Плохой взрослый волк? Разумеется, нет! Когда-то у меня был любимый волк, который был для меня таким же другом, как любая собака, которая жила у меня. Но прежде, чем рассказать о нём, я должен сказать, что, насколько мне известно, волки Северной Америки никогда не нападали на людей. Тому были серьезные причины: дичь и птица в прериях водились в таком изобилии, что у волков не было никакой необходимости нападать на человека, своего главного врага. Индейцы никогда плохо о волках не говорят; если они хотят напугать детей, чтобы те слушались, то говорят о медведе. До конца 1870-х годов волки наполняли равнины Монтаны, их протяжный печальный вой все время звучал в наших ушах. Но одинокие охотники, как белые, так и индейцы, оказавшись ночью далеко от дома, спокойно ложатся спать, не испытывая ни малейшего страха перед ними.

В 1881 году, во время моей работы в фактории Джозефа Киппа на реке Миссури, приблизительно в тридцати милях выше устья реки Масселшелл, я отправился на охоту со своим другом Головой Орла и поймал прятавшегося в логове вместе с остальными щенками и своими родителями волчонка. Я назвал его именем, которым черноногие называют волков – Маквой, Большая Пасть, и для безопасности запер его в коптильне, которая тогда не использовалась. Но он был настолько дружелюбным и игривым, что я скоро освободил его, и он стал моим близким товарищем, сопровождавшим меня всюду, куда бы я не пошел. И он запомнил звук колокола, которым нас созывали на трапезу! Когда раздавался звон, он первым бежал к столовой. И аппетит у него был отменный: два-три фунта бизоньего мяса для него были всего лишь легкой закуской. Скоро он знал свое имя и прибегал, едва услышав, мой крик: «Маквой, паксипат!» (Большая Пасть, беги сюда!).

Разговаривая с ним только на языке черноногих, я научил его идти по следу, на охоте бежать впереди, приносить убитую дичь, и каким гордым был он, когда приносил подстреленную мной куропатку или утку и клал её у моих ног; тогда он вставал на задние лапы, передние клал мне на плечи и облизывал моё лицо, дружелюбно помахивая своим покрытым густой шерстью хвостом. Ни один раненый нами олень от нас не ушёл; он быстро нагонял их и приканчивал, нередко быстрее, чем мы успевали приблизиться.

Собаки индейцев, приезжавших, чтобы торговать с нами, обычно боялись Маквоя. Очень редко бывало, что он мог уговорить их поиграть с ним. Когда это происходило, и они от полноты чувств начинали лаять, он только скулил. Он не начал выть, пока ему не исполнился приблизительно год. Тогда, однажды вечером, он ответил на отдаленный вой своего соплеменника, и, очень гордый собой, прибежал ко мне за одобрением своего поступка; получив похвалу, он продолжил выть. Когда ему было примерно восемь месяцев, он увидел своего первого скунса, погнался за ним, встрянул и отпустил. Результатом этого было то, что он весь пропитался запахом скунса и заболел. После того он дал скунсам право спокойно проходить мимо себя; сам он, с опущенной головой и хвостом, робко шел рядом с ними.

Однажды я едва не потерял Маквоя. Мы с мои другом Эли Гуардипи пошли охотиться на оленей, волк шел за нами следом. Мы закончили, охоту, когда нас едва не растоптало стадо бизонов. И после этого Маквой пропал! «Забодали! Пронзили рогами! Растоптали!» – решил я и мое сердце упало. Но пока я его оплакивал, он появился откуда-то, подскочил ко мне, стал облизывать мое лицо, кружиться вокруг меня и снова и снова на меня прыгать; и как же счастлив я был!

Большим поклонником Маквоя был Уильямс, капитан «Красного Облака», одного из многочисленных пароходов, курсировавших между фортом Бентон и Сент-Луисом. Он часто просил его у меня и однажды получил, о чем я потом сильно пожалел, поскольку он отдал волка в зоопарк Сент-Луиса, и там, не выдержав неволи и, несомненно, тоской по мне, он скоро умер.

У нас дома, в форте Конрад на реке Мараис, мой друг Хвостовые Перья, Переходящие Холм, однажды дал мне бобрёнка, которого родила бобриха, пойманная им в ловушку. Он был совсем ещё молодой, примерно пяти фунтов весом, но уже достаточно взрослый, чтобы обойтись без материнского молока. Пол в моей хижине был из утоптанной земли. Я вырыл в ней углубление, поставил туда корыто и наполнил его водой, чтобы бобер мог в ней плавать и пить её, и каждый день приносил ему связку ивовых прутьев, чтобы он мог обгладывать их кору – это их любимое лакомство. Цит-стаки (животное, грызущее деревья), как называют бобров индейцы, скоро подружился со мной и, ковыляя, приходил ко мне, когда я его звал. И как он любил, когда я чесал ему голову и живот! Он всегда вёл себя очень спокойно и никогда не издавал никаких звуков, пока я его не позову. Когда он окончательно привык ко мне, я часто носил его к реке, разрешал ему плавать, что доставляло ему огромное удовольствие, и он всегда возвращался ко мне по моему зову.

Внутренняя сторона нашей кровати была прибита к стене комнаты, её внешнюю сторону подпирали два тонких столбика из хлопкового дерева. Когда однажды вечером мы ложились спать, жена обратила мое внимание на одну из подпорок; примерно в середине она была немного подгрызена бобром.

– Для него дерево слишком сухое; он не будет больше тут грызть, – сказал я.

Но ближе к утру койка с громким треском наклонилась и сбросила нас на пол. Жена закричала:

– Это враги! Защити меня!

Я наощупь нашел свечу и зажёг её. Показав на бобра, плавающего в своем корыте и уставившегося на нас своими глазами-бусинками, я сказал:

– Вот твой военный отряд!

Он подгрыз главную опору койки и другая, более слабая, не выдержала, и койка наклонилась под углом в сорок пять градусов. Пришлось мне сделать новые подпорки из кусков трубы для дымохода.

Я потерял Цит-стаки, когда ему был год. Я отнес его на реку поплавать, когда на берег прибежало несколько индейских детей, которые бегали и вопили, и этим испугали его. Он нырнул, показался на поверхности в быстрине ниже по течению, снова нырнул, и это был последний раз, когда я его видел.

Когда бизонов истребили, и мой друг Кипп продал форт Конрад и права на прилегающую к нему землю Джеймсу Макдевитту, мы перебрались в резервацию черноногих, где у него уже был свой магазин. Там, на реке Двух Магических Хижин, я стал заниматься скотоводством, но на западе от моего ранчо возвышались хребты Скалистых Гор – та их часть, которая позднее стала национальным парком Глейсир. Эти вздымающиеся вершины, поросшие лесом склоны и долины, изобилующие дичью, неодолимо влекли меня. Свою хижину я построил рядом с верхним озером Святой Марии, приобрел лодку и вместе с женой и моими индейскими друзьями мы проводили там много времени, вместо того чтобы заниматься стадом.

Однажды утром в конце мая 1889 года мы с моим другом по имени Вождь Птиц с ружьями и удочками отправились, чтоб провести день на верхнем озере. Приблизившись к горе Красного Орла, мы обнаружили там стадо козлов, взрослых и молодых, однолеток и двухлеток, пасущихся на узком склоне вдоль берега озера. Примерно в пятидесяти ярдах к северу от стада паслась коза с козлёнком. Нас никто не заметил, пока мы не подошли так близко, что могли увидеть их глаза; тогда они внезапно обернулись и помчались вниз по склону со скоростью, которую могут развить только представители их вида. Мой друг взволновано сказал:

– Апикуни! Она убежала одна! Она оставила козленка! Спрятала его! Он лежит там, укрывшись среди больших камней!

– Ты в этом уверен? – спросил я.

– Уверен. мои глаза не лгут!

Это меня заинтересовало. Я видел, как самки антилоп и оленей, будучи напуганными, прятали своих детенышей, заставляя их лежать неподвижно, а сами убегали; почему бы и козам не поступать таким же образом? Я поспешно подгреб к берегу, и мы выпрыгнули из лодки, быстро поднялись по склону и скоро наткнулись на малыша, свернувшегося клубком в углублении между двумя валунами. Он не сопротивлялся, когда я его поднимал, и попробовал сосать мой палец, когда я сунул его ему в рот. Вождь Птица сказал:

– У нас нет молока, чтобы выкормить его, оставь его здесь.

– Увидишь, всё будет хорошо, – ответил я, чем весьма его озадачил.

Вернувшись в хижину, я отнес козленка в конюшню. У одной из кобыл был жеребёнок, которого она родила неделю назад, я приложил козленка к её соскам, и скоро он напился. После этого я кормил его таким же образом каждый день, утром и вечером, и скоро он стал считать своей матерью меня, а не кобылу, и далеко от меня не отходил. Каждое утро на рассвете он подходил к моей кровати и, бодая меня своей маленькой головой, заставлял меня встать и накормить его завтраком. Из всех животных, которых я знал, этот козлёнок был самым проворным и игривым. У него была одна любимая игра. Стоя на земле, он вдруг высоко подпрыгивал и, уже падая, резко поворачивался в воздухе, так что приземлившись, он уже смотрел в противоположную сторону. Увы! Когда ему было всего несколько месяцев, он внезапно заболел и скончался, и вскрытие показало, что он съел ядовитое растение – все его внутренности были в крови. Я аккуратно снял с него шкуру и отослал её в Смитсонианский музей, и там он до сих пор стоит, словно живой.

Вы когда-либо слышали о ручном скунсе? Вскоре после того, как мой покойный друг Джозеф Кипп построил форт Противостояние на реке Живота в 1871 году, он поймал молодого скунса, засунул его в голенище сапога и удалил ему железы с вонючей жидкостью. Скоро он вырос, стал большим и совершенно ручным, и при этом прекрасно ловил мышей. Кровать Киппа была и его кроватью, а его охотничьими угодьями стал склад, соединяющийся с торговой комнатой, в которой хранились бизоньи шкуры и другие меха, купленные у индейцев. Время от времени он выходил из склада, пугая индейцев, которые не знали, что он домашний и не может пустить вонючую струю, и они начинали кричать: «Апикайю! Нуван!» (Осторожно! Белые полосы!) и, отталкивая друг друга, пытались выбежать из комнаты. Когда индейцы приезжали, чтобы торговать, их собаки собирались перед фортом, глядя на торговую комнату. Независимо от их количества он спокойно выходил в дверной проем и направлялся к ним, высоко подняв хвост, и они все до одной убегали от него, потом останавливались и стояли, глядя на него, пока он снова приближался к ним. Он любил их пугать. Он был прекрасным шутником, этот скунс Билли. Увы! И ему настал неожиданный конец. Бродя по берегу реки, он попал в капкан, который один из трапперов поставил на норку; установлен он был так, что тот, кто в него попадет, должен будет утонуть. Так он и пропал, к большому сожалению Киппа.

В 1913 году я построил охотничий домик в Белых Горах, Аризона, в 116 милях к югу от Холбрука. Там однажды утром в июне 1929 года, мой сын Харт обнаружил истощённого, совсем маленького щенка койота, который шёл за нами, обнюхивая наши следы. Похоже было, что некоторое время назад он расстался со своей матерью. Когда мы подошли к нему, он не убегал, а только втянул живот и жалобно скулил и дрожал, когда я пытался его погладить. Потом, когда мы его накормили, съел целую груду блинов и бекона.

Вспоминая эпоху бизонов, я могу согласиться с мнением и индейцев и белых, что волка приручить можно, но койота – никогда. Как говорил старый Билл Уивер – «он всегда будет диким, как бы ты его не кормил и как бы с ним не обращался». Как бы то ни было, мы всё же решили попробовать его приручить. Мы дали ему кличку Смоки, построили для него навес и посадили его на тонкую цепь длиной тридцать футов.

Смоки ел намного больше, чем собака его возраста и размера, и рос удивительно быстро. Как собака, он прятал лишнюю еду в ямки, которые выкапывал в земле. Скоро он уже начинал рваться с цепи, чтобы встретить нас, подпрыгивая и виляя хвостом, вставая на задние лапы, чтобы облизать наши лица. Он подвизгивал от радости, когда мы играли с ним, и когда его спускали с цепи, носился туда-сюда и играл с нами. Его другом стала принадлежавшая моему сыну чистокровная овчарка Зора, прекрасный охотник на индюков и ищейка. В начале осени мы рискнули освободить Смоки и не держать его больше на цепи. Но он вместе с Зорой не уходил далеко от дома, очевидно, не испытывая желания найти своих сородичей, хотя почти каждую ночь они визжали внизу, в долине, и на ближнем склоне горы. Эта пара доходила иногда до домика лесника, в нескольких сотнях ярдов ниже нас, но не ходила дальше поселка Грир, в миле от Малой Колорадо. Но дни, когда Смоки свободно гулял, были недолгими. Лесник завел несколько дюжин кур, чтобы обеспечить яйцами свою большую семью, и Смоки убил пятерых из них, включая породистого петуха, за которого лесник отдал пятнадцать долларов. После этого он снова был посажен на цепь, с которой его спускали только тогда, когда нужно было взять его на охоту или просто на прогулку. И как же он этим наслаждался! Намного более быстрый чем Зора, он был везде, словно серая молния, исследуя каждое бревно, каждую норку, где могли бы скрываться белка, кролик или древесная крыса. Однажды он разрыл нору у корней сосны, вырытую скунсом, и быстро убил его, а затем катался и корчился на подстилке из сосновых иголок, напрасно пытаясь избавиться от ужасной вони. Этого опыта для него оказалось достаточно, и с тех пор он обходил скунсов стороной.

В следующем году Смоки стал лучшим охотником и ищейкой, которого мы когда-либо имели. Учуяв запах стаи диких индюков, он осторожно к ним подкрадывался и набрасывался на них столь стремительно, что те взлетали и усаживались на ближайшие деревья, откуда смотрели только на него и не замечали нашего приближения. А Смоки пронзительно скулил и смотрел то на нас, то на птиц, словно уговаривая нас поскореё подойти и стрелять. Он очень любил звук выстрела и, когда подбитая индейка падала, он подбегал к ней, хватал её, когда она ударялась об землю, и бежал к нам, торопясь положить её у наших ног. Потом он бежал обратно и снова смотрел на птиц, словно уговаривая нас подстрелить ещё.

Большой Лес Апачей, где мы находились, изобиловал озерами, где гнездилось множество уток. Странно было, что они размножаются так далеко на юге. Вероятно, это объясняется тем. что эта местность расположена на высоте от восьми до одиннадцати тысяч футов. Первый раз Смоки охотился на уток осенью 1930 года. Мы проползли через окружавшие озеро завалы и обнаружили стаю диких уток, выстрелили, и три из них упали в воду, он бросился за ними. Одну он схватил за шею и поплыл к другой, попытался схватить и её, и в результате потерял первую. Несколько раз он попробовал ухватить сразу двух, но потерпел неудачу и, окончательно утомившись, принес одну и решил отдохнуть. Это стало для него уроком, и после этого он таскал уток по одной.

Люди приезжали из соседних и дальних мест, чтобы увидеть Смоки, ручного койота. К женщинам он относился дружелюбно, но к мужчинам иногда ощущал мгновенную неприязнь и не подпускал их к себе. Характер у него был очень вредный. Несколько раз, когда мы охотились на индеек и останавливались на привал, чтобы отдохнуть и перекусить, он хватал наш пакет с сэндвичами, когда мы вынимали его из сумки, отбегал немного, клал его и смотрел на нас; как только мы подходили к нему, он снова хватал его, отбегал и снова клал, поджидая нас, и мы были настолько глупы, что бежали к нему. Наконец он порвал пакет, съел сэндвичи и потом, усмехаясь, вернулся к нам. Он также любил поиздеваться над моей женой, особенно когда мы уходили на охоту. Когда она пролезала между проволоками ограды, он подбегал с другой стороны, хватал её за полу или рукав жакета и начинал её дергать, но всегда это заканчивалось тем, что он скулил и облизывал её лицо.

Когда Смоки было два года и ещё раз, когда было три, и когда Зора хотела иметь щенков, мы пробовали устроить им случку, но ничего из этого не вышло, потому что волки и койоты в этом плане активны только в феврале и начале марта, а дело в обоих случаях было летом. Так что в этом смысле Смоки был бесполезен.

Однажды осенним днем в 1931году, когда мой сын и я охотились на индейку, мы подняли трёх койотов, и Смоки погнался за ними, когда они побежали от нас. Мы сели и стали ждать, когда он вернётся. Десять минут прошли, двадцать минут, полчаса; мы так волновались, что были просто не в себе – мы так его любили, а он от нас убежал, чтобы соединиться со своими сородичами. Охотиться мы больше не хотели и вернулись домой, идя медленно и печально. Но мы не успели много пройти, когда он, стремительно мчась за нами, подбежал к нам, облизал наши лица, а потом стал бегать вокруг, поскуливая, иногда останавливаясь, глядя на нас и словно хотел сказать:

– Ну ладно, пойдемте охотиться!

Как же рады мы были! Мой сын сказал:

– Это говорит о том, что он действительно стал ручным. Он больше любит нас, чем своих диких сородичей.

Дважды после этого, когда мы охотились со Смоки, он гонялся за спугнутыми нами койотами, но скоро возвращался к нам. Мы, а не они, были его народом, и он давал нам это понять.

Настало лето 1932, и деловые вопросы потребовали нашего присутствия в местах, далеких от Белых Гор в Аризоне. Мы оставили Смоки на попечение хорошего друга, который жил около нашего домика. Немного позже мы получили от него короткую телеграмму: «Смоки отравился вчера вечером. Он мёртв».