— Прости, maman, что я задержался к твоему вечернему чаю.

Сердце Санни радостно вздрогнуло. Ворвавшись к ней в столовую, запыхавшийся от бега старший сын крепко обнял мать.

— По пути к тебе пришлось заглянуть в офицерское собрание, а там, как всегда скука смертная, — затараторил Никола. — Все бы так и проскучали, если б не один забавный случай. Когда все вдоволь наговорились о делах, и начали садиться за обеденный стол, один молодой гвардеец упал при всех на пол и так смешно — прямо с грохотом на спину, вверх ногами, так, что все вначале вздрогнули и не поняли, что случилось. И только я, сидя рядом, увидел — его сосед по столу перед тем, как тому гвардейцу сесть, взял и выдернул из под его задницы венский стул, — и, закинув голову вверх, вытянув длинную, белую, как у его отца шею, сын безудержно и громко расхохотался, широко показав ровные, крупные зубы. — Ты только представь, maman, так упасть при великом князе, а он, а я… — всё повторял он, задыхаясь от смеха.

— А что с твоей учёбой, Никола? — даже не улыбнувшись, строго спросила его она.

Он сразу будто опомнился, смущенно кашлянул и оправил свой мундир:

— Ну, конечно, это всё так, мои глупости. Вот с учёбой, как обычно, ничего интересного, — небрежно ответил он. — Лучше расскажи, как ты поживаешь? Как твоё здоровье, maman?

В учёбе Никола и вправду всегда был прилежен и вечно смущался, когда его расспрашивали о службе. Он с детства не любил доверять ей свои детские огорчения, никогда не жаловался, ничего у неё не просил, и как ни старалась она узнать о чувствах сына, он был сдержан:

«Всё как обычно». «Ты чем то расстроен?» — интересовалась она, когда изредка замечала его грустное лицо. «Нет, maman, тебе показалось» — всякий раз отвечал он с лёгкой улыбкой. Почти ежедневно у неё они пили чай только вдвоём, весело болтали. Разговаривали они всегда о погоде, светских новостях, но никогда о его делах.

Санни отступила, осознав, что эмоций сына для неё не существует. Она ощущала, что может «пробить» между ними «стену» только одним пока ещё доступным ей способом.

— Но я знаю, что у будущих офицеров большие расходы. Твои обеды и один пошив мундира стоит страшных денег. Никола, я прошу тебя, ничего не скрывать от матери. Тебе сейчас нужны средства?

И, не дождавшись его ответа, она быстро поднялась, прошла в свой будуар и вскоре вернулась оттуда с большим конвертом в руке.

— Вот здесь тебе деньги. И не спорь!

— Но maman… — беспомощно возразил он.

— Бери, и если будет нужно, возьмёшь ещё. Я совершенно не знаю этих нынешних цен.

Покорно целуя руку матери, Никола взял конверт и поклонился.

— Благодарю! А теперь позволь мне удалиться — ещё нужно успеть посетить занятия в манеже.

И он вышел от неё так же стремительно, как и пришёл. Она понимала, что общество стареющей матери её молодого, красивого сына уже напрягает. Ничего теперь не поделаешь! Вероятно, у него есть и серьёзные увлечения. Когда Никола был подростком, то мог много искренне говорить о своей симпатии к разным барышням, которых встречал на детских балах и прогулках, а Санни это было безразлично — она сухо отвечала и почти его не слушала — более всего в ту пору её тяготили не влюблённости сына, а бесконечные романы Кости. Она «тонула» в своей боли, а потом привыкла, и, кажется, уже не знала более никаких чувств. Достоевский говорил ей, что она поставила любовь к супругу выше Божьей и материнской любви, и вот теперь поплатилась за это. Сейчас ей было стыдно вспомнить о той своей слабости, ведь именно с той поры сын привык замыкаться в себе.

Вероятно, свою внешнюю невозмутимость он унаследовал от деда Николая I. Санни помнила, как в конце злополучной Крымской кампании уже пожилой, но всё ещё красивый, сильно болеющий государь, узнав о поражении флота в Севастополе, спокойно сказал семье на смертном одре — «Россию им не победить. Это просто жалкий эпизод нашей истории.» Но все понимали, как ему тяжело.

Она просто боготворила свёкра, назвала в его честь своего первенца. Санни верила, что её сын будет обладать таким же внутренним достоинством, светлым умом и любовью к Родине, как и его дед. И, кажется, в этом нельзя сомневаться.

В последние дни Санни ощущала, что над «атмосферой» её мрачного дома опять нависла какая-то тёмная туча с предвестьем новой сильной «грозы». Хотя особых причин для тревоги и не было — всё шло гладко, как всегда, все дети были здоровы, Костя всё так же почти не появлялся дома, но с этим она давно уже смирилась.

Ныне её беспокойство было связано с другим.

На днях, закончив музицировать, из гостиной она отправилась в зимний сад любоваться на цветение азалий. Идти туда ей пришлось через длинный и холодный Белый зал — обычно в отсутствие торжеств он всегда пустовал и его почти не топили. Необычное для питерского зимнего дня в окна зала в это время ярко светило солнце, и на душе тоже стало светлеть. И тут, приближаясь к саду, она увидела, что из-за бархатной, бордовой занавески двери, ведущей в сад, навстречу ей вышла пара — хрупкая, закутанная в тёмный плащ дама с длинными русыми кудрями и печальным, бледным лицом, и невысокий худой мужчина в белом парике и красном камзоле. Дама и её стучащий каблуками своих чёрных ботфортов кавалер, не обращая ни на что внимания, едва не задев Санни, молча прошли мимо. «Вы наши гости?» — хотела она спросить им вслед, но не успела — та пара будто растворилась так, как быстро лопаются в воздухе разноцветные мыльные пузыри. Поражённая Санни поспешила в сад, но цветы её уже не занимали. «Кто-нибудь сейчас проходил отсюда в зал?» — спросила она цветочницу. «Нет, здесь была я одна, ваше высочество», — удивлённо ответила та. «Но я только что видела там людей» — пробормотала Санни.

В Белом зале есть ещё одна дверь и, возможно, они вышли из неё с лестницы, ведущей во внутренний двор. Санни дернула бронзовую ручку — та была крепко заперта. Она растерялась. Если всё это лишь её иллюзии, то благоразумнее будет о них умолчать. Когда-то она читала, что душевные болезни человека начинаются именно с галлюцинаций. Стараясь быть спокойной, пообещав себе забыть об увиденном в зале, она вернулась к себе.

И лишь несколько дней спустя Санни поразила догадка — впервые в своей жизни она видела призраков! И это были вовсе не прозрачные, невесомые, а вполне «живые», такие же, как и она из плоти и крови, только одетые по моде конца XVIII века люди! Почему она сразу не догадалась? Именно одежда, когда она вновь вспомнила о них, и натолкнула её на эту мысль. Санни поняла, что та дама в плаще, разумеется, была ни кто иная, как исчезнувшая много лет назад Элен Араужо, а гремящий своими сапогами кавалер сам великий князь Константин Павлович.

Если это было так и она ещё не лишилась рассудка, то о чём же хочет предупредить её душа молодой, загубленной в расцвете жизни женщины?