Несмотря на жарко натопленный камин в спальне, она никогда не ощущала здесь тепло и покой, но, к её счастью, в своём печальном дворце она жила только зимние месяцы, уезжая на лето в Стрельну. Днём здесь слышались звуки улицы, а по вечерам, когда прямо в окна её спальни светил, похожий на огромную луну, фонарь, она готова была выть от боли, как волчица.

При этом Санни вовсе не было скучно одной. Женских «бессмысленных» занятий вроде рукоделия она не любила, увлекаясь по-прежнему только музыкой — игрой на любимом рояле. И только на рояле — пианино она считала просто «музыкальным ящиком» и потому её белый рояль всегда был рядом, она брала его с собой во все свои поездки.

Зеркало в её спальне было только одно — на туалетном столике в её будуаре — она избегала видеть своё отражение — с годами лицо её «поплыло» вниз и как-то поблёкло, сияющие прежде глаза будто потухли и «подзаросли» кожей век, на рыжих кудрях появилась белая «пыль».

В комнатах не было и её фотокарточек и портретов — только родителей, Кости и детей. Своему усталому лицу она предпочла родной лик Богородицы — бесценный её образ висел, подсвеченный лампадкой прямо над кроватью, и Санни больше всего любила молиться перед сном, в темноте, лёжа одна в постели, как в гнезде, и всегда своими словами — с Богородицей она говорила, как со своей земной матерью, молила прощения за грехи, просила помощи во всех болезнях и родах, просила совета, и всегда ощущала — матерь Божья слышит её, и Санни даже слышала внутри себя её тихий голос. И тогда она ощущала внутри себя тепло и блаженство.

И всё же изредка она устраивала приёмы — светский этикет не позволил бы жить затворницей. Но из всех бесконечных гостей Мраморного дворца по-настоящему поразил её лишь один человек.

Фёдора Достоевского к ним в дом пригласил Костя-младший. Сын с детства обожал читать, и даже сам сочинял стихи — почти каждое утро сын бежал к маменьке и принимался с выражением читать ей вслух свои неуклюжие строчки о природе, а она каждый раз умилялась и хвалила Костю. Санни не препятствовала увлечениям детей — все шестеро с раннего детства занимались тем, чем хотели — бегали по просторным залам дворца, гоняя мяч, танцевали, пачкали всевозможными красками холсты и мольберты, истязали музыкальные инструменты. Всё это быстро портилось, но тут же на смену покупалось новое — ни она, ни супруг не жалели средств на детей. Санни лично пригласила к ним из Академии художеств лучшего преподавателя живописи, а из консерватории знаменитого преподавателя музыки.

Затем Костя увлёкся литературой уже всерьёз, и решительно заявил отцу, что не хочет заниматься ничем иным, кроме сочинительства.

— Константин Константинович Романов может стать литератором, — согласился отец. — Но великий князь должен быть только военным, и потому будет писать стихи лишь в свободное от воинской службы время. И вот ещё что, я прошу тебя, если ты когда-либо решишься что-то публиковать, всегда подписывай свои опусы только псевдонимом.

Приказ отца был исполнен.

Вот и пришлось юному Косте, как papan маяться на морской службе, а сочинять в свободное от морских походов время. Он издавал стихи, занимался переводами сонетов и пьес самого Шекспира, и даже завёл знакомства среди знаменитых литераторов. К нему на квартиру приходили друзья — известные музыканты, художники, писатели, читали свои произведения, играли, болтали, спорили.

На том вечере Достоевский был нарасхват. Юная невестка Санни Елизавета или просто Лиленька, Костина жена (после своей женитьбы он не захотел покинуть дом родителей и поселился здесь же, обустроив себе уютную квартиру в первом этаже), и супруга великого князя Александра Александровича Мария Фёдоровна — Минни, атаковали его вопросами, наперебой желая говорить с Достоевским о своей семейной жизни. Разглядывая его, Санни только удивлялась — он был совсем не похож на писателя — аккуратно и со вкусом одетый, без единой соринки на ладно скроенном, тёмном сюртуке, с гладко уложенными волосами, неторопливый, он напомнил ей лорда из почтенной английской семьи. Тогда он читал им вслух отрывки из своего нового романа «Братья Карамазовы». Потрясённые чтением хозяева и гости по очереди делились впечатлениями, но, казалось, самого автора философские вопросы занимают меньше всего — немного острожный, он не сразу вступил в общий разговор, а затем, убрав смущение, начал рассказывать им истории из своей жизни. Его искренность тронула её до слёз — не боясь осуждения, он рассказал о том, как в знаменитом казино Висбадена играл в рулетку и ему всё время страшно не везло. Он клял свою судьбу, ругал себя, а один раз фортуна всё же ему улыбнулась — он выиграл громадную сумму денег.

— Прежде ведь и я, наивно считая себя разумным человеком, который может уйти в любой момент, видел этих людей, их безумные лица и больные, мутные от бесовской страсти глаза, оскаленные в порыве азарта рты — и это было страшно. А я думал лишь о том, как счастливы все богатые люди и как несчастны бедные. И, как никогда прежде, ощутив себя здесь бедняком, я завидовал им до боли. Мне ничего не было важно в те мгновенья — во мне жила лишь жажда лёгких денег. И ещё я хотел стать таким же, как они — свободным и небрежным, будто приподнятым над всеми суетами жизни. Без мыслей о том, чем завтра мне нужно платить за скромный отель, где мы поселились. Шальные деньги опьянили меня, я совсем потерял чувство времени — в казино не бывает часов. В игорном зале было душно, накурено, но я не ушёл, я стоял, как соляной столб, не в силах двинуть ногами. И тем же вечером я проиграл всё, что сам тогда же и выиграл. Когда я вышел наконец оттуда, на улице было уже темно, на меня падали струи холодного дождя, будто мои же слёзы. Я вернулся в отель, где меня ждала молодая жена. И я стоял перед ней, как побитая собака — сегодня я опять ограбил её, а она даже не спросила меня, где я так долго пропадал, она не бранила меня, а только улыбнулась, счастливая моим возвращением, и сказала, что получила нынче днём от своей матушки из России крупную сумму денег — «У нас теперь есть деньги» — радуясь, сообщила она мне. У нас! И моя Аня не винила меня ни в чём — её слова отрезвили меня, ведь там в казино я проиграл чужие деньги, и просто не мог их взять, а это были наши. Она простила меня, как может простить только любящее сердце. И я встал перед ней на колени, как великий грешник. И вот с тех самых пор я и бросил рулетку, и не играю, наверное, уже лет десять.

И он светло и счастливо улыбнулся.

Улыбалась тогда даже грустная Минни — после смерти её младенца Сашеньки она будто вся потемнела и сгорбилась от горя, но с Достоевским снова ожила и превратилась в само обаяние.

Санни пригласила его в свой кабинет, где они беседовали наедине около часа.

— Своей неверностью мой муж растерзал мне сердце, — призналась ему она.

— Вас просто невозможно не любить, потому что Вы ангел во плоти, — говорил ей добрый и мудрый Фёдор Михайлович. — А тот, кто не любит Вас, у того сердце камня. Поймите это и относитесь к таким людям, как к обычным камням — они могут просто лежать на дороге, а иные могут катиться с вершины, и, задев Вас, сильно поранить. И при этом они остаются камнями к Вам. Ваше счастье в детях, будьте для них лучшей матерью и любите тех, кому Вы нужнее всего.

Это был один из лучших дней в её жизни.

У Санни даже мелькнула грешная мысль — как она понимает жену Достоевского — такие мужчины, как он подобны детям. Да что там, она и сама была бы готова любить и заботиться о нём всю жизнь, но у неё уже есть Костя.

Из всех своих детей больше всего она гордилась сыном Николаем — их первенец, не проявляя никаких особых талантов к искусству, с рождения отличался спокойным нравом — почти не плакал, не досаждал родителей и нянь капризами, и мог часами сидеть за уроками, читая только то, что задавали ему учителя. Его не надо было ни о чём просить, увещевать, как других детей — Никола всё охотно делал сам. «Господь послал мне маленького ангела» — радовалась Санни. Когда сын вырос, после домашнего гимназического курса сам, несказанно обрадовав отца, захотел держать экзамен в академию Генерального штаба.

Поначалу всё у них было хорошо, но вот мрачный семейный дом отчего-то все время её тяготил. Они поселились здесь после их медового месяца и сразу, как только Санни перешла порог дворца, где долгие годы до них почти никто не жил, и за ними затворили входные двери, ощутила, будто провалилась в тёмный омут. Как в ней появилось это чувство она не могла объяснить и самой себе, а когда пыталась спросить об этом мужа, он отговаривался срочными делами или списывал всё на её женские капризы — некогда ему было думать о «всяких пустяках» — повелением жёсткого отца он возглавил морское министерство, и всё время проводил теперь на службе или сидя в своём любимом «морском» кабинете. Пришлось ей смириться, но любопытство не дало покоя. В то время ещё были живы, помнящие правление Екатерины II, слуги, и поскольку муж говорил об истории их дворца неохотно, то вскоре через свою доверенную фрейлину ей удалось найти одного пожилого, помнящего события полувековой давности, лакея и кое что у него узнать.

После смерти светлейшего графа, фаворита государыни Григория Орлова, в дар которому этот дворец и строился, и который до окончания работ не дожил, пришлось Екатерине, погоревав о своём любимом Гришеньке, подарить этот, построенный за невероятные деньги архитектором Антонио Ринальди дом, своему подрастающему внуку Константину Павловичу. Его она сразу зачем-то решила женить на принцессе Саксен — Кобургского герцогства Юлианне, получившей в России имя Анны. Юному супругу в то время было шестнадцать лет, а его жене и того меньше. И весь недолгий их брак стал для неё путём на Голгофу.

Так до конца и не повзрослевший, рано разлучённый с любимой матерью, женившийся по прихоти бабки на нелюбимой им, кроткой, ни в чём не повинной женщине, он стал вымещать свой гнев на ней. Молодой великий князь стал настоящим семейным тираном — в парадных дворцовых залах он велел разместить тяжёлые военные пушки, которые сам заряжал не ядрами, а огромными живыми крысами, и палил, в просторном бальном зале муштровал, одетых по прусскому образцу рослых гвардейцев, заставляя супругу ежедневно присутствовать «на парадах». Напуганная до смерти, она убегала от него и пряталась в напольных мраморных вазах. Однажды ранним утром, когда она ещё мирно спала, он пришёл в её спальню и начал трубить на горне «зарю». Бедняжка проснулась, трясясь от страха, и горько зарыдала. Тем и закончился брак Анны — вскоре под предлогом лечения она вернулась домой в Германию, откуда слёзно молила нового государя Александра I, родного брата Константина, даровать ей развод.

В Россию Анна Фёдоровна больше не вернулась.