В мае 1903 года моя добрая жена, Женщина Прекрасный Щит, моя близкая спутница на протяжении двадцати пяти лет, умерла от очень тяжелой, неизлечимой болезни сердца, и я стал очень одиноким человеком. Я просто плыл по течению, мало заботясь, что я делаю, когда, в июне, Ральф Пулитцер из «Нью Йорк Уорлд» телеграфировал мне из Японии, спрашивая, могу ли сопроводить его в прогулке на озёра Святой Марии. Я телеграфировал ему, чтобы он приезжал, и в назначенное время он приехал, а с ним его друг лейтенант Кримминс и его камердинер Джим. Я ждал их с упряжкой и повозкой, походным снаряжением, провизией, оседланными лошадьми; мне помогали: Монро Амуа и Дэн Парди, проводники; Нора и Уайло Асплинг, повара. Добравшись до нижней части нижнего озера Святой Марии, мы встали там лагерем на несколько дней, а затем с упряжкой, фургоном и моей складной лодкой двинулись вверх по озеру и разбили лагерь на его западной стороне, чуть ниже пролива Нарроуз, чтобы иметь возможность половить рыбу и просто провести время. Ежедневно в бинокль мы видели козлов на горе Желтой Рыбы и на Козловой, но ни одного толсторога. Лейтенант Кримминс не был охотником. Пулитцер сказал, что ему не нужны козы, но он хотел бы подстрелить толсторога, и в конце концов уговорил меня взять его с собой, чтобы поохотиться на одного из них.

Сезон охоты на толсторогов был закрыт. Я был лицензированным гидом. Но мы очень нуждались в мясе. Я подумал, что о том, что мы убили одного из, никто никогда не узнает. И в любом случае, оплакивая свою жену, я ни о чём не задумывался, мне было всё равно, что я делаю. И вот однажды рано утром мы с Ральфом пересекли озеро в моей лодке, высадились в устье ручья Красного Орла, проследовали по его долине до озера Красного Орла, затем поднялись на гору Кутенаи, направляясь к лизунцу Кутенаи. Мы медленно приблизились к оврагу, в котором он находился; мы осторожно заглянули вниз через его край и увидели, что там, менее чем в ста ярдах от нас, семь старых баранов-толсторогов пили соленую воду и ели соленую грязь. Пулитцер прицелился из винчестера в одного из них и выстрелил; он продолжал стрелять, несмотря на мои протесты, и уложил четверых из семерых. Ну что, мне это было совершенно не нужно, если не сказать более. Он достал фотоаппарат, сфотографировал каждого из них, как они лежали; затем мы собрали всех четверых рядом, он встал вплотную к ним, а я сфотографировал их, использовав последние кадры плёнки в фотокамере.

Затем для меня нашлась работа. Я освежевал всех четверых, и одного из них с головой, после чего, с этими шкурами и грузом мяса мы вернулись в лагерь. На следующий день я вернулся туда с двумя моими помощниками, и мы взяли ещё три головы; и на следующий день – ещё больше вкусного мяса. В лагере мы тщательно очистили головы, убрали плоть с головы и шеи, и когда они высохли, Пулитцер отправил Дэна Парди с ними в форт Маклеод, чтобы тот отправил их канадским тихоокеанским экспрессом на его нью-йоркский адрес.

Однажды вечером, вскоре после того, как мы прибыли на озеро Святой Марии, я рассказал о путешествии на лодке с домиком, которое я совершил из форта Бентон вниз по Миссури до устья Молочной реки. Ральф Пулитцер был так заинтересован моим описанием чудесного пейзажа, а также обилием дичи на реке, что решил совершить такое путешествие, и попросил меня написать Гасу Сетлеру из форта Бентон, чтобы тот без промедления построил для нас плавучий дом. Когда мы свернули лагерь и вернулись на станцию «Черноногий». Лейтенант Кримминс уехал в свой дом в Пресидио, Калифорния; наши повара и Парди разошлись по своим делам, а Пулитцер, его камердинер Монро Арну и я поспешили в форт Бентон, но обнаружили, что плавучий дом ещё не достроен и будет готов для нас только через несколько дней.

Проведя в городе ночь и день, Ральф пожаловался на его уныние и спросил, что это за место такое – Грейт-Фоллз.

– Очень оживлённый маленький городок, – ответил я, и мы отправились туда утренним поездом.

По дороге он сказал:

– У меня в сумке есть фотографии толсторогов. Мы проявим их и сделаем несколько отпечатков.

– Не делайте этого. Слишком опасно. Я бы не хотел, чтобы фотограф их увидел, – сказал я.

– Никакой опасности не будет. Я хорошо заплачу этому человеку, чтобы он держал язык за зубами, – сказал он.

Ха, мы приехали в Фоллз, зарегистрировались в Парк-отеле, отнесли плёнки в фотосалон и весело провели время. По крайней мере, для Ральфа так и было. Я просто таскался за ним. Вечер закончился веселым ужином вчетвером в ресторане рядом с салуном «Серебряный доллар». Наш столик был придвинут к большому зеркальному окну; вскоре его украсили бутылки шампанского, и мы стали интересным зрелищем для многочисленных прохожих. Мой дорогой друг доктор Гордон был одним из них.

Отпечатки Ральфа и толсторогов оказались идеальными. Мы послали в Хелену за цветным поваром по имени Джим как-его-там; Амуа прислал нам телеграмму, что лодка готова, мы вернулись в форт Бентон и отчалили. Лодка была тридцать футов в длину и десять в ширину, с каютой длиной в двадцать футов, в которой были койки, стол, сиденья и другие удобства. Монро Амуа нес вахту на носу. Я находился на корме и был рулевым. Я хорошо знал эту реку, её отмели и мелководья, и, кроме того, у меня была карта этого места, составленная Военным министерством. Я устно и знаками указывал Арну, в какую сторону ему следует двигаться. Наша кухонная плита, ящик для льда, кухонные принадлежности и т.д. находились на задней палубе; ящики с консервами и пивом хранились в трюме под каютой.

От устья реки Мариас до реки Джудит долина реки Миссури представляет собой Гранд-каньон в миниатюре. Пулитцер был очарован пейзажем и сделал множество снимков. Мы благополучно преодолели пороги Дофин, худшие на этой реке. Немного дальше внезапный, ужасный, непродолжительный порыв ветра закружил нас, подхватил нашу посудину и выбросил лодку на песчаный берег.

С некоторым трудом мы вернулись в русло.

В устье реки Джудит он провел пару часов с милым, грубоватым стариком Биллом Норрисом в его магазине. После этого у него было много сухих замечаний в адрес Ральфа Пулитцера и его невозмутимого камердинера. Захватив пару ящиков пива «Будвайзер», мы продолжили наш путь и в назначенное время прибыли в устье ручья Армелла, на ранчо моего старого друга Джо Карни. Мы поужинали с ним и его жизнерадостной женой; он рассказал о изобилии антилоп неподалеку вверх по ручью, и Ральф договорился с ним сходить за ними на следующий день. В результате они привезли большого жирного самца, убитого Ральфом. Карни согласился подготовить его голову и, когда она высохнет, отправить её в Нью-Йорк; часть мяса мы уложили в ящик со льдом и отправились дальше.

Разумеётся, мне пришлось подтащить лодку к берегу, где зимой 1880-1881 годов я помогал Джозефу Киппу выменять более четырех тысяч бизоньих шкур. От Кэрролла не осталось и следа: река срезала берег и унесла всё, что у нас там было – большой торговый пост и хижины, пост Гаса Тайлера, хижину Тома Бёрнса и всё остальное. Увы! Увы! Какие замечательные, какие захватывающие дни мы там провели. Я чуть не плакал о том, что не будет больше ни такого времени, ни таких друзей.

Когда мы добрались до устья реки Устричных Раковин, у нас снова закончилось мясо, и мы отправились на охоту. Пулитцер убил жирного самца чернохвостого оленя; положив его грудинку и филейную часть в ящик со льдом, мы отправились дальше и через два дня высадились в Раунд-Бьютте, где у человека по имени Дарнелл было ранчо. Он, его жена и две очаровательные дочери спустились к лодке, чтобы встретить нас, и, к моему великому удивлению, с ними был мой старый друг Голландец Луи, которого я не видел несколько лет. Первым делом они помогли нам пополнить запасы в холодильнике. Вечером мы навестили их, и Голландец Луи, сказав, что его здоровье быстро ухудшается, попросил нас с Ральфом написать завещание, в котором он завещал девочкам Дарнелла свою большую упряжку лошадей. Через несколько месяцев он там умер.

Ночью мне стало совсем плохо, и утром я остался в своей постели. После раннего завтрака Пулитцер и Амуа отправились с владельцем ранчо Дарнеллом на охоту. В десять часов я услышал, как лодка пересекает реку; чуть позже я услышал, как кто-то спрыгнул к нам на кормовую палубу. Я выглянул из своего укрытия и узнал его, и мое сердце затрепетало: это был лесничий Грин из Глазго! А в нашем ящике было мясо оленя! Он вошёл в хижину через открытую дверь и поздоровался со мной. Я сказал ему, чтобы он чувствовал себя как дома, и он сел за стол напротив меня, лицом к ближайшей двери.

Я сказал:

– Нет, сядь с другой стороны, чтобы я мог тебя видеть.

Он так и сделал, и я крикнул повару:

– Джим, это лесничий Грин, он хочет пить. Принеси нам пива.

Он принёс пиво, вышел, я пригубил его из своего бокала, выплесну его на пол и крикнул:

– Джим, это пиво теплое. Поройся в леднике и достань бутылку холодного для Гейна Уордена.

Он принес новую бутылку, вернулся обратно, и вскоре два громких всплеска сказали мне, что наше оленье мясо исчезло; оно исчезло, и мои страхи вместе с ним.

Мы немного поговорили о том о сем, и наконец Грин сказал:

– Я так понимаю, Ральф Пулитцер с вами. Где он сегодня утром?

– На конной прогулке с Дарнеллом. Осматривают местность, – ответил я и снова весь затрепетал от мысли, что Ральф войдёт с оленем или антилопой.

Как раз в этот момент Альфред, камердинер, сошёл на берег, как раз вовремя, чтобы услышать, как Грин сказал:

– Что ж, я должен сказать тебе, Шульц, что я здесь для того, чтобы арестовать тебя и его,

– За что нас арестовывать?

– За то, что вы сделали на озёрах Святой Марии. Джек Холл (лесничий из Грейт-Фоллс) увидел фотографии Пулитцера и четырех толсторогов, когда работник фотосалона разместил их в своей витрине. У вас с собой их головы. Я заберу их в качестве улик, и вас двоих тоже.

– Это для меня новость. Джеку Холлу, должно быть, это приснилось, – сказал я.

И тогда он сказал:

– Конечно, ты можешь так говорить. Ладно, чтобы не терять времени, я прямо сейчас обыщу ваше снаряжение. Начнем с того большого чемодана, на котором стоит имя Пулитцера.

Чемодан был заперт. Я позвал Альфреда, чтобы он открыл его, Грин порылся в его содержимом, крякнул и полез на крышу хижины, где под брезентовым полотнищем лежали кое-какие наши пожитки. Пока он безрезультатно разглядывал их, я прошептал Альфреду:

– Беги на ранчо; скажи этим девушкам, чтобы они выезжали и предупредили Ральфа, что егерь Грин здесь. Скажи голландцу Луи, чтобы следил за ним, не дай ему прийти с добычей.

Альфред сразу же ушел, и я вздохнул с облегчением.

Грин Кейн спустился с крыши, чтобы обыскать трюм; несмотря на то, что дно трюма было покрыто тремя или четырьмя дюймами грязной трюмной воды, он, конечно же безрезультатно, на четвереньках облазил его и осмотрел всё, что там хранилось. Он был мокрый и злой, когда вернулся в хижину и сказал мне:

– Довольно ловко, не правда ли. Куда вы дели эти головы? Конечно, ты не можешь мне сказать. Что ж, я тебе кое-что скажу: прямо сейчас Джек Холл отправляется на озёра Святой Марии, чтобы разузнать, что вы, ребята, там делали, а позже мы поговорим. Сейчас мне нет смысла ждать Пулитцера. Я возвращаюсь домой.

Откуда у него лодка, на которой он приплыл к нам, и что он с ней сделал, я так и не узнал.

Когда ближе к вечеру Пулитцер вернулся, мы от души посмеялись над конфузом егеря. Мы решили, что инцидент исчерпан, и что мы больше никогда о нём не услышим. Никогда, никогда, думали мы, егеря не смогут раздобыть доказательств убийства толсторогов.

Прибыв через несколько дней в устье Молочной реки, мы отдали лодку-домик владельцу ранчо, чтобы он доставил нас и наши вещи до Нашуа, ближайшей железнодорожной станции. Оттуда Пулитцер со своим камердинером отправился в Сан-Франциско, где, вернувшись из Японии, оставил в больнице своего секретаря. Амуа и кухарка разъехались по домам, а я, одинокий и скорбящий, отправился в Нью-Йорк, просто чтобы убить время.

Вернувшись в Монтану примерно месяц спустя, я сошел с поезда в форте Бентон, чтобы навестить старых друзей, и, к своему великому удивлению, узнал, что за время моего отсутствия Ральф Пулитцер был арестован за убийство толсторогов и выпущен под большой залог, чтобы позднее предстать перед судом в Шуто, и что он тогда находился в Грейт-Фоллз. Я поспешил туда, чтобы повидаться с ним, но оказалось, что он уехал в Нью-Йорк. Посоветовавшись со знакомым юристом, я узнал, что меня, как лицензированного гида, могут судить за то, что потворствовал незаконной охоте и, если меня признают виновным, скорее всего, получу тюремный срок на год или два. Затем Джек Холл арестовал меня и отвез в Шото для суда.

Настал день и час этого суда. Зал суда был полон зрителей. Было объявлено о начале слушаний. Джек Холл вышел вперед, пошептался с судьей, и тот объявил.

– Дело закрыто.

Счастливый, я вышел из зала и шел по коридору, когда шериф Уоллас Тейлор позвал меня в свой кабинет и закрыл дверь.

– Дело закрыто. Я свободен, – сказал я ему.

– А почему? Потому что они больше не будут докапываться до того, что вы с Пулитцером натворили в Миссури, если ты уедешь отсюда, уедешь туда, где Джек Холл никогда не сможет тебя найти, – почти прокричал он. – Уезжай. Уезжай, не теряй времени даром.

Я сел на первый же поезд и отправился в Гарлем, направляясь на ранчо моего старого друга по дням бизонов, долговязого Джона Форги. Ещё одним старым другом был владелец отеля «Гарлем». Я рассказал ему о своей беде, и он сказал, что если Джек Холл появится там, он пришлёт своего сына сообщить мне о его появлении. Форги и его жена, сестра Луи Риэля, радушно встретили меня. Я оставался у них некоторое время, пока однажды сын моего друга не примчался верхом, чтобы сообщить мне о прибытии Джека Холла, который ищет меня в Гарлеме.

Форги запряг повозку и отвез меня на идущую к Гарлему ветку железной дороги Грейт-Нортерн. Я подал сигнал и остановил поезд № 4, рассказал о своей беде кондуктору Смиту; он спрятал меня в салоне и попросил официанта из вагона-ресторана принести мне еды. Он сказал, что, по его мнению, в Майноте, штат Северная Дакота, я буду в относительной безопасности, и что он попросит кондукторов поездов № 1, 2, 3 и 4 держать меня в курсе передвижений Джека Холла. Майнот был узловым пунктом; все кондукторы останавливались в Паркер-хаусе, и мне тоже следовало бы пойти туда.

Так я и сделал. Шли дни. Холодным зимним утром, поднимаясь по лестнице на завтрак, я встретил Смита.

– Привет! – воскликнул он. – Я как раз поднимался к тебе в комнату, чтобы сказать, что Джек Холл пришел поговорить со мной; он собирается экстрадировать тебя и отвезти обратно в Монтану. Он сейчас в офисе.

У подножия лестницы была застеклённая дверь, ведущая в офис, а прямо за ней – ещё одна дверь, выходящая на улицу. Я прокрался к двери и увидел Джека Холла, закутанного в меха, который стоял спиной ко мне и разговаривал с клерком. Я не осмелился вернуться в свою комнату за пальто, перчатками и галошами. Как был, так и остался на улице и поспешил к покрытой льдом Мышиной реке, направляясь в Канаду. На земле было примерно шесть дюймов снега, но лёд был чистым.

Голодный, мучимый жаждой, я весь день брёл вверх по извилистой реке, держа руки в карманах, когда не тер свои почти замерзшие уши. Наступила ночь. Я увидел освещённые окна дома, подошел к нему и постучал.

Дверь открыл седовласый мужчина с бакенбардами, который, судя по его внешности, мог быть самим дядей Сэмом, и я сказал ему:

– Здравствуйте, сэр. Могу я остаться у вас на ночь?

Он долго смотрел на меня, и, несмотря на то, что я был скудно одет в ту зимнюю ночь, у него были основания полагать, что я, возможно, нежеланный гость. Но, наконец, он сказал:

– Что ж, входите.

Я вошёл в тёплую комнату и устало опустился в мягкое кресло. Его пожилая жена и сорокалетний сын накрывали на стол к ужину. Они предложили мне сесть. Я слишком устал, чтобы есть, но выпил весь чай, который у них был. Когда ужин закончился, мать и сын отнесли посуду на кухню, чтобы помыть её, а я сел со стариком перед пылающим камином в гостиной. Через некоторое время он сказал:

– Ну, парень, что, черт возьми, с тобой произошло?

Я рассказал ему о своих неприятностях, и когда я закончил, он воскликнул:

– Подумать только! Гоняться за человеком, который добыл несколько голов дичи! Послушайте! Я старый монтанец. Я был старателем в Ольховом ущелье. Мой сын родился в Вирджиния-Сити. Парень, ты можешь оставаться здесь, со мной, пока не надоест.

Я оставался с этими добрыми людьми до тех пор, пока меня не стала одолевать скука, и однажды старик отвез меня на своих санях на первую ветку Грейт Нортерн, к западу от Майнота. Я остановил поезд № 1. Кондуктор Глисон, не теряя времени, проводил меня в салон. На следующий день он остановил поезд на мосту Ивового Ручья, к востоку от станции Черноногий, и позволил мне слезть. Я побежал к дому моего хорошего друга Уильяма Киппа, и там узнал, что Ральф Пулитцер, не явившись в Шуто в назначенный день судебного разбирательства, лишился залога в размере 1500 долларов. Я послал за своим сыном и договорился, что он присоединится ко мне позже, где бы я ни был. Затем я сел на другой поезд № 1 и отправился на побережье, в Сиэтл, а оттуда в Сан-Франциско. На причале стояли полицейские, когда к нему пришвартовывали пароход, и я подумал: «Наконец-то они меня поймали». Мое сердце учащенно билось, пока я не проскользнул мимо них.

Находясь в Сан-Франциско, по просьбе Гриннелла, я начал писать для журнала «Лес и поток» серию рассказов «Моя индейская жизнь», из которых в 1907 году получилась моя первая книга. Но городская жизнь пришлась мне не по вкусу, и я переехал в индейскую резервацию Пима, штат Аризона, чтобы жить с агентом, мистером Александром, и продолжать писать. Там я заболел и написал последние главы в больнице в Финиксе. Когда моя книга была опубликована, я помогал Джесси Уолтеру Фьюксу из Смитсоновского института занимается раскопками и реставрацией руин Каса-Гранде в сорока милях к востоку от Финикса. Я жил то в Лос-Анджелесе, то в охотничьем домике Апуни Ойис (Домик бабочки), который я построил в Белых горах, штат Аризона, в 116 милях от железной дороги. Некоторое время я был литературным редактором «Лос-Анджелес таймс».

Мой сын присоединился ко мне, и у него начались долгие годы учебы в художественной школе. Он приобрел широкую известность. Среди владельцев его картин и бронзовых изделий – Нью-Йоркская академия дизайна, Художественный музей Филадельфии, музей Августа Хекшера, галерея, ныне переданная по завещанию городу Нью-Йорку бывшим президентом Гувером, Кэлвин Кулидж и другие известные люди с Востока.

Что ж, прошли годы, годы страстного желания побывать в Монтане, хотя бы ненадолго, и повидаться с моими старыми друзьями, индейцами и белыми. В 1915 году я получил письмо от мистера Луиса Хилла, президента компании «Грейт Нортерн Райлвей, в котором он приглашал меня провести лето в парке Глейсир и написать о нём то, что хотел бы. Я сразу же написал мистеру 0. С. Уордену, попросив его встретиться с государственным инспектором по охране природы от моего имени. И вскоре пришла телеграмма от мистера Уордена: «Все прощено, приезжайте».

Я был счастливым человеком, когда 15 июня сошел с поезда в день открытия отеля «Парк Глейсир». И, к счастью, тем летом я написал «Рассказы черноногих из национального парка Глейсир».

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 15 и 22 ноября 1936 года