руки от лица, и сердце Ларика затопила безбрежная нежность, когда он увидел её серые, добрые и родные глаза. Мастер понял, как он соскучился. Ему захотелось плакать, но он маленьким комочком сжался в углу, стараясь казаться как можно незаметнее. Не мог позволить себе такую роскошь: плакать. Отец разозлится ещё больше, если Ларик заноет.

Малыш давился невысказанным всхлипом. Очередная волна страха поднялась в нём, заполняя всё маленькое, худенькое тельце.

— Это МОЙ ребёнок! — мама сказала так уверенно, что Ларик физически ощутил непробиваемую крепость слов. — Я — его мать. И никому не дам в обиду. Если ты хочешь уйти — уходи! Мне больше нечего тебе сказать.

Отец, наверное, хотел что-то ответить, но вдруг его затрясло мелкой дрожью, и он, словно обезумевший, ринулся к выходу. Ларик сжался ещё больше, когда понял, что убраться с пути разъярённого отца не успеет.

На мгновение тот остановился перед испуганным малышом, странно (впрочем, как и всегда) посмотрел на него и вдруг, набрав побольше слюны, плюнул на бесцветную крошечную макушку. Хлопнул дверью и исчез. Наверное, навсегда, но Ларик сквозь обиду почувствовал облегчение. Теперь ему некого больше бояться. Радость громко закричала сначала внутри него, затем вырвалась наружу.

Он посмотрел вниз. Штанишки были мокрые, а вокруг сандаликов растекалась небольшая, но красноречивая лужа. Ларик уставился на маму смущённо и сквозь слюну, которая скатывалась уже со лба на глаза.

Мама улыбнулась ему и протянула руки. Мастер рванулся к этому оплоту любви, нежности и безопасности, но комната, перевернувшись два раза, снова обрела привычный вид. Мама исчезла. Вместо неё, ласково улыбаясь, поверх столешницы протягивал свои зелёные лягушачьи лапки Каппа.

Единственное, что не исчезло: ощущение влаги на ногах. Под Лариком всё-таки растеклась лужа. Почувствовал насмешливый прищур птице-черепахи, который с удовольствием разглядывал влажные половицы под Лариком. Мастер замахал руками, стыдясь и негодуя одновременно:

— Это ты, мокрый Каппа, натворил! Я тут не при чем. Всю кухню мне залил водой!

Каппа из довольного монстра молниеносно превратился в монстра печального.

— Я тебе сейчас помог вспомнить нечто важное, а ты думаешь только о своей непричастности. Эгоист. Впрочем, все дети эгоисты. Но некоторые, вырастая, становятся сострадательными и благодарными. А ты так и не вырос из детского состояния заботы только о себе…

В чём-то, кажется, ночной гость был прав.

— Ладно, — немного сконфуженно произнёс Ларик. — Понял. Отец ушёл из-за меня, так ведь? Но в чём я виноват? Ещё практически младенец в то время.

— Я тебе уже сказал: ищи связь. Хотя бы между этим событием и тем, как умер твой первый клиент. Из тех. Особенных.

— Диетолог?

— Да, он самый, — подтвердило древнее японское чудовище. — Он боялся воды, так?

Ларик пожал плечами:

— Кажется, что-то такое говорил… Ему нужна была руна Лагуз, как-то он связывал поток и свой страх перед морем.

— И умер он от чего?

— От нелепой случайности?

— От воды, — втолковывал ему Каппа, словно Ларик всё ещё был тем самым малышом.

В сандаликах и с густым плевком на макушке.

— Ищи связь!

— Каким образом я должен что-то искать? — мастер не понимал.

Все объяснения Каппы были дурацкими. Не менее, чем само появление в его доме древнего японского чудовища, проникшего из сна в реальность.

— Для начала выяснить, кто такой Тимошка, и почему я должен тебя наказать. Если не хочешь, чтобы клиенты продолжали умирать. Ни в чём не повинные люди уходят во цвете лет в страшных мучениях только потому, что кому-то лень покопаться в своём прошлом.

Ларик остолбенел.

— Между этими смертями и таинственным мальчиком Тимошкой есть какая-то связь?

— О, есть. И самая прямая. Наконец-то дошло! Будь добр, выясни, что случилось с мальчиком Тимошкой много-много лет назад. О, кей? — совершенно неуклюже, но залихватски добавил Каппа.

— Хорошо, — согласился Ларик. — Ты оставишь тогда меня и моих клиентов в покое?

— Твои клиенты, их жизнь и смерть, не имеют ко мне никакого отношения.

Ларик хоть и не понимал, но где-то в глубине души чувствовал, а, может, и знал наверняка, что есть, действительно есть, некая ускользающая из его памяти верёвочка, которой связаны все эти события.

— Это всё имеет отношение к тебе, — Каппа уловил колебания мастера. — Только к тебе. Я их и не трогаю. А вот ты… В общем, когда поймёшь, в чём дело, я приду и накажу тебя. Договорились?

Ларик, словно в каком-то трансе, кивнул.

— Ладненько, — обрадовался монстр.

И принялся неуклюже выбираться из-за стола, потирая от удовольствия зелёненькие лягушачьи лапки. Между хрупких тонких пальцев с изогнутыми фалангами натянулись перепонки. Несмотря на подступающее отвращение, Ларик преградил ему путь.

— Ладно, последний вопрос. Зачем ты, Каппа, обломал цветы в моём саду?

Монстр испуганно посмотрел на Ларика.

— Это не я. Честное слово, не я.

Каппа попятился, исчезая всё с тем же испуганным выражением в огромных глазах. Он сначала порозовел в отблеске заглянувшего в окно неумолимого рассвета, затем стал таять, становясь все прозрачнее и прозрачнее, пока не испарился совсем.