Де-Мир-Дже окончательно пришёл в ночь падения яблок.

Этот проклятый кисло-сладкий, чуть подбродивший дух пропитал весь город, стоял густым маревом над крышами домов, едкой ядовитой змеёй полз по узким изгибистым улочкам, кружа голову, отравляя ядом неосуществлённых желаний. Ломило виски, тянуло мысли из набухшей яблочным соком переносицы. Словно они, эти мысли, растворялись пьяно в сидре, становились вином. И тогда — с предчувствием падения яблок, головной болью и тошнотой — пришёл Дем.

Он долго не открывал глаза, сначала тихо проверяя всё тело, капилляр за капилляром, клетку за клеткой. Затем осторожно шевелил пальцами, совсем чуть-чуть, просто подрагивая. Кончики пальцев скользили по простыне, недостаточно шёлковой и дорогой, но они чувствовали дешёвый ситец, и это было хорошо.

«Я здесь», — подумал удовлетворённо, и тихое счастье от того, что он здесь и он есть, заставляло кровь сильными толчками стремиться по венам. Смертное тело обретало ирреальность, Дем наполнял его иным смыслом, жалкое превращалось в мощное, преходящее становилось вечным.

Дем потягивался, ощущая, как разогревается организм. Потом осторожно встал, поддерживая себя — хрупкий сосуд, боясь то ли разбиться, то ли разбить. Он сделал первый шаг, второй. Небольшая комната сначала плыла перед глазами, затем предметы приняли очертания.

— Опять всё то же, — с некоторой досадой подумал Дем, оглядывая крохотную провинциальную клетушку, насквозь пропитанную тоской и ненавистью. Низкий потолок, обои в цветочек, дешёвая мебель, никчёмные безделушки. Не идеальное тело, мелкие мысли, засасывающий быт. Но всё-таки тот, кто ничтожен и слаб, имел нечеловеческое отчаяние позвать его из небытия. У них была одна цель, хотя и разные причины. И ещё: позвавшему нужны были пятеро, а Дему — семеро. Но это уже мелочи.

Дем, осторожно ступая, подошёл к запылённому окну, коснулся тонкой слабой рукой пасторальных занавесок в мелкий синий цветочек, распахнул створки. Да, этот проклятый, вытягивающий жилы яблочный дух стоял над городом. А значит, он не опоздал. Пора приниматься за дело.

Первой, как всегда, была собака.

* * *

Яська сидела прямо на полу и аккуратно убирала черенки у яблок. Она раздумывала: рассказать ли Аиде о странностях, которые произошли в небольшом городке за последние несколько дней. С одной стороны, наверняка Аида уже всё знала и, возможно, намного больше, чем сама Яська. С другой стороны, девушке не хотелось лишний раз убеждаться в связи Ларика с этими событиями. Она нисколько не сомневалась, что друг попал в дикий переплёт случайно, но каким боком — не понимала. И это терзало.

Наконец Яська всё-таки решилась:

— Аид…

Аида, мурлыкавшая заунывную песенку, прервалась.

— Что ты думаешь о смерти диетолога в санатории?

Тётка пожала плечами:

— Ничего не думаю. За тебя беспокоюсь… За твою ранимую, нежную психику.

— Но странно же, нет?

— Ясь, все люди когда-нибудь умрут, и это единственное, в чём мы можем быть уверены наверняка. У каждого свой путь в жизни, время и обстоятельства смерти — тоже, определенно, индивидуальные. Но одно неотвратимо: сама смерть. Выбрось из головы, успокойся. Ничего от нас не зависит, какой смысл выходить из себя?

— Тут есть некоторые странные обстоятельства…

Яська всё-таки решила поделиться с тёткой сомнениями. И рассказала о татуировках. И о незнакомой ей Еве. И о почему-то сбесившемся Тумбе. Говорила, а сама знала уже, что никакой связи между этими отдельными друг от друга событиями никто не увидит.

— Интересно, — ответила ожидаемо Аида. — И странно. Но совершенно лишено какой-либо единой теории. Например, о том, что в городе появился маньяк-татуненавистник. Он может на расстоянии гипнозом влиять на людей, сделавших себе наколки, и доводить мирных собак до лютого бешенства. Ах, да. Убивать именно клиентов твоего прекрасного Ларика.

Тётка рассмеялась:

— Сочинительница психологических триллеров, неси сюда бутыли. Будем сок на сидр разливать.

Яська, довольная, что Аида, мнению которой об устройстве мироздания она доверяла, не пришла в ужас от её рассказа, побежала за очередной бутылью.

Когда весь «продукт» разлили и поставили в тёмную кладовку отстаиваться, Яське была торжественно выдана бутылка сидра прошлогоднего. С ней она и пошла на столь любимые вечерние посиделки на веранду тату-салона. Там уже тусовался Гера, непривычно рассеянный и задумчивый. Ларик же наоборот незнакомо суетился и много говорил.

Поднимаясь на веранду, Яська поняла, что мастер уже плотно сидит на своей любимой теме.

— А что ты скажешь, Герыч, о венгерском тату — художнике Роберте Борбасе? Там любой фильм ужасов отдыхает! И люди идут на это, значит, кому-то нужно носить на себе присосавшихся монстров? Я его руку везде узнаю. Чернила — только чёрные, он одним цветом создаёт палитру. Начиная от светло-серого, знаешь, такой особый эффект получается: словно рисунок карандашом на бумаге. Рука мастера, вот я о чем говорю. Узнаваемая рука. А это уже настоящее искусство.

Тут Ларик увидел Яську, а самое главное: бутылку с сидром, и вдохновился ещё больше.

— О, Яська, привет! — радостно крикнул он

И продолжил:

— А японец Гаккин? Это плотный и в то же время масштабный рисунок, его тату — словно одежда. Он покрывает чернилами всю кожу, «одевает» клиента в вечерний костюм. И к нему едут со всего мира.

— Со всем миром ты не справишься, — констатировала Яська, доставая с полки кружки для сидра. — У тебя нет такого коэффициента полезного действия. Ты отвлекаешься на философствования о том, что тату — это искусство, достойное встать в одном ряду с созданием живописи, музыки и поэзии.

— Ты, Яська, — ответствовал проповедник тату-теории, намёк уловивший, но проигнорировавший, — все время ёрничаешь по этому поводу, хотя не понимаешь сути поставленного тезиса. Не знаешь ни истории татуировки, ни теорий и направлений, а берёшься судить с точки зрения невежественного обывателя.

— А вот и нет, — торжествующе сказала девушка, которая буквально вчера прочитала статью о Гаккине в интернете.

Она, взбудораженная своими подозрениями, пыталась найти хоть какую-то зацепку во всемирной паутине.

— Я знаю, например, что к этому японцу обращаются всякие… м-м-м… чудики. Неадекватные клиенты порождают особый стиль. Ты же сам говорил, что добропорядочные домохозяйки к тебе в салон не заглядывают.

— Они и в классические картинные галереи не очень-то заглядывают, — пробурчал Ларик.

— Ага! — сказала Яська, и бутылка сидра в её руках зашлась шипением и пеной, которая выплеснулась наружу. — Я почему-то уверена, что любители классики не будут просить закрасить им чёрным соски. Хотя… В мире так много неожиданностей и тайн. А ещё этот мастер рассказывал в интервью, что нему как-то пришёл парень с фотографией своей девушки и попросил сделать ему татуировку, будто кто-то другой её насилует. А другой клиент требовал вытатуировать на его языке контуры мужского полового органа.

— Это издержки, — парировал Ларик. — Они бывают в любом виде творчества. Но что правда, то правда. Татуировки чаще всего делают нестандартные люди.

— «Синяя болезнь», — вдруг засмеялся молчавший до этого Гера. — Так это называется. Ей страдают одинокие челы, которые в толпу не собьются. Я думаю, они тюнингуют своё мясо, поскольку чувствуют, что мясо по отношению к ним вторично.

Он рассеянно взял кружку, в которую Яська только что налила шипучий сидр.

— Прохладненький, — констатировал с удовольствием.

— А тот, кто им набивает эти… произведения, тоже нестандартный чел? — прищурилась Яська.

— В любом случае я проецирую на чужое тело особенность своего внутреннего состояния, — ответил Ларик. — Логично предположить, что наши с клиентом базисные основы мировосприятия должны как-то совпадать. Наверное, когда всё сходится, татуировка приобретает двойную силу.

— Просто признайся, — Яська сморщилась: пузырьки от сидра ударили в нос, — тебе нравится этим заниматься, потому что в татуировании есть элементы зомбирования. А зомби-мастер — это ты.

Ларик посмотрел на неё с недоумением, словно она сказала нечто непристойное. Но Яська предпочла не заметить этого взгляда, такое её постигло вдохновение:

— Это как бы часть механизма подчинения. Ставишь тавро на человека, проецируешь свои жизненные потоки и понятия об окружающем мире на его тело. И в эти минуты кажется, что ты — демиург, держащий в руках нити судьбы и управляющий ими по своему разумению. Становишься одержимым, Ларик! Мне страшно за тебя. Потому что как раз сейчас ты, кажется, сильно вляпался! Возможно, попал своей иглой в инфернальную точку. И не имеешь понятия, во что ты влез!!!

Тут Ларик рассвирепел:

— Я бы поспорил сразу по всем пунктам. Но мне жарко и не хочется. А ты… Ты сегодня перегрелась на солнце, Ясмина!

Его всегда сонно прикрытые глаза округлились от злости, а перманентно бледная кожа налилась яростной краснотой.

— Вот вы где, голубчики, — ворвался, разряжая обстановку, жизнерадостный голос Алины. — Все в сборе и, как всегда, в одном и том же месте в тот же час. А у меня к вам просто наисерьезнейший разговор…

— Что-то случилось? — охнула Яська. — Кто-то опять умер?

Алина кивнула:

— Вы знаете Карена? Массажиста, работающего на пляже, недалеко отсюда?

— У него… тату, — с ужасом произнесла Яська

Не спрашивая, а утверждая.

Эксперт хмыкнула.

— Он захлебнулся в стакане воды? — спросил Ларик. — Стало плохо с никогда не болевшим сердцем?

— Нет. Умер от удара камнем по голове…

— Это не мы, — торопливо оправдалась Яська.

— Камень бросил маленький мальчик. Несчастный случай. Невероятная случайность.

— Опять случайность? — Яське хотелось закричать, но она перешла на тихий шёпот.

— Да, — сказала Алина. — И никто из моих коллег не собирается связывать эти трагические происшествия. Там и раскрывать-то нечего. Раз убийства нет, то юридически и «дела» никакого нет. Это как смерть от болезни или там… гибель при аварии — несчастный случай и не больше. Расследования, разумеется, тоже никто вести не будет. Но… Эти две трагические случайности просто невероятны. Что первое, что второе — один случай на несколько миллионов. А тут — в одно и то же время. В одном и том же месте. И… татуировки, сделанные с разницей в два дня в одном салоне…

— Вы подозреваете, что я мистическим образом влияю… Нет, ещё хуже. Вы уверены, что имею прямое отношение к их смерти? — выпалил Ларик.

Алина покачала головой.

— Не знаю. Не уверена. Но мне кажется, вы каким-то боком соприкасаетесь с этими двумя случаями.

— Тремя, — тихо, но твёрдо сказала Яська.

Эксперт повернулась к ней:

— Как?

— Позвоните по этому номеру телефона. Девушка Ева. Сердечный приступ. Она тоже делала татуировку у Ларика, ой, извините, Иллариона, в тот день.

— Только этого не хватало! Ещё одна? И на каком основании я буду делать запрос? Сердечный приступ из-за татуировки? Но как это связано с ударом камня или с ларингоспазмом?

Она повернулась к Ларику:

— И что ты обо всем этом думаешь, мастер татуажа?

— А ничего, — вдруг даже весело ответил тот. — Это не моё дело.

«Ну как он ещё не понимает, что ситуация становится всё серьёзнее и страшнее», — подумала Яська, а вслух сказала:

— Ларик, как так? Твои же клиенты!

— Эти люди мне знакомы не больше, чем продавцам в супермаркете, — сказал Ларик. — А мою причастность к их гибели пусть докажут. Вот пусть пойдут и… Вот вы… Вы, Алина, подняли эту тему, так и доказывайте. Вместе с Ясминой, которая тоже вдруг стала великим детективом, и ей во всём мерещатся тайные многозначительные знаки. А до момента истины нечего мне здесь ходить и народ пугать. И распускать всякие мистические сплетни.

Последняя фраза была обращена к Яське. У неё даже дыхание перехватило от его слов:

— Но ты же, но я же…

— Баночки и инструменты на анализ сам отдашь или мне с ордером на обыск вернуться? — спросила Алина.

— Да забирайте вы всё, что хотите! У меня упаковки фабричные, никакого самопала! Я, между прочим, тоже пострадал, мой сад какой-то полудурок накануне разнёс! Оставьте меня в покое! Забирай хоть всю мастерскую и убирайся! Как вы все достали!

Ларик рванул в жилую часть дома. Раздражённо и громко хлопнул дверью. Яська хотела кинуться за ним, но замерла, осознав: случилось что-то очень нехорошее. Алина, перед тем как отправиться в салон для «изъятия», посмотрела на неё понимающе:

— Не переживай, он отойдёт. Пошли со мной в качестве свидетеля. И ты, Герман, тоже. Чтобы я ничего лишнего с собой не прихватила.

— Представь себя на его месте… — пробурчал Гера, но с готовностью приподнялся.

Яська посмотрела на него и вдруг вспомнила. После той ночи, когда цветник Лариковой мамы оказался беспощадно истерзан, Гера пришёл к ней с разодранной штаниной и нёс какую-то чушь про взбесившегося Тумбу. А брюки были порваны так, словно парень-таки повисел на заборе.

«Ерунда», — подумала Яська. — «Зачем Гере ночью громить сады?»

И тут же об этом забыла. Поскольку внезапно осознала: только что случилась ещё одна самая настоящая трагедия. Первый раз в жизни она поссорилась с Лариком.

* * *

Она никак не могла успокоиться. Словно раненая голубая пантера металась по дому, сшибая непрочно лежащие вещи на своим пути. Аида наблюдала за ней сначала со спокойно-философским выражением на лице, затем оно сменилось на ироническое. Но когда на пол полетела фигурка толстопузого Дайкоку, стоявшего на полке для привлечения в дом денег, она не выдержала и нарушила обет молчания.

— Ну? — сказала Аида, придав голосу как можно больше значения. — И?

— Он! — Яська остановилась. — Никогда раньше. А я…

— Ты хотела как лучше, а это лучше для него оказалось неприемлемым? — спросила Аида и потянулась на диване, сцепив руки сзади в замок. — Добро пожаловать, детка, в мир отношений между мужчиной и женщиной.

— При чём тут отношения? — Яська остановилась. — Ларик всегда был мне другом. И раньше хотя бы старался выслушать, прежде чем…

— От того, что Илларион твой друг, он не перестаёт быть мужчиной. Причём насколько я его знаю, довольно непростым. Со своими — и очень шустрыми — тараканами в голове.

— Мы поссорились навсегда? — Яська поникла.

— Не знаю, — Аида пожала плечами. — Может быть. Если бы жила здесь, скорее всего, со временем ссора и стёрлась бы. Но ты уедешь…

Девушка не ожидала такого ответа. Ей казалось, Аида должна броситься её утешать и сказать, что это такие пустяки, и скоро Ларик придёт просить прощения. Тогда Яська немного подуется и простит. И получится так, что словно не было этой ужасной ссоры. Она метнула в Аиду молнию:

— Как⁈

— Ты хотела услышать правду? То, что случилось однажды, наверняка может повториться. Он, скорее всего, очень испуган. А страх убивает надежду. И…

Тётка сделал короткую паузу.

— Ясь, скажи честно, ты абсолютно уверена, что он — святая невинность? Никак не замешан в этой истории? Почему же так остро реагирует на твои попытки выяснить, что происходит?

Аида зябко поёжилась, хотя вечер навис душный — до размазывающей по дивану истомы:

— Страх всегда сначала убивает надежду, а потом — своего носителя.

Яська же почему-то от её слов как-то сразу испугалась, но не нашла ничего лучшего, чем в пику просто нахамить:

— Откуда тебе знать про отношения? Ты всю жизнь прожила одна, — крикнула в запале, тут же пожалев об этом.

Не иначе как Тумба покусал Геру, Гера — Ларика, а Ларик, в свою очередь, заразил её бешенством. Все они выглядели со стороны несколько неадекватными.

Яська застыла от своих же слов, но Аида казалась спокойной. Только сильнее обхватила плечи, словно всё никак не могла согреться от внутреннего холода, преследующего её даже в самый знойный день.

— Почему? — равнодушно спросила тётка. — Я была замужем.

Яська давно, очень давно знала Аиду. Но никогда не видела и не слышала ничего о её муже.

— Я… Я не знала. Ты никогда не рассказывала…

— Ну да…

— А как?

Аида словно сглотнула ком, застрявший в горле.

— Никак. Давно все прошло.

— Вы разошлись? — не унималась Яська. — Кто он? Почему вы расстались?

— Пожалуй, да. Разошлись. На этом закончим, ладно? Всё случилось двадцать пять лет назад, ещё до твоего рождения. Поставлю чай. Тебе нужно успокоиться.

Аида прошла на кухню, и, судя по гробовой тишине, воцарившейся там, тётка тоже пыталась взять себя в руки. На Яську словно внезапно опрокинули ёмкость с глубокой тайной, окатив её и пропитав насквозь ощущением чужого и непростого секрета. Она так и стояла посреди комнаты, погруженная в состояние чуть-чуть, но изменившегося мира. У вдоль и поперёк знакомой Аиды оказалось какое-то прошлое. И, кажется, очень даже сложное.

Потому что у тётки ничего никогда не было просто. Хотя она словно и жила так всегда. Одна. В тихом маленьком доме с красной блестящей крышей, с яблоневым садом. Проводила лечебную гимнастику в санатории. Какой-то доисторический век: лечебная гимнастика. Что-то по древности восходящее к крестовым походам и придворным балам. Но тётка уже много лет исправно ходила на работу, чтобы проводить эту самую лечебную гимнастику. Иногда Аида не приходила ночевать, и Яська делала выводы, что у неё есть какая-то личная жизнь. Может, даже довольно бурная. Но ведь это совсем не её, не Яськино дело, правда?

После инфернальной тишины из потусторонней бездны, пронзительно, словно врываясь в застывшее безмолвие, скрипнула половица. Дом резко начал наполняться привычными звуками. Раздался щелчок чайника. И следом, сразу же, гудение закипающей воды. В саду, прошумев по листве, упало тяжёлое яблоко. Прорезался гнусавый голос радио, никогда не умолкающего у соседей. Мир, остановившись на секунду, опять понёсся вскачь по только ему ведомому маршруту, тут же выпустив из вида и ссору Яськи с Лариком, и глубоко мутную, как омут, тишину прошлого Аиды, и все желания, и надежды уже покойного Карена.

Время одним рывком сместилось из «прошло» в «наступило».