От Кощеевых слов сердце Лиса ухнуло в пятки, а на лбу выступила испарина. Впрочем, ничего нового. Он всегда пугался, стоило отцу появиться где-нибудь даже в отдалении. Мать рассказывала — он ещё младенцем всякий раз заходился плачем, когда Кощей брал его на руки и пытался укачивать. В облике отца (даже таком, как сейчас, — в ночном колпаке и мягких кожаных туфлях-шлёпанцах) страшным казалось всё: и царственная осанка («Словно кол проглотил», — смеялась Василиса), и глубокий низкий голос (Кощей даже когда ласково говорил, всё равно получалось угрожающе), и даже бархатистая ткань камзола — потрогаешь рукой, и сразу ух, волосы дыбом!

А уж от разгневанного отца, требующего объяснений, Лису и вовсе хотелось сбежать, превратиться в муху и спрятаться где-нибудь за пыльными занавесями, чтобы на глаза не попадаться. Но, увы, становиться мухой он не умел. Поэтому всякий раз приходилось выкручиваться.

— Батюшка! — он расплылся в самой любезной из своих улыбок. — Мы тебя разбудили? Ай-ай-ай, как нехорошо вышло. Уж прости. Пока ты спал, решил вот твоим зеркалом воспользоваться, девицу-красавицу в Серебряный лес сводить на свидание. Так мы пойдём?

— Ишь ты, какой скорый выискался! — Кощей стукнул желтоватым, будто восковым, кулаком по резной раме, и зеркало погасло. — А ну стой! Отец с тобой разговаривает!

Лис враз ссутулился, как побитый пёс. Ох, плохо дело! Неужто Кощей успел увидеть, как они этого дивьего щенка с размаху в кусты зашвырнули?

Маржана крепко сжала его руку, мол, держись до последнего, не сдавайся. И Лис, обняв мару за талию, притянул к себе. Надеялся, она поймёт и подыграет. Уж коли начал отговариваться свиданием, нужно было играть роль до конца. Маржана оказалась смекалистой, положила голову ему на плечо и вздохнула так томно-томно — у Лиса аж мурашки по спине пробежали, но на этот раз вовсе не от страха: девица-то и впрямь была хороша собой. По правде говоря, он и раньше на Маржану заглядывался. А что такого? Не на упыриц же со злыдницами пялиться?

— Почему не заходишь ко мне? — бушевал Кощей, и от его дыхания веяло ледяным холодом так, что поверхность зеркала покрылась изморозью. — Али я за тобой сам бегать должен? Сокровищем моим он, понимаешь, попользовался! Едва не разбил, неумеха! Чарам кто учиться будет? Я? Так я уже всё могу. Как за бабами бегать — он уже взрослый, а от учения отлынивает. Брал бы пример с Лютомила, старшого братца. Тот, между прочим, кажный день ко мне за наукой ходит.

Ох, как же Лис ненавидел, когда его с братом сравнивали. Всё время попрекали, мол, Лютомил и умнее, и краше, и в чарах способнее. Обидно было, право слово…

— Видал я его тут, — как бы промеж делом хмыкнул он. — В библиотеке. Ты, бать, туда какое-то время не заходи, ладно? Там ещё какое-то время проветриваться будет. И Лютомилке время нужно, чтобы полы помыть.

Кощей изогнул бровь и по-птичьи наклонил голову — так он удивлялся.

— Никак вы опять схлестнулись?

— Ага! — в этой стычке Лис не побоялся признаться. Победителю бояться было нечего.

— И ты его проучил?

— Он теперь меня долго помнить будет, — хвастаться подвигами дома тоже не запрещали. Лис подождал, пока Кощей осознает услышанное, и добавил: — Может, я не такой уж неумеха, каким кажусь, а?

— А может, ты просто удачливый болван? — прогрохотал отец над его головой.

М-да, похвалиться не вышло. Что ж, ему и к такому было не привыкать. Батя никогда не бывал доволен младшим сыном. То ли дело старшенький — ему все пряники вечно доставались, а Лису — нравоучения, окрики да розги.

— Чего к тебе ходить, коли колдовские книги я уже все назубок выучил, какие нашёл, — он шмыгнул носом.

С наглостью нужно было не переборщить. За смелость Кошей и похвалить мог, а за дерзость — выдрать. Грань же между тем и этим была очень тонка.

— Считаешь, ты теперь у нас великий чародей? — отец дёрнул уголком рта. Значит, пока не злится, только закипает…

Маржана едва слышно охнула и прижалась к Лису сильнее. Понятное дело, боится. Она-то к князю всегда с почтением да с расшаркиваниями подходила, а тут такое… Признаться, Лису польстило, что могущественная мара, наводящая ужас на весь замок, сейчас жалась к нему, словно котёнок, ищущий защиты.

— Такого я не говорил, — он мотнул головой, откидывая назад длинную чёлку. — Просто хочу учиться чему-то такому, о чём в книгах не пишут. Чтобы люди потом оборачивались мне вслед со словами: вот идёт Лютогор, достойный сын Кощея, познавший от отца всю колдовскую премудрость.

Лесть отец любил. Вот и сейчас, поди ж ты, расплылся в улыбке, пальцами паучьими засучил на радостях.

— И какую же колдовскую премудрость ты хотел бы изучить, дитя моё?

А, была не была — Лис, зажмурившись, выпалил:

— Хочу знать секрет твоего бессмертия!

Сам сказал — и сам испугался. А ну как Кощей взъярится? Небось, даже Лютомил о таком просить не осмеливался.

— Допустим, — сказал отец, в сомнении пожевав бледные морщинистые губы. — А зачем тебе?

— Ну как же? — Лис в деланном недоумении захлопал глазами. — Ты вот бессмертный. Мамка у меня не болеет и не старится. Мары вон, — он кивнул на Маржану, — и те почти бессмертные: лишь от волшебного оружия помереть могут. А я чем хуже?

— Так съешь молодильное яблочко, — хмыкнул Кощей.

— Вот ещё! — Лис оттопырил нижнюю губу, будто бы обиделся. — Чтобы так и остаться желторотым юнцом во веки вечные? Нет уж, спасибо.

— Тогда подожди, пока вырастешь, а потом съешь.

— Ага, а Лютомилка всё это время будет меня отравленной плетью пытаться отстегать?

Кощей хмыкнул. Как показалось Лису, восторженно.

— А он пытался? Ай да шельмец! Весь в папочку.

Отец возвышался над ним, будто скала посреди бурного моря — чёрная и неумолимая. Того и гляди разобьёшься, если будешь часто испытывать его терпение. На резком, словно вырубленном из камня лице нельзя было прочесть ровным счётом ничего. Как правило, это означало, что Кощей крепко задумался и прямо в данный момент решает, что делать дальше. Поэтому Лис решил, что надо ковать железо, пока горячо:

— Так что? — с нажимом спросил он, задирая голову.

— А пёс с тобой, — махнул рукой отец. — Хочешь узнать, как бессмертными становятся, — будь по-твоему. Только знай — дорога эта в один конец, обратного ходу не будет. Коли передумаешь — не сын ты мне боле. Вот этими руками тебя убью, потому что такие тайны из семьи выпускать не след.

Он явно не шутил — пожалуй, Лис прежде и не видел Кощея таким серьёзным. Сердце дрогнуло: ох, а не зря ли он всё это затеял? Отвлёк, называется, от своих проделок — из огня да в полымя попал. Но отступать было некуда, и он ещё крепче сжал руку мары, словно ища поддержки:

— Не передумаю, отец.

— Не спеши, хорошенько поразмысли. За всякие сильные чары мы платим цену, и немалую. Многое отдать придётся. Прежним уж не будешь. Захочешь радость былую испытать, и не сможешь — заледенеют все чувства. Все удовольствия со временем приедаются, все яства становятся пресными. Устанешь от такой жизни, о смерти молить будешь — а она не придёт. Что, и тут не передумаешь?

— Нет, — ещё твёрже сказал Лис, глядя прямо в чёрные угли отцовых глаз.

Здравый смысл кричал ему: отступись, пока не поздно! Но слишком уж часто упрекали его в трусости, постоянно сравнивая с более смелым братом. И Лис устал раз за разом проигрывать этот бой.

— Ещё раз поразмысли, — в третий раз произнёс Кощей, наклоняясь ближе к нему. Тут уже даже Маржана отшатнулась от морозного дыхания и землистого запаха. — Матушка-то твоя наверняка против будет. А ты привык её пуще меня слушаться. Что скажет Василиса, то и делаешь. И плакаться до сих пор бегаешь в мамкины юбки — не вскидывайся мне тут, не сверкай глазищами почём зря! А то я не знаю, каков ты на самом деле! Маменькин сынок, заячья душонка.

Побледневшая Маржана дёрнулась вперёд. Наверное, хотела защитить Лиса. И он был благодарен маре за этот щедрый жест, который мог стоить ей жизни, но вмешаться не позволил, дёрнул на себя, будто бы играючи, чмокнул в уста сахарные и задвинул подальше за спину. Мол, не лезь, куда не просят. Сам же тихо, но веско молвил:

— А мы матери ничего не скажем. Не бабье это дело. Довольно я в башне сидел от мира вдалеке. Спасибо, насиделся. Настала пора в люди выбираться.

— Наконец-то слышу разумные речи, — хохотнул Кощей. — Смотри-ка, дождался. Этого испытания даже Лютомил не прошёл. Тоже приходил ко мне с прошением, мол, научи, меня, батюшка, бессмертию. Да не сдюжил, отказался. Стало быть, не готов ещё. А ты, верю, сможешь!

Он хлопнул Лиса по плечу так, что тот аж присел. В руку стрельнуло холодной судорогой, как бывает, если зимой с размаху окунёшься в прорубь. Онемевший язык едва повернулся, чтобы вымолвить:

— Рад стараться, батюшка.

— Иди-иди, — добродушно отмахнулся Кощей. — Веди свою кралю куда вы там хотели. Уединитесь хорошенько. А завтра на закате жду тебя в своих покоях. Буду в колдовской науке тебя наставлять. Не вздумай опоздать — три шкуры спущу! Вот, возьми, пригодится, — он стянул с плеч наспех накинутый плащ и вручил его сыну, потом поправил ночной колпак, зевнул так, что на острых скулах натянулась тонкая, как пергамент, кожа, и зашаркал разношенными туфлями — в сторону спальни.

Лис проводил его взглядом, полным тревоги. Вот уж вляпался так вляпался… ладно, можно попробовать и из этого извлечь какую-никакую пользу. Ведь если удастся узнать, как Кощей получил бессмертие и где запрятана его смерть, тогда…

— Эй! — Ход его мыслей нарушил тычок локтем в бок. — Так я не поняла, ты на свидание меня ведёшь али нет?

Краска вернулась на лицо Маржаны, щёки зарумянились, как спелые яблоки.

— А можно? — Лис глупо заулыбался.

— Дурак, что ли? — фыркнула мара. — Как целовать девицу, не спросивши, так он первый, а как на прогулку под звёздами сводить, так сразу отлынивать?

— Ничего я не отлыниваю, — фыркнул Лис и скорей зашептал заветные слова, заставляя зеркало вспыхнуть вновь. — Кстати… спасибо, что была рядом. Я ценю это.

— Пустяки, — отмахнулась Маржана. — Я осталась лишь потому, что пошевелиться не сумела. Мне ноги от страха свело. Думала, всё, каюк нам.

Лису казалось, что мара немного лукавит, но он не стал спорить — просто взял её за руку и сделал шаг навстречу густому серебристому туману.

Лицо вмиг обдало прохладным ветром. В лесу было зябко, и всё же остро чувствовался запах весны. Кажется, прислонишься ухом к стволу — и услышишь, как сок бежит по жилам дерева. Снег местами уже подтаял, и в проталинах показались белые головки подснежников. Лис сорвал один цветок, пристроил его в волосы маре и наложил чары неувядания. А потом, осмелев, снова притянул свою спутницу к себе, мысленно усмехнувшись: что ж, иногда и папу надо слушаться. Весна — даже в Нави — самое лучшее время для сердечных волнений и поцелуев под сенью ветвей. Особенно когда тебе посулили, что вскоре всё это перестанет быть столь привлекательным и чувства притупятся от чар. Может, это его первый и последний раз, когда можно забыться и не думать ни о чём — просто утонуть в глазах цвета спелой вишни, услышать, как чужие губы шепчут его имя, и прошептать в ответ слова… нет, не любви, конечно. Страсти. Но такой похожей на любовь, что можно легко обмануться.

Потом они долго сидели у костра, обнявшись, — так и встретили рассвет.

— Ты слишком хорош для всего этого, — вдруг сказала Маржана, стрельнув глазами в сторону. Туда, где должен был находиться Кощеев замок. Отсюда не было видно чёрных шпилей, но Лис сразу понял, о чём она говорит, и пожал плечами. Мол, ну, хорош. И что?

— Не думал бросить всё и сбежать к чёрту на рога? — мара обожгла его ухо жарким шёпотом. — Подальше от Кощея, его проклятых соглядатаев и змеек с огнепёсками? Жить собственной жизнью. Не бояться, что любой твой шаг будет истолкован превратно? Мы могли бы…

— Нет, — Лис мотнул головой. Длинные волосы упали на его лицо. — Всё, что ты говоришь, правда — в отцовом замке страшно и душно. А твоё предложение заманчиво. Но нет. Я не могу оставить мать одну…

— Говорят, чародей Весьмир до сих пор не теряет надежды спасти её. Да, не смотри ты на меня так, не дёргайся, я всё знаю. Может, даже больше, чем ты себе можешь представить, — Маржана горько усмехнулась, водя пальцем по его ладони. — Сам ведь знаешь: это я Весьмиру тогда весточку передала. Жизнью рисковала ради твоей матушки, между прочим. Спросишь, зачем? Да приглянулась она мне. Единственная по-доброму отнеслась. И от других сестёр меня отличала. Как и ты. Семейное это у вас. Для прочих-то мы все на одно лицо…

Лис снова пожал плечами. Говорить о делах ему не хотелось, но очарование момента уже было нарушено, сказка закончилась.

— Если ты начнёшь постигать науку бессмертия, то станешь таким же, как Кощей: злым и жестоким, — Маржана прислонилась виском к его виску. — И больше ничего этого не будет.

Где-то над головой громко и протяжно крикнула сойка, и Лис вздрогнул.

— Не будет, — эхом отозвался он. — Значит, так надо. Всё уже решено, Маржана. Назад ходу нет.

— Но…

— Нет, — он повторил это в третий раз, и мара, отпрянув, потянулась за своим плащом.

— Тогда будем считать, что я ничего не говорила. И всего этого вообще не было!

Лис кивнул. Наверное, стоило что-то сказать. Возразить, быть может? Но что тут возразишь, если на самом деле так будет правильнее?

Он прищурился, глядя на показавшееся из-за сопки солнце, и вдруг спросил:

— А что случилось с Марьяной?

— С ке-е-ем? — мара, фыркнув, оперлась о берёзу. — Не знаю я никакой Марьяны.

— А говорила, мол, всё знаешь. Обманула? — не удержался Лис. Он был уверен, что Маржана прекрасно поняла, о ком её спрашивали. Просто дулась, вот и всё.

Их негодующие взгляды схлестнулись. Этой яростью можно было легко плавить лёд. На какой-то момент Лису даже показалось, что в весеннем лесу стало жарко, как летом. Но Маржана, вздохнув, отвела глаза первой:

— Знаю, да не всё могу сказать. Хочешь, покажу тебе её судьбу, коли не забоишься?

— Чего мне-то бояться? — удивился Лис.

— А того, что нам, марам, известен только один способ говорить без слов — сон могу тебе наслать. Поверь, он будет не самым приятным, — Маржана оскалилась, показав острые, как иглы, зубы, — зато правдивым.

И Лис решился:

— Ладно, показывай. Только разбуди потом.

Он улёгся рядом с костром, поплотнее завернулся в плащ отца и закрыл глаза. Маржана подошла ближе, села на него верхом, надавила обеими ладонями на грудь так, что не вздохнуть, не охнуть, и зашептала вязкое, как патока, заклятие. Лис почувствовал, что проваливается в глухую беспросветную тьму.

Первым вернулся звук капающей воды, гулкий, как в подземелье. Мерный до тошноты. Кап… кап… кап… Так и с ума сойти недолго!

Лис пошевелился. Звякнула цепь. Запястья ожгло болью. Он прикусил губу, чтобы не вскрикнуть, и распахнул глаза. Перед взором, куда ни повернись, была только каменная кладка, покрытая инеем. Почему-то она раскачивалась в такт капели.

Спустя мгновение Лис понял, что качается он сам, подвешенный на цепях к потолку. Его ноги доставали до земли лишь большими пальцами. Стоило ему единожды забыться и потерять опору, как боль в содранных до мяса запястьях стала невыносимой. Он закричал что было мочи, но не услышал собственного крика. Только кап… кап… кап…

«Танцуй», — сказали ему камни стен. Пол под ногами вдруг накалился докрасна, а цепи, удерживавшие его руки, ослабли. Запахло палёным. Пришлось встать на цыпочки и подтянуться, чтобы не чувствовать жара. Выбор был невелик: повиснуть на руках, на которых уже и так не было живого места, или быстро-быстро перебирать ступнями, чтобы не поджарились пятки. Танцевать — как велели камни.

А эти жалкие булыжники смеялись над ним, скалясь зубастыми трещинами:

«Решай, что тебе важней? Руки или ноги?»

И вот уже не вода, а кровь потекла от запястья к локтю, щекоча шею. Кап… кап… кап…

От боли темнело в глазах, к горлу подкатывала дурнота. Лис надеялся, что сейчас потеряет сознание — и проснётся.

Где же Маржана? Она что, решила бросить его в этом кошмаре? Отомстить за то, что он отказался бежать с ней? Да, с неё станется… Ох, как же неосмотрительно он доверился маре — не абы какой, а главной над Кощеевыми Клинками. Думал, можно вот так запросто скоротать с девицей ночь, а потом сказать, что ничего не было? Или это она сказала? А, теперь не важно. В её силах было сделать эти муки вечными — даже если бы наяву прошло всего мгновение. Этого вполне хватило бы, чтобы сойти с ума.

Лис закашлялся — с раскалённого пола поднимался едкий дым, заполняя собой всю темницу — тесный каменный мешок, в котором он не смог бы даже вытянуться в полный рост, если бы ему позволили лечь.

Вдруг до его ушей донёсся истошный девичий крик — хоть и приглушённый толстой кладкой стен, но всё равно исполненный боли и отчаяния. Один из камней-насмешников подвинулся, открывая длинную щель, похожую на бойницу.

«Слышишь? — прошелестели булыжники. — Узнаёшь?»

И не слухом, но сердцем Лис узнал голос своей матери. Он дёрнулся в цепях, но так и не решился подтянуться, чтобы заглянуть в открывшийся проём. Слишком страшно было убедиться в своей правоте.

«Её пытают из-за тебя! — камни корчились, хохотали, выли волками, ухали совами, перекликались на разные лады. — Всё это из-за тебя!»

— Нет! — больше выдохнул, чем выкрикнул он — и проснулся.

А потом ещё долго — беззвучно и отчаянно — рыдал в объятиях разбудившей его Маржаны. Та гладила его по голове, дула в волосы, нежно поправляла прядки, прилипшие к вспотевшей шее, и твердила, как заклинание:

— Всё хорошо, милый. Это просто сон, дурной сон. Чужая явь, не твоя.

— Сон? Правда? — пролепетал Лис, когда снова смог говорить. Собственный голос показался ему незнакомым, хриплым — будто сорванным от долгих криков. И чёртова весенняя капель звенела по растаявшим от весеннего тепла лужам, как сумасшедшая: кап… кап… кап…

— Сколько я проспал? — он глянул вверх. На чистом небе не было ни облачка, а солнце, казалось, почти не сдвинулось с места. Значит, он отсутствовал совсем недолго.

— Всего лишь четверть часа, — Маржана баюкала его голову в руках. — Может, поспишь ещё? Эй, да не дёргайся ты так! Дурных видений больше не будет, обещаю. Добрые сны — не моя стезя, но я могу сделать так, чтобы тебе вообще ничего не снилось. Хочешь?

Лис скрипнул зубами. Гордость не позволила ему принять предложение мары, хотя он знал, что пережитое ещё не раз вернётся к нему в ночных кошмарах. Такое не забывается!

— Это всё правда? Мой отец в самом деле мучает пленников вот так?

— Бывало и похуже, — вздохнула мара. — Я показала тебе лишь малую часть того, что у нас называют «Кощеевой наукой». Каждого провинившегося князь старается проучить особым способом.

— Она ещё жива? — Признаться, увиденное никак не укладывалось у Лиса в голове. Одно дело слушать рассказы о жестокости Кощея и иногда видеть головы «окаянников» (как их величал отец), насаженные на колья, и совсем другое — ощутить всё это на собственной шкуре.

Маржана поёжилась.

— К сожалению, да. Но, думаю, Василисе об этом знать не стоит. Не скажешь ей?

— Ни за что… — пробормотал Лис. — Это ж сколько лет минуло? Почти вечность.

Он схватился за руку мары, как утопающий хватается за соломинку, прижал к своим губам и сбивчиво забормотал: — Понимаю, отец был очень зол, что его обманули. А кто бы не был? Но такого ужаса никто не заслуживает! Никто, понимаешь⁈ Я должен вытащить её оттуда. Спасти…

— Дурачок ты, Лис, — Маржана, наклонившись, поцеловала его в висок. — Там уже года четыре как некого спасать.

Но он упрямо мотнул головой. И яростно (откуда только взялись эти металлические нотки в голосе?) повелел:

— Ты отведёшь меня к ней! Поняла⁈

И столько твёрдости (а вместе с нею и горечи) было в этом приказе, что мара не осмелилась отказать.