Надежды и чаяния Лиса сбылись: за всю следующую седмицу Кощей, похоже, так и не вспомнил, что у него есть сын, — не до того ему было. Но случилась новая — как сперва показалось — напасть: Лютомил. Пока тот ёрничал и строил козни, всё было хоть и плохо, но в целом привычно. Когда этот негодяй — извечная заноза в заднице — начал обходить младшего брата по широкой дуге — Лис вздохнул с немалым облегчением. А вот когда пришёл дружить-мириться… это было ново.

Нет, конечно, Лис не расслаблялся — держал ушки на макушке, дичился и ждал подвоха, которого всё не случалось…

Сегодня Лютомил пригласил его пройтись вместе по внутренней стене — полюбоваться уже отцветающими яблонями и просто поболтать. Лис, разумеется, к краю не подходил и вообще старался идти на достаточном расстоянии от брата — насколько позволяла узкая дорожка, — и всё даже шло неплохо, пока тот сам не взял его под руку. Лис ощутил аромат можжевелового масла, которым брат опрыскивал волосы, чтобы те блестели. О, как он ненавидел этот запах: вместе с ним всегда приходили проблемы.

— Послушай, я… — Лютомил замялся. — Мне сложно признаться, но я таким дураком был… Сейчас жалею, веришь? Нам с самого начала нужно было держаться друг за друга и не ссориться по пустякам. Мы же как-никак родня. В общем, прости меня, Лютогор. То есть, я хотел сказать, Лис. Помню, тебе не нравится твоё имя.

Ох. Тут было отчего сбиться с шагу. Лис остановился, глянул подозрительно — не заболел ли братец? И буркнул:

— А знаешь, кстати? С этой самой стены твой дядька мою мамку однажды чуть не скинул. Высоко лететь. И косточек бы не собрали…

— Вот то-то и оно, — вздохнул Лютомил, кривя полные, почти девичьи губы. — Дядька Ардан такой вредный… Это он меня всю жизнь супротив тебя настраивал. Говорил, мол, ты мне зла желаешь, хочешь извести меня, чтобы самому наследником стать. А я, осёл, всему верил…

— А теперь вдруг перестал? — усмехнулся Лис, глянув свысока. Он хоть и был младше, а всё же немного перерос брата — где-то на полголовы — и теперь очень этим гордился.

Лютомил пригладил и без того ровно зачёсанные в высокий тугой хвост волосы — чёрные и блестящие, как вороново крыло. Видно было, что добрая беседа давалась ему непросто. Вон даже пот на висках выступил.

— Теперь я вырос, своим умом хочу жить. Да и ты, как я погляжу, изменился.

— Ага. Несподручно стало бить того, кто может дать сдачи?

Братец отпираться не стал, кивнул.

— Да, это тоже.

И Лису вдруг стало досадно. Вот и надо было столько лет задирать и проходу не давать, чтобы теперь… эх, да ну его! Он презрительно фыркнул:

— Слабак! Ну сам подумай: вот на кой ляд мне становиться наследником, если мы с тобой никогда ничегошеньки не унаследуем. Батя-то у нас — бессмертный.

— Так вот я и подумал, — очень серьёзно ответил Лютомил. — И, кстати, ты не прав: кое-что унаследовать всё-таки можно. Отец сулил: как захватит Дивье царство, я там на трон сяду. Хочешь, можем править вместе?

— Так он и Ардану, помнится, прочил наместничество. А толку? Где мы, а где — Дивье царство?

— Ну, переговоры-то ведутся, — Лютомил поймал на палец яблоневый лепесток, полюбовался им и только потом сдул под ноги. — Про богатыря слыхал, небось? Теперь у царя Ратибора никакого козыря в войне не осталось, войска его отступают, и наша победа не за горами. А дядьке Ардану слишком жирно будет. Прежде его наместником собирались сделать при малом наследнике, а нынче я уже и сам большой. Чай сдюжу. Но мне понадобится верный человек. Соправитель даже. И я хочу, чтобы это был не Ардан, а именно ты.

У Лиса часто-часто заколотилось в груди. Ну правда — не каждый день тебе такое предлагают. И так хочется поверить, что всё это говорится от чистого сердца. Ему, признаться, с детских лет была не по душе эта глупая вражда с братом, и прекратить её мечталось давно. Но на дружбу он даже в самых смелых чаяниях не рассчитывал — в лучшем случае, на вооруженный нейтралитет.

Он тайком ущипнул себя за руку, чтобы проверить, не сон ли это. А то как-то уж больно ярко солнышко светит, птички чирикают, и дорогой братец тоже сладко поёт в уши — погромче пресловутых птичек.

Что и говорить, очаровывать Лютомил умел. Не зря же на него вся замковая челядь влюблёнными глазами смотрела. Упыри бесчувственные — и те тайком вздыхали. Да, помнится, даже в детстве отцовы вассалы ссоры устраивали, чтобы малого наследника на руках подержать. Лис, признаться, прежде думал, ему это хвалёное Лютомилово очарование нипочём — в силу родной крови. Не действовало же оно на отца (ладно, тот не только бессмертный, но и бессердечный), княгиню Алатану и советника Ардана? Тому же дядьке Ешэ, к слову, оберег делать пришлось — Кощей лично озаботился. Но теперь Лис был не так уж уверен, что совсем не поддаётся чарам. Он и сам мог заставить человека слушаться — колдовской песней, — а вот Лютомилу, похоже, хватало простой улыбки. Ишь, лыбится!

Лис ущипнул себя за руку во второй раз — ещё сильнее, — чтобы не повестись на льстивые речи. Потом схватился за оберег — подарок матушки, но тот, как назло, рассыпался в пальцах. А глупый язык уже влез — поперёк всего здравого смысла:

— Да, я хотел бы разделить с тобой трон.

Чёрт, он же совсем не то хотел сказать! Ох, и угораздило же вляпаться… Знал ведь, что не стоит Лютомилу доверять, и на тебе — развесил уши, как болван. И у отца сейчас даже оберег не выпросишь — неровен час, напомнишь о себе и вмиг сердца лишишься. Лис, конечно, изо всех сил старался, пыжился — день за днём наколдовывал хорошую погоду, но подозревал, что отцу эти потуги обойти — раз плюнуть. Захочет Кощей сделать грозу — значит, будет гроза.

— О, я так рад! — Лютомир захлопал в ладоши. — Как здорово иметь брата, который всегда будет рядом. И никогда не предаст. Ты же не предашь меня, правда?

От его звонкого, ещё не сломавшегося мальчишеского голоса у Лиса зазвенело в ушах.

— Не предам, — немеющим языком выдавил он.

И в ужасе понял — ещё пара таких прогулок рука об руку и разговоров по душам, и он действительно не предаст. Будет делать всё так, как скажет Лютомил, ещё и радоваться, что угодил брату. Не сможет солгать ему. Просто не захочет. Ох, великая сила досталась Кощееву наследнику… Интересно, он осознанно этим пользуется, или пока способности не до конца пробудились? По правде говоря, Лис поставил бы на первое.

— Дяде, конечно, это не понравится, — вздохнул Лютомил, глядя в синее безоблачное небо. — Я с ним ещё поговорю, конечно. Но, возможно, придётся показать ему, что мы — главнее. Я не говорю, что надо будет его устранить, но… всякое может произойти, понимаешь. Ты ведь поможешь мне, в случае чего?

Лис кивнул.

— Помогу, — нет, ну а куда было деваться? Ничего другого он просто не смог бы вымолвить. Слова — на чью силу он так привык полагаться — подвели.

Лис решил, что пора сменить тему, пока он не пообещал брату, разбежавшись, спрыгнуть со стены. Он откашлялся и как бы между прочим спросил:

— Ты, говорят, теперь в остроге подвизаешься подмастерьем заплечных дел мастера. Это правда?

— Ага, — просиял Лютомил. — Только уже не подмастерьем. Меня вчера повысили. Говорят, хорошо справляюсь. Надо только с гневом ещё поработать — дядька Ешэ говорит, рвения во мне слишком много. А я, признаться, думал, это хорошо даже. Ну, когда изо всех сил стараешься. А он говорит: умерь свой пыл, у палача голова должна быть холодной. А ты как думаешь?

— Дядька Ешэ зазря болтать не будет, — пожал плечами Лис. — Слушай, а ты богатыря дивьего видел? Там, говорят, чародей ещё с ним какой-то…

— Не-а, — Лютомил мотнул своим «конским» хвостом. — Не видал. В ту часть подземелий никто, окромя самого Кощея и его советников, не вхож. Пленников содержат в самом тёмном застенке, и дверь такими заклятиями заколочена, что нам и не снилось. А что?

— Да просто взглянуть хотел. Неужели тебе не любопытно, как всамделишный богатырь выглядит?

— М-м-м, вообще-то любопытно, — наследник в задумчивости пожевал губу. — О, я придумал! А давай попросим отца нам его показать? Уверен, он не откажет.

От этого предложения Лис вздрогнул, словно от удара, и отчаянно замахал руками, как ветряная мельница крыльями:

— Нет-нет! Он, может, и не откажет, а потом, как всегда, разнудится, мол, разве мои сыновья не должны сами справляться? Только дети спрашивают разрешения, а взрослым это ни к чему. Разве не так?

— Твоя правда! — Лютомил в запале сгрёб Лиса в объятия — чуть не придавил, негодяй. — Как же я счастлив, что мы нашли общий язык! Давай прокрадёмся и посмотрим тихонечко, одним глазком? Ага?

— Давай, — Лис высвободился из захвата и только тогда смог вдохнуть полной грудью. Ну и силён братец, упырь его задери! — Только я вообще никогда в подземельях не был…

— О, это не беда, — отмахнулся наследник. — Со мной не заплутаешь. Я тебе всё покажу, хочешь? Где каких узников держат, как охраняют, как пытают. Нужно будет у себя в царстве тоже с умом всё обустроить. Я, знаешь ли, без работы скучал ужасно. Вечно не знал, чем себя занять. А тут у меня наконец-то цель появилась. Чувствую я к этому делу призвание!

Он нежно погладил рукоять плети, висевшей на поясе, и Лис содрогнулся — помнил ещё, как ему смертельным ядом угрожали. Только вот это ничуть не умаляло его нынешнего восхищения Лютомилом. Проклятые чары, аж голова от них кругом! Прежде он и не задумывался, что можно одного и того же человека любить и ненавидеть одновременно. А вон оно как бывает, оказывается!

— А покажи, — беспечно согласился он. — Было бы здорово ещё увидеть, где бывших батиных жён содержат. Ну, когда пойдём? Завтра?

— Можно и завтра. Утром после завтрака приходи к северной галерее, попробую тебя по-тихому провести. — Наследник хлопнул Лиса по плечу. — А то не дело это: Кощеев сын всех владений отца не знает. Подземелья-то ого-го какие большие! Ты удивишься!

О да, в этом Лис ничуть не сомневался…

После того как они с Лютомилом распрощались, обнявшись, словно лучшие друзья, и каждый направился в свою сторону, велико было искушение сразу помчаться к Маржане и крикнуть с порога: мол, что, съела? Без тебя справился, зубастая! Устал ждать, пока ты сподобишься почесаться, пришлось брать дело в свои руки. Но, хорошенько пораскинув умом, Лис всё-таки не стал так делать. Незачем было обижать мару — та наверняка старалась, просто власти у неё было не в пример меньше, чем у Кощеева наследника.

Поэтому он направился к матери за новым оберегом. Та, конечно, принялась расспрашивать: что да как, почему ниточка порвалась? А узнав правду, заохала-запричитала:

— Глупый, глупый мальчик. Сколько раз я говорила тебе — не приближаться к этому гадёнышу. Не дружить он с тобой хочет, а сделать так, чтобы ты под его дудку плясал. Будет держать при себе навроде комнатной собачки, пока будешь полезен. А как перестанешь радовать — сам в острог отправишься, но уже не как гость, а как узник.

— Да знаю я, — буркнул Лис, с интересом глядя, как мать чинит оберег, прошивая его новыми крепкими нитями. Ух, и ловко! — А что мне, по-твоему, оставалось делать? Он же по-хорошему пришёл — мириться.

— Отныне запрещаю тебе с ним разговаривать! — Василиса в сердцах стукнула кулаком так, что на столешнице подпрыгнули разложенные иголки, нитки и кусочки бересты.

Лис привстал, наклонился к ней через стол и тихо, но твёрдо произнёс:

— Ты не можешь мне ничего запретить, мам. Я уже не ребёнок. Если я своим умом жить не научусь — грош мне цена. Или до седых волос предлагаешь за твою юбку прятаться?

Василиса сразу же остыла, опустила очи долу и упавшим голосом молвила:

— Боюсь я за тебя, сынок. Очень боюсь…

И Лис решил покамест не рассказывать ей про то, как побывал на острове Буяне и узнал про Кощееву смерть. Хватит с неё и нежданной Лютомиловой милости.

— Я, между прочим, для тебя стараюсь, — заговорил он уже более тепло, но не менее рьяно. — Слыхала, небось? Весьмира твоего споймали. Хочу добраться до него, в глаза взглянуть, разузнать, чего хочет чародей. Не верю я, чтобы они да с богатырём на пару так глупо в Кощееву ловушку угодили. Наверняка это был какой-то хитрый план. А значит, надобно узнать, как всё обстоит на самом деле. Вдруг нам представится возможность бежать?

Василиса ласково потрепала его по волосам.

— Ох, горюшко моё… порой я думаю, что зря тебе всё это рассказала. Видишь, против отца настроила.

— Я его не люблю, — насупился Лис. — И никогда не любил. Сама же говорила, даже когда он меня в детстве на руки брал, я плакать начинал.

— И когда ты у меня успел вырасти? — Василиса вздохнула. — Ладно, сделаем так: я приготовлю Весьмиру передачку. Ты такие глаза-то большие не делай — разумеется, она зачарованная будет. Хлеба кусок в тряпице кинешь ему под дверь, коли неподалеку окажешься. Чародей поймёт, что дальше делать.

— А что? Расскажи мне! — Лис ухватил её за запястье. Любопытство разгорелось в груди таким жаром, что он даже мёрзнуть перестал. Жаль, что ненадолго…

— Нет, — Василиса упрямо поджала губы. — Коли не будешь знать, не сможешь и тайну выдать. А то я не знаю, как тут умеют вытягивать правду из тех, кто сам говорить не желает. А так — ничего особенного, подумают, просто пожалел узника, хлебцем угостил. За маленькое милосердие в темницу не бросят, а разве что плетей дадут, ежели вообще заметят. Но ты уж постарайся сделать так, чтобы не заметили.

— Угу, — Лис спрятал свёрток за пазуху. — Мам, а оберег теперь будет хорошо работать? Лютомил больше не зачарует меня?

— Не знаю, — покачала головой Василиса. — Премного выросла его сила. Может статься, что не сдюжу я с ним совладать. А ты что же? Сам ничего путного не придумал? Ты же у меня чародей, каких поискать.

Она притянула сына к себе, дунула в волосы и чмокнула в макушку. Вроде бы простой, ничего не значащий жест, а Лису вдруг показалось, что он горы свернуть может, если постарается, почувствовал в себе пробуждающуюся силу. Та будто бы дремала внутри тихонько, а теперь вдруг вскипела, как варево в котле, — только успевай вычёрпывать.

Немногие знали, что именно в этом и заключалось тайное умение Василисы как чародейки — подарить веру в собственные силы, помочь воспрянуть духом в трудный час, подтолкнуть к решению. Кощей, конечно, знал. Поэтому перед важными битвами всегда к опальной жене в гости захаживал. Может, потому и не убил её, не отправил гнить в подземелья вместе с Марьяной — почуял редкий дар и позволил развить его.

— Я справлюсь, мам!

Лис это не в утешение сказал. Сейчас ему и впрямь казалось, что он совладает с чем угодно. А в голове, словно мошки в погожий день, роились идеи.

Ему вдруг подумалось: а зачем вообще привязывать свою жизненную силу к одному предмету? Ледяное сердце — это, конечно, красиво, но (да простит его отец) крайне несподручно. Лис уже понимал принцип, по которому работало Кощеево заклятие, и теперь его одолевала мысль: а что, если можно было бы помещать тепло души в разные предметы по собственному выбору? Цену, конечно, в любом случае заплатить придётся — в великом чародействе без этого никак. Но цена его не пугала. Гораздо больше будоражило разум то, что можно было бы стать одновременно и бессмертным, и смертным. Оп — и переместил жизнь, скажем… да хоть в тот оберег, что матушка сделала. А захотел — оп — и забрал обратно. Нужно только отсечь несколько ниточек, которыми душа к телу привязана. И живи себе — не горюй, ни один ворог не догадается! Кощееву-то смерть хоть и трудно, а всё-таки можно найти: добраться до острова Буяна, открыть ларец, не порезавшись, не упустить зайца, подстрелить утицу и ка-а-ак хватить ледяное сердце с размаху о камни… От этой мысли Лису стало не по себе: хоть и не жаловал он Кощея, но разве смог бы вот так лишить его жизни?

Память подбрасывала — словно полешки в костёр — те редкие моменты, когда навий князь всё-таки был ему хорошим отцом. Как почти ласково потрепал по волосам после первого успешного заклятия, подул на обожжённые детские пальчики и с потаённой гордостью молвил: «Учись, сын». Как одобрительно хмыкнул, когда Лис впервые пропел колдовскую песню и огнепёска, миг назад пытавшаяся цапнуть его за босую ногу, застыла, словно окаменев. Как бросил ему платок, когда Лис ревел, баюкая сломанную после падения с дерева руку, и строго напутствовал: «Мужчины нашего рода не плачут»…

Да, в отношениях отца и сына было много горечи и непонимания, но было и другое — Лис только теперь осознал, как страстно всё это время желал заслужить Кощеево одобрение. И как боялся, что, получив его, вконец расстроит мать.

— Нет, не будет никакого одобрения, что бы я ни делал, всё зря… — шепнул он себе под нос. — Все похвалы Кощея лживы. Они нужны лишь для того, чтобы подцепить меня на крючок, сделать послушным… — И рывком оборвал тугую нить, тянущуюся за ним из самого детства:

«Не жди…»

Пламя стоявшей на столе свечи дрогнуло и на миг окрасилось алым, но Василиса, кажется, ничего не заметила.

Только этого было маловато.

Лис уже знал, какие слова нужно произнести следующими, но их мать уж точно не должна была услышать. Он ушёл к себе, рухнул на кровать ничком, зарылся в покрывала и, обняв подушку, едва слышно выдохнул в неё:

«Не верь…»

Алое пламя полыхнуло вновь — теперь уже перед внутренним взором, — выжигая из сердца доверие — всё без остатка. Ведь мы — из Нави. Тут никому нельзя открываться.

С каждым новым словом — а слова его обладали чародейской силой и весом — Лис чувствовал, словно отрезает от себя куски плоти.

«Не надейся…»

Следующий зарок пришёл сам собой. Он ведь уже не глупый маленький лисёнок. Должен понимать, что жизнь жестока, а сказки врут — чудес не бывает. Им с матерью не суждена спокойная тихая жизнь где-нибудь в укромном месте. Даже если повезёт сбежать, придётся постоянно переезжать, прячась от Кощея и его ищеек.

По лицу покатились слёзы, подушка быстро намокла. Видать, правду говорят старики — самые важные ритуалы всегда творятся в одиночестве. Для этого не нужно ни ножей, ни свечей, ни горьких трав — одна лишь решимость.

«Не люби…»

Губы ожгло огнём, тело выгнуло болезненной судорогой, и он поспешно добавил: «…никого, кроме родной матери». Стоило взглянуть правде в глаза: от этого чувства Лис ни за что не смог бы отказаться. Умер бы, но не смог.

Он припомнил речи дядьки Ешэ, мол, добрый ты пацан, Лисёныш, тяжко тебе будет. И, кажется, только сейчас понял, что на самом деле хотел сказать ему мудрый советник отца: милосердие навьему княжичу ни к чему. Глупая обуза.

«Не жалей…» — сердце сжалось, пропустив удар, но выстояло.

Так шаг за шагом, слово за словом, обет за обетом — Лис выстраивал свою броню. Ему казалось, теперь она достаточно крепка: пяти зароков будет достаточно.

Он рывком сел на кровати, выставив перед собой руки. Затуманенному от слёз взгляду явилось бледное свечение, исходившее прямо от линий, пересекающих ладони. Жизненная сила наконец-то была свободна, и Лис мог заставить её перетекать куда заблагорассудится. Из сердца в живот, в чресла, в колени, да хоть в пятки. Он сжал в кулаке материнский оберег и направил свечение прямо туда. Дышать вдруг стало легко-легко, слёзы высохли, а разум прояснился. Это было так странно — держать в руке собственную жизнь, искрой сосредоточившуюся в шерстяных нитях, кусочках бересты и потемневшем спиле рябины. Его охватило страшное, но вместе с тем будоражащее искушение — раздавить к упырям болотным оберег кованым каблуком сапога, тем самым положив конец всем метаниям и волнениям.

Лис заставил себя глубоко вздохнуть и усилием мысли велел силе перетечь обратно в пальцы, а оттуда — в грудь. У него получилось! Что ж, одна проблема — зато какая! — была решена. Теперь он мог не бояться, что отец вырвет его сердце. Пускай только попробует! Отравленная плеть Лютомила, яд змеек-кощеек, острые зубы огнепёсок, ловушки дядьки Ардана — всё это теперь стало совсем не страшным. Потому что смерти больше не было!

Вот только боль внутри осталась, как и пронизывающий до костей холод. Лис натянул на плечи тёплый плед и приложил руку к груди. Его знобило и потряхивало. Но он прекрасно понимал, почему всё вышло именно так. Смог бы отказаться от привязанности к матери — тогда навеки избавился бы от любой боли. Розги, пытки, огонь и лёд — всё стало бы ему нипочём. Что ж, придётся смириться с тем, что у всякого имеются свои слабости. И у Кощея они есть. И у советников. И у проклятого Лютомила. Оставалось только их найти. Разумеется, чтобы в урочный час обратить в свою пользу.

Он криво усмехнулся в темноту и потянулся к волшебным гуселькам, ища утешения. Ибо чем ещё можно подлечить истерзанную душу, как не звонким перебором струн и доброй песней?