Это только сказать легко, мол, возьми да отведи, а вот сделать трудно. Конечно, Кощеевы узники строго охранялись — и вовсе не марами, как прежде думал Лис. Он привык замечать этих тихих и неприметных девиц-кошмариц в коридорах замка и ведать не ведал, что дальше княжеских покоев, женской половины да того крыла, где обитала навья знать, их влияние не распространялось.

Подземелья находились в ведении внешней стражи, которой командовал грозный и вечно хмурый дядька Ешэ, советник Кощея. Лис слыхал пересуды, что от зычного голоса да крепкой хватки дядьки Ешэ даже огнепёски со страху писаются, а упыри да злыдни забывают навий язык. Многие боялись его даже больше, чем другого Кощеева советника — Ардана. Тот и лицом пригож был, и нравом дружелюбен — на пирах вечно шутки шутил весёлые.

Но мать сразу Лису сказала, мол, не обманись — Ардан нам не друг. Наоборот. Нет врага злее того, что в лицо улыбается, а сам втихаря мечтает тебя извести и строит козни. Помнишь, как тебе — ещё совсем крохе — змеек-кощеек в колыбель подкинули? Чёрно-зелёных, самых ядовитых? А помнишь, как бешеная огнепёска в сад забежала да на тебя набросилась? Знаешь, чьих это рук дело было? Вот то-то…

Нет, они ничего не смогли доказать, но с тех пор Лис к советнику Ардану спиной никогда не поворачивался. Зато к дядьке Ешэ можно было и спиной, и чем угодно. Если уж он тебя не любит, ты об этом первым узнаешь. Помнится, Лютомил на него прикрикнул однажды — привык мамкой-то командовать. Ешэ глянул на него снисходительно и молвил:

— Огнепёсий щен тоже лает громко, а кусать не может — зубы ещё не отросли. Так и ты — пустолайка.

С тех пор за княжьим наследником и закрепилось это обидное прозвище. Подданные за Ешэ повторять не смели, конечно, — да какой с них спрос, коли наследник пригож, здоров да ладен — им большего и не надо. При всём своём дурном характере Лютомил умел очаровывать людей так, что те начинали смотреть ему в рот и ходить следом с влюблёнными глазами. Но сила его очарования действовала не на всех. Вон тот же Кощей не раз окликал его пустолайкой. Наследник, конечно, ярился, но отцу поперёк молвить ничего не мог. Зато попытался дядьку Ешэ на поединок вызвать, но снова получил отпор:

— С детьми не воюю. Вырасти сперва, малец.

С тех пор Лис проникся глубоким уважением к советнику отца.

У дядьки Ешэ тоже было своё прозвище: Упырий Пастырь. Его обычно повторяли шёпотом, мол, смотри, Упырий Пастырь идёт — и уступали дорогу, а то и вовсе прятались. Признаться, Лис сперва не задумывался, что означают эти слова, и лишь потом начал понимать — ох, не зря все дядьку Ешэ так боятся. Власти у него столько, что на десяток советников хватит. Во всём Навьем княжестве только у Кощея было больше. Ешэ был и воином, и чародеем, и мудрецом, каких мало, и воеводой, и, как теперь стало ясно, — палачом. Нравилось ему это дело или нет, никто не ведал, но работу свою Упырий Пастырь всегда выполнял на совесть.

С тех пор как Маржана дала обещание помочь Лису добраться до несчастной Марьяны, прошло уже три седмицы, и всё это время хитрая мара избегала его, а будучи пойманной и зажатой в углу, отвечала «не сегодня». В её тёмно-вишнёвых глазах Лис разглядел затаённый страх, поэтому решил на время оставить Маржану в покое и попытать счастья сам.

Застать дядьку Ешэ в его покоях удалось только после обеда. Тот немало удивился, услышав, что с ним желает увидеться младший сын Кощея, но в просьбе не отказал. Знал, что тот редко о чём-то просит, а раз решился — значит, очень надо.

Хромой злыдень открыл тяжёлую дверь, сплошь заросшую голыми ноябрьскими ветками, и проводил Лиса в тёмный кабинет со стрельчатыми окнами и такими высокими потолками, что как ни задирай голову — ничего не увидишь, кроме тумана да серого ракушечника. Немногочисленные зачарованные светильники горели зеленоватым пламенем, отбрасывая тусклые блики на стол, сплошь усыпанный свитками, и шкафы, полные книг. Стены в обители Упырьего Пастыря напоминали склеп — тоже ветки без листьев, мёртвый плющ и пыльный серый камень. Для полноты картины на шестках из коряг сидели крупные нахохлившиеся ворóны-вещуньи. Порой какая-нибудь из них разражалась хриплым карканьем, но замолкала под мрачным взглядом хозяина.

— Зачем пожаловал? — буркнул дядька Ешэ, не отрываясь от дела. Перед ним лежал обтянутый кожей фолиант, в котором советник делал пером какие-то пометки.

— Да так… — Лис, робея, опустился в кресло.

— Если «да так», то уходи, — советник вперил в него взгляд тёмных глаз, от которого сразу захотелось съёжиться и стать маленьким-маленьким — размером с гречишное зёрнышко. — Иди вон в бирюльки поиграй со злыднями. У меня нет времени с тобой нянчиться.

— Я уже большой, чтобы в бирюльки играть, — Лис шмыгнул носом.

— Тогда и говори как большой. Неча мяться. Чай не барышня на выданье!

Наверное, это была шутка, но дядька Ешэ даже не улыбнулся. А у Лиса, как назло, все заготовленные слова из головы вылетели. Ещё и вороны эти дурацкие каркали, с мысли сбивали.

— Проблемка у меня… — выдохнул он.

— Даже две, — кивнул советник. — Поджидать тебя будут сегодня, когда к отцу за ученьем пойдёшь. Прежде Пустолайка один супротив тебя собирался выйти, да не сдюжил. Забоялся после того случая в библиотеке напрямки лезть. Слишком долго пришлось липкий мёд из волос вычёсывать да колтуны выстригать. Ох и клял тебя на чём свет стоит! Ардан ему нынче подсобить обещался.

— Это нечестно! — ахнул Лис.

Тут даже суровый дядька Ешэ не выдержал, усмехнулся в кулак.

— Ха! А когда было честно?

То-то и оно, что никогда. Лис по привычке ссутулился, опустив плечи. Раньше он это делал, чтобы поменьше походить на отца — тот вечно ходил, как будто оглоблю проглотил. С возрастом стало понятно, что похожими они и не будут: внешность Лис унаследовал от матери, только масть навья вылезла, тёмная. Ну а привычка дурная так и осталась.

— Пустолайку я не боюсь, — он презрительно фыркнул. — А вот с Арданом мне не сладить.

— Так отцу скажи, — прищурился советник.

— Ещё чего! Он и без того за слабака меня держит! Скажет, мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Ежели мой сын по собственному замку с гордо поднятой головой ходить не научился, зачем такой неумеха нужен? Ещё припомнит, что я змей да собак боюсь… — Лис вздохнул, умолкнув на полуслове.

— Кто предупреждён, тот вооружён, — дядька Ешэ подмигнул. — Хочешь, возьми вещунью.

Лис огляделся, взял из вазочки, стоявшей на столе, орешек и подманил одну из ворон. С птицами у него отношения складывались легко. Вещуньи ещё в детстве прилетали на подоконник клевать рассыпанные для них крошки, а взамен рассказывали ему новости. Это уже потом Василиса позволила сыну во дворец ходить…

— Спасибо, только это мало чем поможет. Коли Ардан и Лютомил по дороге туда меня подстерегут — ещё полбеды, тогда я от них как-нибудь улизну. А вот на выходе куда мне деваться?

— Слыхал, Лисом тебя мамка прозывает, — советник отложил перо. — Похоже, зря. Лис — хитрый зверь. Не можешь силой, так бери умом. Нешто песни колдовские петь разучился?

— Не разучился, дядь. Словом чародейским владею, да не все его слушаются. Ардану вон всё нипочём.

— Гусельки возьми, — посоветовал Ешэ, а ворона-вещунья ухватила Лиса клювом за рукав и потянула куда-то к сундукам, стоявшим у стены.

— Открывай, — добавил дядька, — не тушуйся. Слово колдовское музыкой подкрепить надобно. Справишься — молодец будешь. Не справишься — что ж, соглашусь тогда с твоим отцом, никчёмыш ты.

Крышка обитого железом сундука была тяжёлой, Лису пришлось попыхтеть, чтобы её приподнять. А внутри — он, не сдержавшись, ахнул — лежали обещанные пятиструнные гусельки. Кленовые, лакированные. Маленькие, будто бы детские, да необычные: по резьбе видно — не простой инструмент. Таким и впрямь можно песенные чары трикрат усилить.

— Спасибо, дядь, — Лис едва не расплакался, прижимая к груди гусельки. Сколько он у отца такие выпрашивал? А в ответ получал: мол, рано, не заслужил ещё.

— На именины тебе будет, — советник потеребил чёрную тонкую косицу, спускавшуюся с макушки. — А коли до следующих доживёшь да научишься без них обходиться, приходи — вещунью подарю. Будет твоя, личная.

Тут Лис совсем растаял — о такой птице он и мечтать не смел. Вещуньи, конечно, охотно принимали угощение из его рук, выполняли трюки, позволяли смотреть своими глазами, но лишь когда не имели других приказов от Кощея или от дядьки Ешэ. И Лис знал — хоть птицы ему и друзья, но доверять им нельзя. В случае чего сболтнут — недорого возьмут. Настучат Кощею, что его сын приказывал, каждое словечко запомнят и повторят. В общем, тайно ничего не сделаешь. А своя вещунья будет верной только ему одному…

Он обрадовался и нынешнему подарку, но тому, что посулили, чуть ли не больше. Здорово всё-таки было родиться в первый день весны — говорят, весенние дети лучше всех понимают птиц.

Лис улыбнулся советнику, но тот на улыбку не ответил. Наоборот, ещё больше помрачнел, вон какая борозда промеж бровей пролегла.

— Дядь, а ты чего такой смурной? — не выдержал он. — Али случилось чего?

Обычно ему отвечали, мол, не твоего ума дело. Лис даже не ждал, что в этот раз будет как-то иначе, но советник скрытничать не стал.

— Слыхал, небось: у дивьих богатырь объявился? И откуда только взялся, гад, на нашу голову⁈ Так вот мне птички надысь донесли, что видали того богатыря в версте от нашего замка. Без войска, без провизии, всего-то с парой сопровождающих. Думаю, со дня на день стоит лазутчиков ждать. Будь осторожнее, Лисёныш, держи ухо востро. Носи с собой гусельки. Но не геройствуй понапрасну: увидишь добра молодца — беги. Сразу к отцу или ко мне. Может, он на вид и не страшен, а на деле будет пострашней Ардана. Один целого войска стоит. Уж такая у них, у богатырей, сила. Дунет-плюнет, от тебя только мокрое место останется, как от комара. Понял меня?

— Угу, — Лис кивнул. — Не буду геройствовать.

Он не знал, что и думать. Мать говорила, мол, богатыри — хорошие ребята. Волчонок вон про Ванюшку упомянул, так она обрадовалась: спаситель идёт. Но может статься, что дядька Ешэ прав. Дивьи идут в Навь не чаи с пирогами гонять — они враги. Маму, может, и спасут, а в Лисе почуют кровь Кощееву, и пиши пропало. Кто там разбираться будет? Угораздило полукровкой родиться, так всю жизнь будешь и от своих, и от чужих на орехи получать. Легко им говорить: «Держи ухо востро!» Да куда уж вострей? И так из-за каждого угла то змея, то псина зубастая, то братец с отравленной плёткой…

— А вы схватить этого богатыря сможете? — выдохнул он.

— Сможем. И схватим. Вот увидишь, — дядька Ешэ огладил острый подбородок. От этого горделивого, даже немного самоуверенного жеста Лису легче не стало.

— А потом в острог?

— В острог, — важно подтвердил советник. — Там им хорошенько займутся.

Только тут Лис вспомнил, зачем на самом деле пришёл, и, зажмурившись, выпалил:

— Дядь, а можно мне тоже в острог?

Тут уж даже его мрачный собеседник от смешка не удержался.

— А тебя-то за что? Али натворил чего, признавайся?

— Не… просто на богатыря посмотреть охота, — Лис даже не соврал, ему и впрямь было любопытно увидеть, кого же все так боятся. А там, уже попав в подземелья, можно будет и про Марьяну выведать.

— Не врёшь? Смотри у меня! — дядька Ешэ погрозил ему пальцем. — Твой братец старшой тут тоже приходил лебезить, в темницу напрашиваться.

— А ему зачем? — Лис вскинул брови.

— Пленников пытать хочет, — советник пожал плечами. — Говорит, не на ком новые заклятия испытывать. Упырей и злыдней уже не раз кромсал, но они не живые, а ему, понимаешь, живых подавай. Что думаешь? Может, тоже желаешь у меня заплечных дел мастером подвизаться?

Лис сглотнул, прогоняя непрошеные воспоминания, но рёбра свело судорогой, а где-то на задворках сознания послышалось треклятое «Кап… кап… кап…»

— Н-нет, — выдавил он.

— Вот и славно, — дядька Ешэ стукнул кулаком по столу так, что Лис вздрогнул. — Грязное это дело. Не для княжичей. Хватит и одного…

— Так ты Лютомилу позволил, что ли?

— Запретил, — вздохнул советник. — Так этот пустобрёх отцу нажаловался. А тот мне и говорит: жалко тебе, что ли, Ешэ? Пущай поиграется малец. Пришлось пустить. Теперь вот справляется помаленьку.

Лис поёжился. Дядька Ешэ так запросто об этом говорил, будто не о пытках речь шла, а о работе стеклодува или плотника.

— Я, пожалуй, пойду.

Он встал и попятился к двери.

— Бывай, — махнул рукой советник. — Эх, добрый ты пацан, Лисёныш, светлая душа. Тяжко тебе будет жить. Но ничего, привыкнешь. Папка-то чему тебя сейчас учит?

— Бессмертию! — ляпнул Лис.

Очень уж захотелось перед дядькой Ешэ похвастаться.

Тот сперва вытаращился, что твой сыч, а потом кивнул:

— Добро. Стало быть, привыкнешь быстрее, чем я думал.

И ворона-вещунья каркнула:

— Добр-ро!

Но сам Лис в этом был уже не очень уверен.

Что ж, в любом случае, он сегодня не зря зашёл к Упырьему Пастырю. Вечером в этом убедились и Лютомил с Арданом — разумеется, уже после того, как очнулись от сонных чар прямо на пороге Кощеевой спальни — в дёгте и перьях. Ха! В другой раз поостерегутся лезть вот так внаглую!

Чаяния Лиса всецело оправдались: после этого случая в замке наступило затишье. Вот уже и потеплело, и деревья расцвели, а ему никто более не докучал. Даже когда они случайно сталкивались с Лютомилом на галерее, тот здоровался как ни в чём не бывало и они раскланивались, как добрые приятели. Все поговаривали, что нрав у наследника в целом стал помягче — с тех пор, как он начал вымещать свой гнев на узниках. Очарованных им придворных, конечно, стало ещё больше, да ну и пусть.

С отцом у Лиса отношения тоже наладились — учение продвигалось споро, и вскоре он начал получать не только зуботычины и насмешки, но и скупые похвалы. А вот с матерью наоборот. Василиса, едва заслышав, что её любимый сын взялся бессмертию учиться, впала в ярость. Уж и кричала, и молила, и угрожала, мол, разговаривать с тобой перестану вовсе (а для Лиса, признаться, ничего страшнее этих посулов не было). Твердила: не надо этого делать — ни ради меня, ни ради себя, ни ради могущества. Да только Лис крепко стоял на своём. Потом они примирились, конечно, но материнского благословения он так и не получил. А ну и пёс с ним! Когда-нибудь все поймут, что он уже не дитя, и перестанут указывать, что ему делать.

Чары Кощеева бессмертия оказались тесно связаны с холодом. От бесчисленных заклятий льда и снега руки покрывались цыпками, губы трескались, и отныне Лис мёрз даже в самый похожий день. Другие обитатели замка давно перешли на летние рубахи и туники, а он всё кутался в тёплый отороченный волчьим мехом плащ и носил зимний жилет с высоким воротом, застёгнутым на все пуговицы. Не брезговал и перчатками. Василиса вязала ему тёплые носки из овечьей шерсти, а ночами — Лис сам слышал — горько плакала. Жалела его. И порой так хотелось нырнуть к матери под одеяло, как в детстве, обняться, уткнувшись лбом в плечо, и хоть ненадолго согреться. Но он не позволял себе подобных слабостей. Потому что взрослые парни так не поступают! Если уж где и греться, то в объятиях Маржаны (к ней Лис захаживал частенько, начисто позабыв о былом уговоре, что «ничего не было», и мара тоже охотно сделала вид, что не помнит). И вообще-то, отец с самого начала предупреждал, что у бессмертия есть цена. Не зря же он сам даже летом выдыхает морозный пар, а от его прикосновений на страницах книг порой появляется изморозь?

Но надобно было признать, что постоянная невозможность согреться отнюдь не улучшила его нрав. Там, где раньше Лис промолчал бы, он начал огрызаться. Там, где не замечал чужой оплошности, теперь журил виноватого. А там, где прежде остановился бы, залюбовавшись цветком, чудной птицей или закатом, нынче проходил мимо, втягивая голову в плечи и пряча нос в шарф.

В один из вечеров, когда он должен был идти к отцу, разразилась чудовищная гроза. Молнии вспыхивали постоянно, выхватывая из темноты силуэты деревьев, жалобно скрипящих от ветра. Гром грохотал, грозя глухотой. Чары от намокания переставали действовать спустя пару мгновений. Все обитатели замка попрятались от дождя — даже змеек-кощеек не было видно. Лису, конечно, хотелось тоже остаться дома. Но он понимал: отец будет в ярости. Подумаешь, ливень! Разве это повод отказываться от знаний? Поэтому он пошёл — ворвался под очередной оглушающий раскат и был встречен привычной кривой ухмылкой Кощея:

— А я уж думал, ты не придёшь.

Лужа, натёкшая с Лиса, вмиг замёрзла, и даже одежда встала колом, покрывшись коркой льда.

— Я не мог пропустить… — он выдохнул облачко морозного пара. Зубы выбивали дробь.

— Коли так, ты заслуживаешь награды, — хмыкнул Кощей. — Думаю, ты уже начал понимать, для чего нам понадобился весь этот холод?

Лис ничегошеньки не понимал, но на всякий случай кивнул.

— Сегодня, — торжественно молвил отец, — я покажу тебе, где находится моё сердце. Идём.

Он взял сына за руку (бр-р-р, Лис не думал, что может стать ещё холоднее) и повёл к уже знакомому зеркалу.

— Смотри, — Кощей коснулся обындевевшей рамы открытыми ладонями и зашептал слова заклятия.

Поверхность сперва затуманилась, будто бы противилась чарам. Но постепенно картина начала проясняться: Лис увидел снежный буран, бурное грозовое море, посреди него — голый каменный остров. Скорее даже не остров, а скала — к такой даже причалить негде. Посреди голых бесплодных камней рос кряжистый дуб в три обхвата шириной. В его дупле что-то сияло.

— Идём, — повторил Кошей и вдруг со всей мочи толкнул Лиса вперёд. Тот от неожиданности взмахнул руками и… ухнул в мокрый солёный сугроб. Всю поясницу отбил. Ветер трижды сбивал его с ног, прежде чем Лису удалось встать. Кощей молча наблюдал за его попытками — не помогал, но и не мешал.

— Это остров Буян, — он широко развёл руки, будто пытаясь обнять бушующую стихию, — самый край моих владений, куда не залетают птицы. Сюда не попасть ни по воде, ни посуху, и даже навье зеркало открывает путь токмо в грозовую ночь — такую, как сегодняшняя.

— Мне здесь не нравится… — Лис сплюнул на камни и удивлённо потрогал уголок рта. Что это? Кровь? Во рту было солоно. Похоже, он таки разбил губу, когда упал.

В ответ на это Кощей рассмеялся, и буря заревела ещё сильнее, словно хохоча вместе с ним.

— И не должно нравиться. — Навий князь взял сына за плечо и приблизился, шепча на ухо: — Это самое неприютное и безнадёжное место на свете. Без нашей подготовки ты немедля превратился бы в лёд, едва ступив на эти камни. Зато в мире нет тайника надёжнее.

Они подошли к дубу, из дупла которого исходило сияние, и Лис ахнул — светился хрустальный ларец.

— Сам не трогай, порежешься, — предупредил Кощей. — Грани очень остры. Просто смотри.

Сквозь прозрачную крышку было видно, что внутри ларца, свернувшись калачиком, лежал… заяц. На первый взгляд совсем обычный: серый, длинноухий. И, кажется, мёртвый.

— По-моему, он не дышит, — Лис наклонился поближе, чтобы убедиться.

— Конечно, не дышит, — усмехнулся Кощей. — Ему, как любому упырю, не нужны воздух, еда и питьё.

Он щёлкнул пальцами, и крышка ларца откинулась. Заяц тут же встрепенулся, скосив лиловый глаз, и — Лис не успел даже глазом моргнуть — выскочил из дупла.

Отец взмахнул рукой, и серая тушка повисла в воздухе, будто на нити-невидимке. Из поясного кошеля он достал кинжал с полулунным лезвием и рассёк тушку вдоль спины. Миг — и из зайца выпорхнула птица. Лис не успел её даже рассмотреть, та уже скрылась за тучами.

— И что же теперь делать? — он позабыл о холоде и ненастье — настолько сильным было любопытство. — Она насовсем улетела?

— О, она вернётся. — Покопавшись в другом кошеле, Кошей явил на свет горсть мелких рубинов и пояснил: — Драгоценной утице — драгоценный корм.

Он высыпал камни Лису на ладонь и скомандовал:

— Жди.

Прошло меньше четверти часа (которые в такую погоду показались вечностью), и птица вернулась. Выпорхнув из туч, она камнем упала Лису в руки и принялась заглатывать алые зёрна одно за другим. Только сейчас ему удалось разглядеть: это и впрямь была утка. Только в клюве у неё были такие зубы… ух, мара бы позавидовала!

— Видишь, сколько тут охранных ступеней? — Кощей потирал ладони. Его чёрно-угольные глаза светились во тьме синеватым огнём, каким горит болотный газ. — В море-окияне, на острове Буяне стоит дуб, в дубе том — дупло. В дупле — ларец, в ларце — заяц, в зайце — утка…

— Что теперь? — Лис обхватил утицу покрепче и вытянул руки, отстраняя птицу подальше от себя. Мало ли? Вдруг палец оттяпает?

Кощей поджал губы. Накрыл ладони сына своими, хорошенько встряхнул утицу и, задумчиво пробормотав: «Кажись, обсчитался», — сунул ей в клюв ещё пару рубиновых зёрен.

Вдруг птица закрякала, словно её резали (Лис с перепугу чуть не выпустил ношу), и — оп — снесла яйцо прямо в подставленные руки Кощея.

Тут-то Лис, приглядевшись, понял, что никакое это не яйцо, а самое настоящее сердце — только не из плоти, а целиком изо льда.

— Ну как тебе? — отец горделиво вскинул подбородок. Чёрный плащ за его спиной стелился по ветру, будто гигантские вороновы крылья. — Некоторые считают, что у меня нет сердца. А я говорю тебе — есть. Вот оно. Просто в надёжном месте хранится. И пока оно тут, я не могу умереть.

— Вот это да! — в восхищении выдохнул Лис. — А оно бьётся?

— Сам послушай, — Кощей сунул сердце ему под нос.

Сквозь толщу льда было видно, как в прозрачных жилах медленно движется голубоватая кровь. А стоило наклонить ухо, как послышалось редкое, но отчётливое: «Тук-тук… тук-тук… тук-тук…»

— У тебя будет такое же, — отец потрепал его по припорошенным снегом волосам. — Хочешь, положим его рядом с моим? Вместе они будут в сохранности.

— Д-да, — соврал Лис. — Т-только не сейчас. П-потом, если м-можно.

Зубы выбивали дробь, кровь из разбитой губы щекотала подбородок. Казалось, только она ещё оставалась горячей в этом царстве тьмы и холода.

Кощей щёлкнул его по носу. Чёрт, это было даже ласково.

— Не бойся, дурачок. Ты уже готов — уж мне ли не знать. Когда я вырву твоё сердце из груди, ты не умрёшь. В первый миг будет больно, но потерпи… зато потом ничто и никогда больше не сможет причинить тебе страдание.

На руке блеснули остро отточенные ногти. Лис сдавленно вскрикнул, разжал пальцы (проклятая утка, недовольно крякнув, шлепнулась под ноги) и в ужасе попятился.

— Стоять! — рявкнул Кощей.

Спина Лиса наткнулась на шершавую кору дуба. Бежать было некуда. Да и как убежишь с острова? Он зажмурился, молясь про себя всем богам, каких только знал.

«Бам-м-м!» — раздался вдруг одинокий удар колокола. Мгновение — и воздух взорвался набатом.

Кощей остановил занесённую руку и, скривившись, достал из ларца, стоявшего прямо позади Лиса, маленькое ручное зеркальце в серебряной оправе.

— Какого рожна тебе надо? Не видишь, я занят — сына воспитываю!

Зеркальце ответило густым басом дядьки Ешэ:

— Не обессудь, княже! Сам повелел: в любое время дня и ночи оповестить. Так вот оповещаю: споймали мы богатыря Ваньку и дружка евонного — чародея Весьмира. Помнишь ещё такого?

— Как не помнить!

Кощей растянул губы в улыбке, а потом сунул сердце в утку, утку в зайца, того закинул в ларец, всё запечатал, как было, сгрёб дрожащего Лиса за шкирку и прошипел на ухо:

— Мы ещё к этому вернёмся — чай, не последняя гроза.

В лицо ударил ветер — пришлось зажмуриться. Ву-у-ух! Лис почувствовал, будто летит кубарем с горы. Он ожидал, что упадёт с обрыва прямо в бушующие волны, но очнулся дома — на полу у навьего зеркала близ Кощеевой спальни.

Дождь за окном уже стихал, на востоке алела заря. Замок не спал: слышались возгласы, бряцанье оружия, топот ног и собачий лай.

— Уф…

Лис сел, вытер со лба холодный пот. Он готов был на коленях благодарить незнакомого богатыря, который, сам того не ведая, спас Кощеева сына от… он и сам толком не знал, от чего именно. Но явно от чего-то ужасного.

Оставалось лишь надеяться, что отец теперь надолго займётся допросом новых пленников. А ещё — что никаких гроз в ближайшее время не будет. Особенно ежели верным способом поиграть на гусельках.