От набережной они свернули в небольшой переулок, прошли под арку громадного серого здания и остановились у подъезда. Никола достал из кармана связку ключей, и, открыв замок длинным тонким ключом, растворил перед ней тяжёлую дверь. Они оказались на тёмной, освещённой одним полукруглым окном, лестнице.

Никола предложил Фанни свою руку:

— Весьма кстати, что дворец сейчас пустует — все мои в отъезде. Идём, и, если ты захочешь, я велю подать ужин.

— Так ты мой принц даже без маски?

— Скорее, я твой паж. Ты, что же решила, что я тебя обманул?

— Ну, не то что бы… — замялась Фанни.

Изящно подхватив одной рукой подол своего платья, другой она опиралась на руку Николы, пока они поднимались по широким ступеням. — Недавно я побывала в Европе, и там правящие монархи и члены их семей гораздо доступнее в отношении своих подданных. У вас в России всё не так — здесь есть раб и его господин.

— Во- первых, с рабством мы давно покончили. А во- вторых, и мы Романовы могли быть гораздо доступней, если б не постоянный террор против нашего государя.

— Ты прав, но я никак не могла ожидать, что вот так запросто познакомлюсь с племянником императора России и даже посещу его дом.

— Не велика честь!

«Как странно… — подумал он, а ведь я и правда ничего о ней не знаю. На вид она явно старше и опытней, чем я. В ней видна именно женская зрелость. Возможно, поэтому я и доверился ей, как матери. Она может быть кем угодно, а я веду её домой.»

Он не вполне понимал, почему так поступает, но куда же ещё ему было её пригласить?

Когда они прошли лестницу, Никола раскрыл перед ней ещё одну дверь и они вошли в Зимний сад. Фанни ахнула. Несмотря на полумрак в нём мерцали тихими огоньками цветы всевозможных оттенков и форм. Цепляясь за длинные, узкие колонны, из медных кадок вились листья тропических растений. Посередине сада из чаши мраморного фонтана струились тонкие пластины воды.

Из сада они вышли в украшенный малиновым шёлком и позолотой, увешанный парадными портретами семейства Романовых, тёмный зал.

— Невероятно! — восхищалась Фанни, — но, знаешь, всё это больше похоже на музей, чем на дом для семьи. Глаза устают от сияния и позолоты. Не зажигай света. Как можно вот так просто жить в такой неестественной роскоши?

— Со временем привыкаешь к любой роскоши и её уже не замечаешь. Вот от тебя действительно исходит столько света и тепла, что к этому невозможно привыкнуть. — Никола заметил, как легко произносит совсем не те заученные фразы, которые обычно повторял, как шаблон, в обществе доступных женщин — других у него ещё и не было. С ними он держал себя так, как было принято в высшем обществе. Теперь, возможно, впервые, он говорил женщине то, что думал.

Наклонившись, Никола чуть тронул губами её маленькое ушко. Фанни не остановила его. Он ощутил, как от её тела исходит аромат тёплого молока. Почти задохнувшись им, он возжелал ещё сильнее.

— А сейчас я покажу тебе покои моих родителей.

Никола достал ещё один длинный, узкий ключ и отпер им дверь спальни матери.

— Как элегантна твоя матушка, — не спросив его разрешения, Фанни взяла в руки стоящую на секретере рамку с единственной фотокарточкой Санни, запечатленной анфас с водопадом густых, длинных локонов. — И она так похожа на королеву Марию Стюарт.

— Да, maman это многие говорили.

Фанни смело передвигалась по комнате, пытаясь разглядеть обстановку и картины.

— О, какой дивный образ! — с восторгом указала она на икону матери Божьей, освещенный в эту пору только бледностью ночи и едва заметным сиянием бриллиантов в окладе.

— Это свадебный подарок моим родителям от моего деда Николая I. — с гордостью сказал Никола — мама любит этот образ и считает его чудотворным.

— И какая на нём изысканная рама.

— Фанни, по-русски это называется оклад.

— Ок — лад. — чуть высунув кончик языка, по слогам повторила она. Удивительно! Вы русские так религиозны. В России крепко верит даже самый несчастный и бедный человек, и за всё благодарен Богу, и надеется на его промысел. Такой веры я не встречала более нигде. И на этом окладе, кажется, есть бриллианты?

— Когда кажется креститься надо, как мы русские говорим, — улыбнулся Никола. И снова перешёл на английский — это и есть самые настоящие крупные бриллианты.

Грациозно повернувшись к нему, Фанни глубоко и выразительно вздохнула.

— Ты любишь бриллианты? Почему твои ушки и пальчики не украшают драгоценности? — участливо спросил Никола, чуть тронув вырез её платья. Под ним опять колыхнулась её горячая грудь.

— Откуда же у меня драгоценности, ведь я простая актриса.

— Простая актриса, но красивая женщина. Не печалься, я куплю тебе много украшений.

Они стояли рядом с широкой кроватью его матери. Никола уже смело привлёк Фанни к себе и крепко обнял. Она неожиданно ответила ему страстным поцелуем в губы.

— Какой у тебя сладкий, аппетитный нос! — Фанни нежно провела своим тонким пальцем почти прямую и длинную линию от его переносицы к чуть заострённому кончику. Он наклонил к ней голову, и она повторила то же движение своими губами. Сильно зажмурив глаза, не веря своему счастью, он замер от восторга, не в силах более шевельнуться, и весь будто обмяк.

— Ты вся сложена, как ожившая греческая богиня.

Он скользнул рукой по её плечам, затем по талии, пытаясь снять с неё платье. Опускаясь, оно легко поддалось его руке, и он не удивился, что на ней нет корсета. Дерзко обнажившись, её грудь отливала цветом белого мрамора.

Неожиданно резко для неё и даже для себя самого Никола повалил Фанни на кровать, и, сорвав с себя тужурку, отбросил её на стоящее поблизости кресло. Они принялись покрывать друг друга страстными поцелуями.

— Ох… — раздался откуда-то слабый стон, и рядом с ними что-то громко зашевелилось. Тут же оторвавшись друг от друга, они замерли и прислушались.

— Кто это здесь? Человек? — грозно закричал Никола. — А ну пойди прочь, нечего валяться в матушкином кресле.

— Что⁈ — Взревела со стороны кресла какая-то тёмная гора. Громко, хрипло прокашлявшись, сбросив с себя тужурку Николы, она с трудом поднялась с кресла, грузно встала на ноги, изумлённо раскрыв сонные глаза. — Позвольте, я великий князь Константин Николаевич, я у себя дома. А Вы кто такой?

— Господи Боже! — радостно захохотал Никола. — Papan! Но откуда ты и почему ты здесь ночью?

— Николка, ты что ль? — тоже засмеялся Костя. — Вот ты-то что здесь забыл? А я, представь себе, пришёл в спальню моей жены, надеясь застать дома, а её нет. Потом велел подать себе коньячку, выпил, да незаметно и уснул.

— Papan, ты у себя в Коломне совсем отстал от жизни. — Никола уже оправился, поднялся с кровати, и, молча указав Фанни молчать, прикрыл кровать плотным балдахином, поднял с пола и надел на себя свою гвардейскую тужурку.

— Мaman уже с неделю как живёт на даче в Павловске.

— У меня в Коломне жена любимая, а здесь казённая, ты же знаешь. А, так что ты здесь забыл ночью, оболтус? — зевая и опять усаживаясь в кресло, потягиваясь, повторил свой вопрос Костя.

— О, papan, у тебя тут, кажется, ещё остался коньяк. Весьма кстати, — Никола легко подхватил с туалетного столика Санни початую бутылку, как возможность хотя бы на время уйти от вопроса. И, закинув голову, жадными крупными глотками допил её почти до дна.

— Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Всё отдал я за ласки взоры,

Чтоб ты владела мной одна.

— басовито пропел Костя. — Да ты мастак, сын мой.

— Апчхи, — звонко раздалось под балдахином.

— Это кто там? Так ты ещё и не один?

На кровати кто-то испуганно замер.

— Ну, разумеется! — Никола уже перестал смущаться. Он понял, что отец в добром расположении духа, впрочем, каким он был всегда, когда выпивал, и ничуть на него не сердится. С самого детства в обществе отца ему было гораздо свободнее и теплее, чем с матерью.

— И ты хочешь сказать, что я вам помешал? Лихо! «Мы тут решили уединиться, а ты, старый дурак, припёрся и всё нам испортил». Эх ты, Николка… — с деланной строгостью бранил сына Костя, — Для таких дел в твои годы я не в спальне матери развлекался, а предпочитал нанимать квартирки. Проворонил я тебя с этой чёртовой службой. А теперь- то что дрейфишь, вели подать ещё вина, закуски, и представь меня твоей даме сердца.