Я вспомнила каждую минуту рядом с мужем. Но вместе с этой жизнью в памяти пробудились и прошлые реинкарнации.

Это сейчас я научилась разделять, какой из них принадлежит то или иное воспоминание. Но как только проснулась после комы, видела всё вразнобой: кадр за кадром, будто кто-то играл этими воспоминаниями в бадминтон, подбрасывая их мимо моих глаз как волан.

Иногда я подходила к зеркалу, которое висело в вестибюле лечебницы, и подолгу рассматривала своё отражение. На меня смотрело одно лицо, но я видела в нём три жизни. Глаза цвета свежего пчелиного мёда — оттенок, совсем немного не дотягивающий до коричневого. Тяжёлые вьющиеся локоны обрамляли аристократическое лицо с достаточно острыми скулами. А губы… они как будто не умели улыбаться, отдавая эту привилегию глазам, а сами застывали слегка приоткрытыми с устремлёнными вниз острыми уголками.

Какую бы реинкарнацию я ни вспоминала, из зеркала каждый раз на меня смотрело это лицо.

Если смысл жизни в любви, то ради чего мне жить теперь, ведь тот, кого я любила все свои воплощения — умер. Неужели моё наказание в этой жизни — одиночество?

Я не страдала, не плакала в подушку по ночам, не жалела себя. Потому что знала, что заслужила всё, что выпало на мою долю. Прав доктор: невозможно помочь тому, кто не принимает помощь. Невозможно спасти того, кто не хочет, чтобы его спасли.

Ради чего и кого мне теперь жить? Быть может, моим последним шансом было приложить все силы, чтобы отговорить мужа от той роковой поездки. Настоять на том, чтобы они с сыном остались дома. И если той аварии всё равно было суждено случиться, возможно, моей душе удалось бы заплатить за жизни любимых. Была бы моя смерть искуплением? Или она стала бы обнулением попыток всё исправить?

Я как будто упускала какую-то важную деталь, которая находилась на поверхности, но я не придавала ей значимости. Понимала, что смерть тела — не конец. Что душа вечна. И совокупность всех поступков и мыслей за одну реинкарнацию является входным билетом в следующую жизнь.

Даже если моя родственная душа уже давно простила меня, я не могу принять это прощение, пока сама себя не прощу. Как будто на великих весах правды все мои благие поступки не перевешивали боль, которую я причинила своей родственной душе.