Восстанавливать душу, которая разбилась и разлетелась по Вселенной неисчисляемым количеством осколков, сложно только в самую первую реинкарнацию. Потому что душа ещё не знает: ни что её ждёт, ни как собирать себя, ни где искать свои разлетевшиеся части. Она потеряна, ей страшно, её раны не успели затянуться в шрамы, а некоторые всё ещё кровоточат.

Одно дело — помнить каждую рану, что появилась на душе в детстве, и совсем другое — перебирать в памяти все шрамы, которые были получены в предыдущей реинкарнации.

Я уже сбилась со счёта, сколько дней не видела солнечный свет. Но это даже к лучшему, ведь вместе с ним я не видела своё лицо в отражении глаз любимого, которого предала. В своей спальне я завесила все зеркала плотной тканью, потому что в отражении видела прошлую жизнь и ту ошибку, за которую в настоящем вынуждена расплачиваться. Никто не мог ответить на вопросы, которые зудели в сознании. Я молчала и пыталась самостоятельно во всём разобраться и всё исправить.

За эти попытки я была приговорена к казни. Возможно, именно это спасение было и нужно моей душе, истерзанной воспоминаниями о прошлой реинкарнации. Я не хотела, чтобы меня помиловали, я хотела быть наказанной.

— Зои? — Тоненький неуверенный голосок Агаты вытащил меня на свет из тьмы, где я пребывала последние дни.

Я подобралась в темноте к решётке и просунула в щель между железными прутьями руку ладонью вверх. Агата ухватилась за неё, сжимая холодными дрожащими пальцами.

— Зои! — повторила она, облегчённо выдохнув, как будто уже не надеялась застать меня тут. Я уловила слёзы в её голосе. Она изо всех сил пыталась не расплакаться.

— Он уже принял решение, — поняла я, зная ответ: он громко отдавался в её мыслях.

— Вас повесят! — прошептала Агата и разрыдалась, прижимая мою открытую ладонь к своей горячей щеке. Такие же горячие, как раскалённое железо, слёзы капали на мои пальцы, оставляя там невидимые ожоги.

— Тише, милая, не плачь…

А я улыбалась. Но эта улыбка была облегчённой: всё же лучше знать о своей судьбе, чем ждать в неведении.

Майрона настолько оскорбил мой поступок, что он два месяца держал меня в заточении, никак не распоряжаясь дальнейшей судьбой и не навещая. Гордый. Однажды я полюбила его за эту гордость. И я бы всё отдала, чтобы никогда не задевать её.

— Зачем вы так безразличны к себе, Зои? — сквозь всхлипы шептала Агата, не отпуская мою руку.

— Ты же знаешь, что рискуешь навлечь на себя немилость Майрона, когда приходишь сюда, — каждое её посещение я повторяла одно и то же.

Я пыталась насильно оттолкнуть её. Была с ней холодной и грубой, чтобы потом она легче переживала неминуемую потерю. Но Агата успела привязаться ко мне не видимыми глазу, но крепкими нитями. А я знала не понаслышке, что лучше умирать и быть уверенным, что тебя ненавидят, потому что умирать в любви — больно. В этот раз я хотела уйти легко, ведь изменить что-либо здесь уже не могу.

Я видела свою казнь во сне и знала, что Майрон уже принял решение. Пусть оно далось ему с трудом: через страдания и боль, он сопротивлялся, но не мог поступить иначе.

— Мне не страшен его гнев! — выкрикнула Агата. — Я буду молить, чтобы он пощадил вас. Если вы сами не хотите этого сделать.

После высказанных слов в её голове стали мелькать картинки, на что она готова пойти ради меня. Я всё видела её глазами, и моя душа разрывалась от горя, металась в моём теле, как бессонными ночами я металась по своей темнице.

С первой минуты заточения здесь я знала, что меня ждёт. Хотела подготовить к этому Агату, но она упрямо цеплялась за меня, как сейчас цеплялась за мою руку. Приходила каждый день, скорее всего, втайне от Майрона. Хотя не уверена, что что-то могло проскользнуть мимо его глаз. Я знала о своей участи и пыталась настроить девушку на худший исход. Но это было бесполезно: она отказывалась принимать неизбежное.

— Я же не смогу без вас, Зои! — простонала Агата и опустилась на колени. Прижалась виском к холодной решётке, прокручивая в голове моменты нашей совместной жизни втроём, и мысленно хоронила эти воспоминания, нежно поглаживая мои пальцы.

Я вздохнула, резко выдернув ладонь из её рук. Мне тоже было больно от этих воспоминаний.

Агата на мгновение задержала дыхание и сильнее вцепилась в железные прутья.

— Ты будешь единственной женой, — строго проговорила я.

— Мне всегда нравилось быть второй! — бросила в меня протест Агата.

— Ты родишь наследника огромной империи! — продолжала давить я.

— Зачем вы так со мной… — взмолилась она.

— Ступай, — мягче сказала я, отходя в самый дальний угол своей темницы. Чтобы Агата не видела моё искажённое страданиями лицо. И не успела заметить слёзы, которые тяжёлыми каплями стекали по щекам.

— Вас же повесят! — взвизгнула она, подскочив с колен. Эти слова повторялись в её мыслях, как будто каждое слово кто-то отбивал молотком. Я видела своё бездыханное, болтающееся в петле тело её глазами.

Я присела на край койки. Моё сердце сжималось, выплёскивая жалость и сострадание, которое отравляло всё нутро. Но я молчала. Агата не могла видеть моё лицо из-за темноты. А плакала я беззвучно.

— Зои! — прошептала Агата в темноту.

— Возвращайся к Майрону, — тоже шёпотом ответила я, до боли прикусив нижнюю губу.

— Не оставляйте меня… — Агата давила на жалость. По живым ранам. Каждым словом, каждым воспоминанием, каждой мыслью, словно солью, посыпала их.

Но я была холодна, как сталь, и неприступна, как Метеора[5], хоть это и давалось мне с трудом. Я поднялась, вытерла щёки и губы рукавом рубашки и медленно подошла к решётке, снова протягивая ей руку.

Она схватила её и посмотрела мне в глаза.

— Скоро всё закончится, милая. Позаботься о нём.

— Это всегда делали вы! — слишком громко ответила Агата, больно сдавив мою ладонь, а потом тише добавила дрогнувшим голосом: — В-вы всегда заботились о нас…

Я стерпела боль: и моральную, и физическую. Эхо её голоса отдавалось в каменных стенах.

— Теперь это твоя обязанность, — лишь сказала я, выдернув свою руку. — Прощай.

— Зои⁈ — взволнованно позвала она, когда я снова исчезла в темноте.

— Прощай! — громко повторила я, вернувшись к койке, съёжилась в углу, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.

Агата не уходила: я слышала её дыхание, всхлипы и мысли. Как же больно! Агата страдает вместе со мной — искренне. Она сопереживает. Сочувствие другого человека — это роскошь. А я осознанно разбрасывалась ей: отталкивала и топтала.

На мгновение у меня проскользнула мысль о том, чтобы отступить. Просить милосердия Майрона: упасть перед ним на колени и молить о той пощаде, которую Агата хотела вымолить для меня. Я могла бы это сделать — и Майрон простил бы меня. Потому что его любовь ко мне всепрощающа. Она делает его слабым и уязвимым. Даже несмотря на то, что я растоптала его гордость, он всё равно готов простить мне всё.

Но моя гордость и моральная сила подавляли во мне желание быть слабой женщиной. Я не могла и не хотела поддаться, сама наказывая себя за ошибку из прошлой жизни, которая стоила мне души сына.

Закрывая глаза, я грезила о времени внутри бездны, чтобы переосмыслить свою оплошность, а потом переродиться и всё исправить. Я не видела решений в этой жизни, поэтому стремилась покинуть её.