Каждую весну Санни ощущала, что будто перерождается заново. После всех трудностей своей семейной жизни она никак не могла понять, почему до сих пор ещё не потеряла веру в жизнь, в людей и в то, что всё ещё может «поправиться». «Я как тот толстовский дуб, который исправно покрывается листами от весеннего солнца». И в то же время она безумно жалела себя за «бессмысленные» надежды.

Ежегодный выезд на дачу в Павловск сопровождался полной сменой её привычного образа жизни. Именно в Павловске тогда ещё вместе с Костей после их знакомства в Вене с Иоганном Штраусом, её любимый композитор каждое лето начал давать в России «музыкальные сезоны». Восхитительная музыка Штрауса влекла туда множество гостей, и в Павловском парке недалеко от дворца построили специальный «музыкальный вокзал» — это также было её идеей, и сама того не желая, Санни становилась «гвоздём» летней музыкальной жизни.

Возвращение в петербургский «каменный мешок» всегда означало для неё «закат».

Сентябрьскими вечерами во дворце уже топили камин, и Санни, как обычно сидела в своём любимом вольтеровском кресле. Рядом на пуфике для ног дремал синеглазый кот Камиль — подарок турецкого султана. Костя безумно желал увидеть пролив Босфор, и в то плавание на корабле в Константинополь нежданно захотел взять с собой жену, но она решилась на ту «авантюру» только при условии, что вместе с ними отправится Никола. Санни выдержала то испытание достойно, султан Абдул Меджид I был очарован её красотой, но больше всего её драгоценностями, и даже позволил ей осмотреть свою «жемчужину» — знаменитый гарем из двадцати его прекрасных жён. Тогда были хорошие, весёлые дни, и даже Костя мог заслуженно гордиться Санни. Всё- таки рано впадать в уныние, Господь даровал ей немало жизненных благ.

Она подняла глаза на свой любимый образ.

Нынешним летом, возможно, впервые Санни решила не брать его с собой на дачу — её всё ещё угнетали тяжкие предчувствия. Пусть чудотворная икона останется хранить мрачные стены, пока она в отъезде. Вновь ярко освещенная лампадкой матерь Божья как и прежде глядела на неё всё понимающим взором. Санни благостно вздохнула — зря она беспокоилась, у неё всё в полном порядке, и так же сияют как новые…

О, Боже! Они уже не сияют, их просто нет. Вытаращив от удивления глаза, Санни зажмурила их, потрясла головой и раскрыла вновь. Уж не мерещиться ли ей? Она три раза перекрестилась. Оттуда, где обычно переливались всеми цветами радуги бриллианты, на неё, как ни в чём ни бывало уставилась с оклада всеми четырьмя «глазницами» тёмная пустота.

И что всё это значит? Санни решительно дёрнула край висящей на стене широкой ленты. Раздался звонок и тут же из дверей выскочила её горничная.

— Пожалуйста, подойди и погляди на икону, — она взяла её за руку и подвела к образу. — Ты тоже видишь, что на окладе нет четырёх бриллиантов?

Удивлённо взглянув на свою госпожу, Ариша только молча кивнула.

— И как ты думаешь, что это такое?

Горничная вновь молча недоумённо пожала плечами.

— Ну, ступай, — стесняясь глядеть в глаза своей горничной, сказала Санни, — Да, и позови ко мне Юлию Карловну.

Ариша, поклонившись ей, так же быстро выскочила за дверь.

«И в самом деле наивно предположить, что горничная, даже если она и была в чём- либо виновна, могла бы вот так просто в том сознаться.»

Скорее всего просто недоразумение, но выяснить его было необходимо. И что греха таить — Ариша давно вызывала в ней недоверие — Санни не раз настигала ту за любимым занятием — перебиранием различных вещиц и безделушек на туалетном столике своей госпожи. Горничная смело открывала флаконы дорогих духов, вынимала из футляров её драгоценности, открывая шкафчики, разглядывала содержимое полок. За глаза Санни прозвала её «норкой», но прощаться с горничной не спешила, а наоборот, стараясь баловать её подарками, прощала все недочёты в работе. Она будто ощущала перед ней какую- то вину, и ей было жаль эту ещё молодую, одинокую и невыразительную внешне женщину, за которую Санни просили благодетели Ариши. Она рано осталась сиротой, натерпелась много обид, замуж так и не вышла и всю жизнь перебивалась случайной подённой работой. Санни решилась взять её к себе в горничные «присмотреться», хотя вскоре глубоко о том пожалела.

Как всегда собранная и подтянутая Юлия Карловна уверенно вошла к ней в своём аккуратном чёрном платье. Немка по рождению, дворянка, закончившая петербургский Смольный институт, она была назначена фрейлиной юной великой княгини сразу после её приезда в Россию. «Мой Юлий Цезарь» прозвала её Санни. Если Ариша будила её подозрения вполне заслужено, то фрейлина Юлия Карловна Гринберг могла вызвать лишь восхищение и даже невольную зависть — она олицетворяла собой все те качества личности, которые желала бы видеть у себя Санни. Уже тогда эта молодая, серьёзная женщина с красивыми и строгими чертами лица говорила и делала то, что считала нужным, без всякой лести, ничуть не смущаясь зависимым положением. Она руководила жизнью Санни, решая многие домашние вопросы, давая советы и указания не только в хозяйстве дворца, но и в семейной жизни и даже в воспитании детей.

— Ну разве можно так купать ребёнка! — возмутилась Гринберг, наблюдая суетливые, неумелые движения великой княгини, когда та, собравшись с духом, впервые решила искупать новорожденного Николу в ванне. — И сама, бережно взяв её сына на руки, показала ей, как следует мыть младенцев.

— Юлия Карловна, Вы что-нибудь видите? Сегодня по приезде я обнаружила у себя вот это! — Санни указала ей рукой на повреждённую икону.

Гринберг ловко надела на свой нос пенсне в золотой оправе.

— Я совершенно чётко вижу, что в окладе святого образа нет четырёх больших, украшавших его прежде бриллиантов, — ровным голосом заключила фрейлина. — И, надо полагать, ваше высочество, что, вероятнее всего это есть ограбление.

— Ограбление⁈ И Вы предполагаете, что в моем доме возможно ограбление святыни?

— Не будем делать поспешных выводов, ваше высочество, но в наше смутное время и к тому же в России возможно ограбление всего, чего угодно. — убеждённо заключила Гринберг.

«Не смутных времён в России не бывает» — захотелось ей повторить слова государя Николая I, но Санни промолчала.

Волевым усилием она призвала себя не поддаваться панике.