Новый его дом в тихой окраине Коломна, на сплошь застроенном современными, высокими домами, Английском проспекте, к тому же «под боком у брата Алексея» такого же, как и он поклонника балерин и моря, был хотя и не роскошным, но вполне комфортным, уютным и тёплым. И к тому же рядом с ним (а для неё это было важнее всего) находился Мариинский театр — её второй дом.

Покрытый неяркой жёлтой краской, их особняк будто бы совсем затерялся среди своих многочисленных, таких же не броских «соседей». И что самое главное для Константина — в нём не было этой давящей лепнины и позолоты на стенах и потолках, которые он не терпел с раннего детства, и безжизненных мраморных статуй. Он всегда говорил, что любит красоту живую, настоящую.

Все стены их комнат были обшиты массивными дубовыми панелями и заклеены дорогими шёлковыми обоями, и уставлены добротной мебелью «Чип энд дейл», которую они вдвоём так долго и с любовью выбирали. Окна декорировали тяжёлыми шторами, полы были устланы роскошными персидскими коврами, на которых любили кувыркаться и прыгать их дети. Возле широких каминов стояли кресла-качалки, а в уютной спальне «святая святых», как он говорил, таилось «ложе их любви» — массивная кровать под лёгким балдахином.

— Вот тебе раз — прожил почти полвека, как «морской волк», но и думать не думал, что так легко смогу попасть под женский каблук, — уже открыто удивлялся он.

В самом деле, для него великого князя, семейного человека, уважаемого военного деятеля, это было что-то невероятное, как во сне — как же получилось так, что он был очарован одним лишь озорным, юным взглядом этой женщины даже больше, чем её красотой. То есть красотой он тоже был очарован, но лишь в самом начале, а потом понял, что конечно же, встречал женщин и красивее неё, просто в ней одной было что-то притягательное именно для него так, будто вся её краса и прелесть были предназначены ему с самого её рождения. И кто бы мог подумать, что так всё и выйдет?

Знакомство их началось весьма обычно — великий князь Алексей, большой любитель балета, а ещё больший поклонник изящных балерин, предложил на одном из спектаклей Мариинского театра составить ему компанию и пройти за кулисы поздравить с премьерой одну из расцветающих прим балета Анну Кузнецову. Шампанское, поздравления, улыбки — обычный флирт незаметно перерос в горячее, обоюдное увлечение — они стали любовниками на другой день после знакомства, чему он даже не удивился — она не капризничала, не упиралась, ссылаясь на добродетели, на то, что он не свободен, а была мила и естественна.

А ещё через месяц его Анна уже распоряжалась устройством их общего дома.

— Если ты признаёшься в этом мне, Костя, то значит, мой каблук тебе больше не мил. Чем же это? — обиженно сдвинув густые, тёмные бровки, спросила его она.

Будучи на семнадцать лет моложе, она словно лечила его в своих объятьях, наполняя его своей молодостью так, что с момента их встречи ни в каких лекарствах он более не нуждался.

— Ты думаешь, это я отдаюсь тебе? Нет, это ты отдаёшься мне, — шептала ему Аннушка в минуты близости. — Забудь обо всём, со мной ты можешь быть любым и быть собой.

Ни одна женщина до неё не говорила ему подобных слов, даже кроткая внешне покойная мать. Все и всегда только требовали от него. И после такого первого жаркого приёма Костя и не думал менять Анну на другую пассию, хотя уж давно наступал ей «на пятки» свежий, быстро растущий балетный «полк».

Косте давно уже сделалась скучной его «законная» Санни, и как-то быстро он начал сожалеть о том, что женился так рано. Другого выбора у него и не было — жениться на барышне пусть даже самого богатого и знатного рода России он всё равно не мог, его супругой могла стать лишь равная ему по положению иностранная принцесса. Как часто жалели они с братом Сашей — царём-освободителем Александром II — сколько же бессмысленных трагедий и несчастных браков принёс большой романовской семье этот жёсткий указ Петра I.

И как удивительно скоро начала казаться ему «постной» внешность его жены, так же как и внешность царицы Марии Александровны — супруги Саши. Получилось так, что красота Санни с годами для Кости только блекла, тогда как прелесть Аннушки наоборот с годами расцветала всё больше и больше, хотя и она тоже совсем не молодела. Объяснить почему же так происходит он не мог и самому себе. Но, впрочем, верность супруге он перестал хранить ещё задолго до Анны — ему казалось, что с рождением шестерых детей Санни безвозвратно растворилась в домашних заботах. А, может быть, раздражаясь на неё, он старался оправдать своё отсутствие любви к ней…

Нынче у них с Анной случился прохладный день. И прохладным он был больше для неё. Вот уже в течении девяти лет Анна является его невенчанной, тайной женой. Хотя почему же тайной, когда об этом знают все? Не знает об их связи, наверное, только старая Костина жена (матери и жёны обо всём узнают по традиции последними), но Аннушке никогда и не было её жаль. Да и за что ей было жалеть эту Санни? Дочь наследного герцога, она выросла, не зная нужды, легко очаровав русского великого князя, а вот Анне с рождения пришлось нести клеймо незаконнорождённой. Мать её, тоже актриса всегда была занята театром больше, чем своими детьми, и девочка росла в балетном пансионе, терпя унижения и суровые порядки так же, как и кровавые мозоли на ногах от тяжёлых балетных па.

— А, впрочем, если ты о чём-либо сожалеешь, то давай расстанемся прямо сейчас.

— С чего это вдруг? — зевнув, и лениво потянувшись на изящном диванчике в её будуаре, спросил Костя.

Неужели и его милая Аннушка хочет поселить в нём чувство вины за самоё себя? Есть ли на божьем свете место, где его не будут ни в чём обвинять?

— С того, мой дорогой, что твой брак лишь формальность, но при этом ты совсем не торопишься развестись с женой и заключить со мной хотя бы морганатический союз.

Тяжело вздохнув, он покачал головой, цокнул языком, и закатил свои большие глаза к потолку, что всегда означало — «Опять ты за своё? Как я устал!»

— И это, наконец, вывело бы наших детей из низкого положения бастардов, а меня из жалкого статуса многолетней любовницы. Ты должен настоять на разводе.

Всё ещё не отвечая ей, Костя вновь тяжело вздохнул. Каждый раз эти вздохи означали его молчаливый бунт.

Тогда Анна решительно встала с кресла, стоящего напротив изящного туалетного столика, и подошла к нему, на ходу распахнув свой лёгкий кружевной пеньюар, и так же молча взяв его руку, приложила её к своему круглому животу. Он тут же вздрогнул, напрягся и ощутил под своей рукой упругое и резкое биение — никаких сомнений не было — так стучало сердце их пятого ребёнка.

* * *