Из жизни живым не выйти

– Дядя Гена! Дядя Гена! Да где вы, чёрт возьми?! – Я кричала, его нигде не было. Сверху бахнуло:

– Тут.

Он сидел на самом верху, перелез через ограждение смотровой площадки маяка и курил. Я полетела к нему наверх, прислушиваясь к глухому кашлю старого куряги.

– Дядь Ген, вы уходили с берега, пока меня не было?

– Не, не уходил.

– Там, в лесу, кто-то был.

– Опять, да?

– Честное слово! Я слышала голос и треск веток. И там за сосну кто-то зашёл. Спрятался от меня. Ну, наверное. Там что-то тёмное было.

– Человека самого видела?

– Нет. Не уверена.

– Ну вот и всё. Если турист заблудший, так нечего бояться. Ему самому, поди, страшно в этих безлюдных местах. Да и показалось тебе.

– Какой ещё турист? Тут вон только ваш монастырь с берёзой вместо колокольни, болота и Ешлозеро это, забытое Богом, с сотней смертей на один квадратный метр. Кто сюда сунется для туризма?

– Вот и я тебе о том же. А если не турист, так и некому. Сюда сейчас только один человек дорогу знает.

– Вы и есть этот человек?

– Не, я и ещё один.

– Кто, вашу мать?

– Дед Пихто. И так больше не выражайся. Показалось тебе, Варь. Ветер там гуляет – озеро же рядом. Плюс щели в камнях – они звуки собирают и выдают за речь. Не слышала про такое? А за холмиком, поди, каска какая осталась лежать на пне или висеть на ветке. Видела же сама – там такого добра море. Давай лучше рассказывай, чего углядела из реального.

Достал! Неужели я и правда всё себе надумала? Папа тоже всё время говорил, что я фантазёрка. Я закопошилась по карманам сумки и достала фигурку на верёвке. Дядя Гена встал, но остался там же, за перегородкой.

– Во, смотрите. Что это может быть?

– А, ну понятно. – Он глянул одним глазом и снова отвернулся к лесу. – Смотри, финские солдаты отпиливали головы у трупов советских, вываривали черепа и делали из них сувениры для своих невест.

– Фу, господи! Жуть какая!

– Да ладно, не боись, шучу. Вообще на зверюшку похоже. Местные всегда почитали животных. Верили, что со звериным оберегом к ним переходят самые лучшие качества существа. Вот, смотри, вроде безголовый медведь достался – тотемное животное всех пустоголовых, идеально тебе подходит.

– Да ну вас! Смотрите вот ещё.

Я достала фотоаппарат и показала дяде Гене надпись на финском – со стены укрепления.

– А! – Он снова глянул одним глазом и захохотал. – Твоё любимое. Ei elämästä selviä hengissä – «Из жизни живым не выйти».

– Опять!

– Ну говорю же, любимое.

Пока он поворачивался, я заметила на его рубашке алое пятнышко, будто сок кто-то капнул. И тут же вспомнила про кружку с земляникой и записку.

– Дядь Ген, вы тоже землянику любите? Из кружки ели, да? Из той, что у входа в домик стояла?

– Ну да. Ты же мне её оставила? Нет? Если что, вкусная, спасибо. Ты тут, на нашей поляне, собирала?

– Но это не я собирала.

Дядя Гена наконец повернулся в мою сторону всем телом, хлопнул безресничными глазами. Я затараторила:

– Говорить сразу не стала. Думала, не поверите. Или опять скажете, что я всё придумала. Но я вчера за ягодами пошла, а угодила в болото. Там пустую кружку и бросила. А потом увидела кружку, полную земляники, рядом с хижиной. Кто-то принёс, видимо. Вот и скажите мне сами – кто? Хозяин леса? Русалки? Души финских солдат?

Он достал новую сигарету и закурил.

– Habaine pä[8]! Вот тупой чёрт. Что ему тут надо. Говорил же не ходить. – Дядя Гена сказал это еле слышно. Но я уловила.

– Кто тупой чёрт? Кому вы говорили не ходить?

Он выдохнул и спокойно продолжил. На кривой диагональной улыбке.

– Да Колька.

– Колька? Деревенский вор? Это тот, который…

– Да-да, тот, который.

– Поясните!

– Да чё? Как припёрся, так и упёрся. Забудь, нечего тут.

– Нечего? А под кружкой записка была.

Я достала записку и развернула её перед дядей Геной: «Скоро умрёшь и ты. Не убей себя раньше времени». Дядя Гена смотрел на неё минуты две и ничего не говорил.

– Ерунда какая-то. Кому это? Чего сразу не показала?

– Не доверяю.

– А, ну понятно. Знаешь, что думаю: финская надпись на стене и вот эта записка – про одно и то же. Про то, что всё на свете кончается смертью. Пока есть возможность – жить надо. А то ведь никто не знает: будешь жить до ста или кончишь как девчонки-утопленницы. – У него ни один мускул не дрогнул. И непонятно было, серьёзно он или нет.

– Это Колька, по-вашему, мудрости учит?

– Не знаю.

– Это мне угроза?

– Не знаю.

– А может, это вам послание про то, чтобы вы свой спирт бросили, иначе сдохнете раньше времени?

– Да, наверное.

Дядя Гена выглядел потерянным. Что он увидел в этой записке – разве добьёшься. Я решила показать ему последнее – фото с черепами и костями из укреплений.

– Гляньте ещё фото. Меня вырвало, когда я это увидела.

– Ну спасибо, подогрела интерес. Это в укреплениях?

– Да. Море костей. Все валяются вот просто так, непогребённые. Жутко, да?

– Говорил же тебе: война проходила прямо здесь.

– И как теперь про них не думать?

– А так. Нормальный человек мимо этого всего живёт. Выбирает есть, пить, с девчонками кувыркаться, на танцы бегать, бражку втайне от мамки хлебать. Петь, в конце концов, чтобы тоску развеять. А вот у этих какие песни? Получил приказ – будь добр, про себя забудь, выполнять надо.

– А вы поёте?

– Не, бабка твоя поёт, молодец. Отец наш пел. Но ты помнишь, его это не спасло – повесился в бане.

– Ага, вы говорили.

– Досталось ему, конечно. Ничем не смог отвлечься. Даже… пу-пу-пу.

– Спиртом?

Он засмеялся и дал мне руку:

– Перелезай. Давай, не бойся, держать буду.

Я перегнулась через ограждение и недоверчиво посмотрела на деревянный «балкончик» без перил и оград. Ай, ладно. Перелезла, но осталась стоять, крепко держась за железяку и прижавшись левым плечом к правому плечу дяди Гены и спиной к оградке.

Вниз смотреть я не рискнула. Вдох-выдох, вдох-выдох. Чтобы побыстрее успокоиться, тихонько запела первое, что пришло в голову: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать всё, что захочу». Дядя Гена снова засмеялся: «улетит она, в солнечное лето – ой, не могу». Мне не нравилось, что надо мной смеются – легонько толкнула его плечом. Он прокашлялся и вздохнул.

– Про спирт-то да. Давно хороший спирт не пил. Раньше у бабки Кати брал – той, что на Гористой живёт. Ай, ты всё равно не знаешь. А сейчас ей не до спирту, конечно.

– Чего она? Заболела, уехала?

– Не, умерла.

И снова захохотал. И я с ним. Здесь жизнь всегда была такой – всегда кончалась. Всё одно. Нравилось мне это или нет.

Вода с солью и красный мешочек

Ночью я проснулась от сухих стонов. Он не спал. Я подползла к краю кровати, свесила руку и дотронулась до его лба – горячий. Еле ворочая языком, он попросил смочить тряпку холодной водой и положить ему на лоб.

– Какие здесь есть лекарства?

– Да отстань ты, какие лекарства.

– У вас температура. Дайте мне проявить заботу хоть чуть-чуть.

– Обойдёсся. Сейчас пройдёт. Почитай мне лучше. Что там дальше было в Галкиной тетради?

Я недовольно фыркнула. Включила фонарь, достала тетрадь и открыла на том месте, где бросила в прошлую ночь.

И как это я пропустила эту историю? Это было тоже в военные времена.

Ты знаешь: я старше Генуши на три с половиной года. Мать оставляла меня с ним, когда уходила работать. С четырёх лет я уже была ему нянькой. А помню, жара, лето. Люльку мама выставила на улицу и дала наказ: следи. Ну а я решила, что ничего с ним не случится. Куда он денется – спал он на улице всегда крепко. И ушла к подружке на соседний двор. Ей как раз брат кукол деревянных наделал – хорошеньких. И ручки-то у них, и ножки. И юбочки-то мы к ним приладили из платочков.

И вот прихожу я обратно к дому, а люльки нет. Спрашиваю у прохожих. Спрашиваю у соседей. У бабы Нины спрашиваю, а она мне: “Вот и всё, украли Генку. Цыгане, звери или чёрт – в лес унесли. Всё. Донянчилась. Надо было следить за братом“.

Долго я плакала, причитала, голосила на весь двор. Всё платье слезами измочила. А всяк, кто проходил, ещё и втык мне давал, как няньке непутёвой. И только перед мамкиным приходом баба Нина созналась: “Вот то-то же. Я специально люльку к себе в дом утащила, чтобы тебя проучить“.

Как я обрадовалась, как обнимала, как целовала своего маленького Генку, всего своими слезами измазала. А баба Нина мне и сказала: “Он младшенький – береги, только глазом моргнёшь – зло его на свою сторону перетащит“. Мне было чуть больше четырёх, но я до сих пор помню этот страх за брата. Страх, что зверь его иль цыганёнок какой унёс. И как видишь, до сих пор живу через дорогу. Всё от зла уберечь пытаюсь.

– Дядь Ген, какое зло? Она про спирт?

– Отстань. Вишь, заболел, голова раскалывается – вот оно и зло. Читай дальше.

– А вам лет-то сейчас сколько? Под семьдесят, получается?

– Где-то так. Читай.

Был у меня ещё один братик. Родился уже сильно после войны. Родители уже и не ждали, что получат шестую младенческую макушку, когда появился маленький ласковый Толенька. Он умер от воспаления лёгких в полгода. Зима была, дороги все замело. Врача в монастыре не было, а с других деревень – и не дождаться. О городской больнице и говорить было нечего. Лечили травами, припарками, держали над отварами, но это, конечно, никуда не годилось.

Хоронить меня не взяли. Я тогда уже была школьницей – сказали, школа важнее (родители сами были неучёные, поэтому меня никогда от уроков не освобождали, боялись, что без образования по их стопам пойду в лес или колхоз простой работяжкой). Помню, пришла из школы, а гробика уже нет. И Толеньки будто не было: ни колыбельки, ни самодельных погремушек. И тишина такая страшная стояла.

И вот по ночам меня стал будить звук замочной щеколды. Никто в семье не слышал звуки – только я. По утрам следов на крыльце, конечно, не было. А постукивания щеколдой повторялись. Однажды мама и говорит: “Вот тебе кулёк, сходи на кладбище после уроков, помяни Толеньку – это он к тебе приходит. Видать, ждал он тебя на похоронах“. Я так и сделала, помянула, кулёк принесла, посидела у могилки – больше он меня ночью не будил.

Лет пять назад мы с Генкой туда ездили – мимо монастыря и заросшей деревни прошли на кладбище. Сразу нашли могилку Толи – как будто нас что-то туда вело. Вспоминали, как качали его в зыбке с пологом от мух. Как после смерти зыбку убрали, и в келье стало пусто.

Я замолчала и не решалась читать дальше. Тишину разрывало только шумное озеро и шумные вздохи рядом.

– Так, Варь. – Дядя Гена прохрипел, прокашлялся и продолжил. – Найди в ящике в столе мешочек тряпичный маленький. Вонючий такой. Там в нём смесь убойная: чеснок, ягоды черёмухи, травы всякие. Высыпь из него половину и кипятком залей.

– Где-то я уже это слышала. Мне Лиза такой же показывала – её бабушка научила собирать эту смесь и с собой носить. Лиза говорила: от нечисти, в лес надо брать.

– Ни хрена подобного. От нечисти едва ли что поможет. А вот от простуды или чего у меня там – да. Давай без дурости: чеснок, ягоды черёмухи, полынь – это ж антисептики, жаропонижающее. Ты уже ищешь или потрепаться хочешь? – Он замедлялся с каждым словом всё сильнее.

Я быстро нашла – травы и ягоды были в красной тряпице.

– А кипяток где взять?

– Разогрей воду в котелке, Варь, не тормози.

– Так ночь ведь. На улицу выходить, костёр разводить? Одной?

– Ну или спи дальше. Постараюсь болеть потише.

– Ладно.

Я разозлилась. Идти на улицу в ночь мне совсем было неохота. Я аккуратно открыла дверь и постояла с минуту у входа, чтобы глаза привыкли. Темнота была не как в городе – озеро было видно, даже камни можно было разглядеть. У выхода меня тут же встретил прохладный ночной ветер – обнял меня сразу всю ото лба до коленей. Я вернулась в домик, нацепила свитер, тужурку и красную шапку дяди Гены. Взяла сумку со своим походным набором: ножичек и фотоаппарат.

Костёр развела быстро, повесила котёл с водой и стала ждать. Достала фотоаппарат и сделала кадр: костёр на фоне тёмного леса и домика с открытой дверью, из которой лился свет. Получилось немного размазанно, как на картинах импрессионистов. Я бросила в котёл смесь ягод и трав из мешочка. Грела руки и злилась: «Опять, опять не слава богу. Опять». Единственный взрослый, который рядом, лежал с температурой и дохал.

И как мы теперь поплывём?! Когда мы теперь поплывём? А хотела ли я плыть – к вечно недовольному папе, к змеям, облюбовавшим камни по всей деревне? Дядя Гена говорил, что мне нечего бояться, что у меня больное воображение и эта поездка мне на пользу, – а что, если он был прав?

Озеро набиралось тёплого света. Тревога отходила. Я сняла шапку, села на камень, выпрямила ноги и замурлыкала себе под нос «Скоро рассвет, выхода нет…».

Смотрела на волны и думала, что пора было учиться управлять лодкой. Обойти весь полуостров по воде, исследовать. Хотя бы здесь, на мелководье. А то, получается, толком ничему не научилась за время своей «экспедиции». Я смотрела на лес, на светлое ночное небо, на костёр, трескучие ветки и крохотные искры, взлетавшие вверх. «Мне точно будет что рассказать, когда вернусь в город. Вот только бы та записка под кружечкой была не мне».

Когда зашла в дом с котелком, дядя Гена лежал весь скрюченный.

– Вы чего?

– Желудок.

– Что «желудок»?

– Схватило, Варь.

– Ну ещё этого нам не хватало. Я думала, он у вас железный. Чё, зря спиртовали, получается?

– Иди к чёрту!

Я легонько прощупала свой живот – ничего эдакого. Странно: мой слабый желудок обычно реагировал раньше всех в семье. Вспоминала, что он мог съесть, изучала полки и поверхности, искала подсказки. Взгляд застрял на красном пятнышке на его рубашке – вспомнила про землянику. Я её так и не ела, а вот он – да. Мелькнула мысль: если деревенскому проспиртованному человеку свело живот от этой ягоды, значит, это неправильная ягода. Ну а почему и нет? Её собрали в лесу, из которого все звери ушли. Даже гадкие змеи уползли. Рядом с укреплениями. На месте, где шли бои и наверняка разлагались какие-нибудь снаряды. Про что-то такое я даже читала: все эти осколки, обломки боеприпасов – тяжёлые металлы. Вот они и накопились в земле, в грибах, траве, ягодах. Съешь теперь – верная смерть.

Дядя Гена еле-еле перевернулся на другой бок.

– Вам наливать, дядь Ген? Или теперь уж чего другого?

– Ну налей, раз уж сделала. Спирту туда бахни только – обеззараживает ещё лучше.

Я закатила глаза, но сделала так, как он велел. Отпив один глоток, он тут же вскочил и выбежал из домика. Я услышала звук рвоты. Оставив котелок под столом, я быстро подскочила к банке с чистой водой, всыпала в неё столовую ложку соли и вышла к нему.

Он сидел на земле, опершись спиной о камень. Глаза полузакрыты. Я подсела рядом и протянула банку – он помотал головой и тут же наклонился в сторону от нового позыва рвоты. Я морщилась от плесков льющейся в озеро жижи и плотного кислого запаха, но не отходила.

– Дяденька Геночка, выпейте, пожалуйста. Можно не сразу всё. Но вам это надо. Это поможет.

– Что там?

– Вода с солью.

– Водка с солью?

– Вода. Это лучше.

– Ой, иди-ка отсюда, а.

– Не уйду.

Он снова наклонился. Новый приступ длился дольше предыдущих. Дядя Гена плюхнулся на землю, откинув голову на камень:

– Ладно, давай.

Я села рядом и передала ему банку, чуть придерживая, когда он пил, чтобы она не выскользнула из рук. Когда дядя Гена выпил треть, из-за горизонта показалась крохотная красная светящаяся точка – рассвет. Мы молча смотрели в ту сторону. Я улыбалась, он – нет. Его снова вырвало.

Когда солнце оторвалось от озера, мы вернулись в хижину. Допив солёную воду из банки, он бухнулся на пол, на свои куртки. Я на всякий случай поставила рядом эмалированное ведро. Закрыла дверь на ключ. Дядя Гена тут же уснул, а я ворочалась, пыхтела, пялилась в светлеющий потолок. И, плюнув на сон, села читать бабушкину тетрадь дальше.

Покойники и Русальная неделя

Веришь или нет, но в нашей семье покойники обязательно заявляли о себе после смерти. Не только Толенька. Мама ко мне тоже приходила: как было время баню топить, так и её телогрейка с вешалки слетала на пол. С глухим грохотом. А я ей: “Да, мамочка, мыться сегодня пойдём“. В баню со мной она тоже “шла“: то ковш с полока грохнется, то камни на печке зашипят, будто кто воды на них ливанул. Мы к такому привыкли – это вы, городские, пугаетесь всего, чего объяснить не можете.

А мы с ушедшими всегда связь держим. Просим помощи, совета, знака – всегда отвечают: грохнут чем-нибудь или во сне кого толкового тебе отправят. Вон пару лет назад Генка с печью не мог совладать: дымила. Попросил помощи у матушки. Следующей ночью увидел сон: она ему на отверстие в печи показала, которое он закрасил и забыл. Утром Генка нашёл то место, побелку снял, увидел отверстие, мусор из него вытащил. Затопил – красота, никакого дыма. Пришёл ко мне, рассказал – помянули мамочку, поблагодарили.

Брата Петьку, самого младшего среди нас, самого позднего, тоже временами слышу. Но только в его день рождения – портрет падает. Это, видимо, он его помянуть просит, стопочку за него поднять.

Интересно вот что: когда Петьке было лет пятнадцать (я тогда уже в Петрозаводске жила, институт заканчивала, а они уже переехали из монастыря в дом, который ты хорошо знаешь), он ночью с товарищами пошёл на реку купаться. На берегу они встретили двух девушек – они были с длинными русыми волосами, сидели на камнях у самой воды и играли в карты. Красивые, бледнокожие, голые, с большой пышной грудью. Парни не дураки, догадались, что девушки – русалки. Поприветствовали их, дурного ничего не ляпнули. В воду не полезли. А те ещё немного поиграли и сказали: “За то, что с уважением к нам пришли, словом грязным не назвали и приставать не полезли, ни вы и никто из ваших родственников не утонет в воде“. Это он мне в письме писал. И хочешь верь, хочешь нет – много смертей в семье было, но из наших и правда ни утопленников, ни просто утопших не было. И сам Петенька тоже по-другому кончил: из окна выпал, шею свернул.

Про русалок, поди, и не поверишь. Но в моё детство и юность все не то что верили – просто знали, что такое есть. И перед тем, как в любую воду заходить, бывало, себя крестили и воду крестом осеняли. У нас и неделя специальная была. Говорили, что раз в год в эту неделю – Русальную – нечистая к людям выходит. И в поле может голой девушкой обернуться, и на камне с гребешком присесть, выдавая себя за красавицу из далёких краёв. Может и в игры какие с местными поиграть, чтобы нахохотаться вдоволь, голосок свой да грацию показать. Пощеголять собой. А потом хвать – и в воду тащит. И не важно: мужик, баба, старик, ребёнок – старались не ходить в Русальную неделю в лес и в поле, не купаться по одному. А бабка моя верила, что любой, кто умер в эту неделю в воде (утопился или утопили), становился русалкой сам. И теперь сам жил в этой рутине: одиннадцать месяцев в году словно рыба, месяц – будто бы и человек.

Наш друг Микой тоже в эту неделю утонул. Кто знает, чем ему это обернулось. Но видела я недавно похожего парнишку. Купался с местными за нашим мостом. Бегали они все в шортах, а я как раз в магазин шла к привозу. Пробежал он мимо, чуть не снёс, без рубашки был. И я родимые пятна у него под рёбрами подглядела. Лицо-то плохо помню, в памяти со временем сто раз исказилось (да и нечистая могла ему помочь стать краше). А вот родинки запомнила: большие, треугольником, как у нашего Микоя. Я, конечно, мимо прошла – ничего не сказала. Но про Русальную неделю ненароком вспомнила. Кто знает: вдруг и наш дружок получил право на вторую жизнь (какую-никакую, хотя бы на месяц в году). Дожить, досмаковать то, что не успел.

После той встречи на всякий случай стала я с собой снова красный бархатный мешочек в сумке носить. Раньше все так делали, чтобы уберечься от нечисти, когда шли в лес. В мешочке – полынь, чеснок, черёмуха и крестик. Говорили, съедобное можно съесть, крестик задом наперёд на шею надеть, и зло мимо пройдёт. А ещё этим мешочком можно было откупиться – могла русалка даже наградить в ответ: сверхъестественной способностью или предметом. Расскажи-ка своим городским – у виска покрутят. А у нас до сих пор мешочек носят и про русалок с лешими говорят. Да и булавки у меня на всей одежде прицеплены – на изнаночном шве, – тоже, знаешь ли, не просто так.

Снова-здоро́во. И у Лизы, и у дяди Гены, и у бабушки про эти мешочки, про чеснок, черёмуху. На всякий случай я вытащила из ящика тот, что был у дяди Гены (с остатками) и сунула себе в сумку.

В Русальную неделю ко мне первые крови пришли. Месячные, по-вашему. Мне было одиннадцать. Накануне мы ночью костры жгли у родника – страшилки друг другу рассказывали. Кто-то из ребят говорил про встречу с русалкой – сам видел или брат, сват, дед – обычное дело. А наутро, как проснулась, я увидела на простыни под собой небольшое пятно крови. На сорочке тоже. И внутри прощупала – тоже кровь. Со мной тогда никто не говорил про это – мама наверняка думала, что я в этом вопросе буду в неё: поздняя. Или просто со всеми своими хлопотами – заработать на хлеб, накормить, обстирать, сохранить какое-никакое хозяйство – забыла предупредить, что такое со мной случится и что это нормально.

Я ничего не боялась. Но тут жутко струхнула: низ живота заныл, кровь, хоть я и подвязалась тряпочками, всё текла и текла. Спросить кого-то я не решалась – переживала, что напугаю. Ведь для меня это значило либо скорую смерть от неизвестной болезни, либо растущий хвост. Сочинила себе, что превращаюсь в русалку (провинилась перед природой – насмехалась ночью над нечистой силой).

Набрала я, значит, таз белья: сорочку, простынь и ещё кой-чего для отвода глаз. И ушла на реку стираться. Стирала и плакала от боли и обиды, что мало прожила. А к вечеру мама заметила мою странную походку (я ногами зажимала тряпицу, чтобы та не выскочила из верёвок) и выпытала у меня, что к чему. Не причитала, не ахала. Погладила по волосам и спокойно рассказала, что жить мне с этим ещё много-много лет. Рассказала, что это метка божья: чтобы я свою женскую суть не забывала и тело готовила к рождению детей. Показала, где свои тряпочки хранит на время кровей (в Америке уже двадцать лет как подобие тампонов рекламировали да прокладок, а в нашей деревне ещё долго не было средства более подходящего, чем тряпица, сложенная в семь-десять слоёв).

Вот только, помню, удивило мою маму, что эти первые крови в Русальную неделю начались – да ещё и в первый её день. В то время, говорили, женщина с кровями – одно что ведьма. Ими можно было и судьбу поправить, и врага наказать. Накапаешь несколько капель в еду или питьё – приворожишь мужчину; помажешь этой кровью человека – можешь в могилу свести. А уж если крови с Русальной неделей совпали – силы их ещё мощней. По крайней мере, так мама говорила. Но что мне эта сила? Переживала я, что теперь у меня от мальчишек секреты появились и не смогу с ними плескаться в озере и реке, как раньше.

А вот мои первые месячные пришли пару месяцев назад. К этому времени я про них уже всё на свете знала и страшно их ждала. Неприятно было быть последней в классе. Девочкой. Недоразвитой, недодевушкой. Я жутко завидовала, когда девчонки приходили с записками от мамы и не ходили на физру. Когда подмечала, как у кого-то красиво набухала грудь. И наконец свершилось. Я была нормальной.

Вот бы только в деревню поскорей вернуться – успеть до нового «начала». Чтоб не встречать «свои крови» как бабушка: с тряпицами и тазом с ледяной водой.

С русалками ещё была история. Ползали мы как-то осенью у финских укреплений. Я, Генка да ещё пара моих одноклассников. А как наползались, пошли в деревню через лес. Как ни поворачивали, всё туда же возвращались. Никогда до этого такого не было, все тропинки были изучены, а тут мы словно по кругу шли. Хоть ты тресни, всё к каменным плитам приходили. Генка решил, что это чёрт с нами играет или леший. Одноклассница моя молитву стала шептать, я к соснам подходила, дорогу просила показать – так нас мама всегда учила.

Побродили ещё немного, да и сели на землю. Уже темнело, а лес нас не выпускал. Решили выждать. И вдруг из-за сосны вынырнул старик. Мы все тут и взвизгнули. Я помню, решила, что леший к нам вышел. Борода была дремучая у него – как наши леса. По грудь, запутанная. Такие же волосы. Седые-седые. Одежда болотного цвета.

Он заговорил с нами медленно, голос был грудной. По-фински сказал: “Тихо“. Нам моя одноклассница перевела – у неё бабка была финка, ей легко этот язык давался. Так вот, она встала (тряслась вся, как помню) и, заикаясь, старику что-то ответила, что-то спросила. А я, помню, всё глазами палки собирала, чтобы, если что, схватить и бахнуть ему по башке. Потом одноклассница махнула рукой. Сказала: доведёт нас старик до нужной тропинки. Она всё с ним и шла, мы – следом.

До тропинки довёл, не обманул. Пару секунд – и снова как не бывало его. Дальше до деревни мы шли молча. Быстро, почти бегом. Темно уже было – все по домам разошлись.

А уже в школе на следующий день одноклассница рассказала (старик ей поведал): место это гиблое. В войну в Русальную неделю один из финских солдат умер здесь после встречи с одной красавицей. Дурак он был, ещё один дурак, покалеченный войной, – всё-то ему казалось дозволенным. “Захочу – заберу дом у местных работяг. Захочу – чужую жену себе присвою на неделю-другую. А встанет кто поперёк – отстрелю башку, и дело с концом“. А тут русалку встретил. Кудрявую, красивую, голую, конечно. Пьяный он был. Штаны снял и давай перед ней трясти причинным местом да к себе звать. Она – к нему. Обошла его (нагая) совсем вплотную. А потом схватила за горло и стала душить. Крепко держала. Пока не услышала шум совсем рядом. Тут и исчезла. А это другие финские солдаты шли. Подскочили они к товарищу – живой ещё был. Успел рассказать им, что случилось, спирту хлебнул и умер.

Дело бы с концом, но как товарища похоронили, так решили солдаты за друга отомстить. Сетку растянули у берега, сели петь на камнях – русалка и попалась. Без хвоста была – просто девушка. Бледнолицая, красивая, волосы длинные волнистые. Они ей волны эти тут же и обрезали. А у русалок в них вся сила и красота. Без них они в страшных безглазых рыбёх превращаются. Вот русалка и превратилась. Перед этим только прокляла их всех. Сказала, что дружочек их дурной от войны умом тронулся, поделом ему была смерть от русалки. А раз схватили её, не отпустили с миром, то природным силам, считай, дорогу перешли. Будут люди умирать, будут охотники плутать по тропам, рыбаки тонуть и с ума сходить, будут животные не находить себе места и зло будет расти и множиться. Пока не сгорит здешняя земля, пока их могилы здесь не сгорят. Сказала она это, а наутро превратилась в рыбёху. Проснулись солдаты, а в сетке – жуткий безглазый сом. Так и оставили его (её) в сетях, пока не протух.

Мы спросили одноклассницу, откуда старик про это знал. Сказала, что он с ними был, с теми финнами. Единственный был, кто уговаривал не трогать девушку и обратно отпустить (может, про неписаные законы Русальной недели знал). Единственный, кто сказал, что права она, что война зверей из них сделала. И так уж вышло, он единственный, кто выжил после карельского десанта в 1944-м. Так и остался в этих лесах – крыша, видно, тоже поехала.

Вот сколько лет прошло, а я всё помню эту встречу и старика этого, косматого Онни.

Тьфу ты, господи.

Чужая лодка

Это был пятый день в хижине. Я проспала до обеда. Увидев время, подскочила как ужаленная. Дяди Гены в домике не было. Нацепила сумку, сапоги и вышла – он курил на камнях, покашливал и что-то грел в котелке на огне.

– Вы чё как?

– Как-как? Сумел заболеть – сумей и выздороветь, мамка всегда так говорила. Да получше я, Варь. Забористую воду ты мне вчера заварила. Подняла меня, считай. В тело вернула.

– Вот. А вы пить из моих рук не хотели.

– А ты посмотри на них – на руки-то.

– А чего? – Я повертела руками перед глазами. – Неухоженные, да? Заусенцы, ногти вон опять растут, только криво. Грязь под ногтями. Позорище, да?

– Да при чём тут это! По-другому на них посмотри: вон в них сколько силы и доброты, оказывается. Умеют что-то. Я и не знал.

– А, ну да.

Я смутилась – странно было слышать от него даже такую корявую похвалу. И уткнулась в фотоаппарат: заряд проверить. Дядя Гена заметил.

– Дай-ка аппарат твой глянуть – посмотреть, чего там.

– Вот. Сюда листайте. – Я удивилась, но фотоаппарат протянула.

– Так. Понятно. Ага. Во как. О. Ишь ты. – Первые фотографий двадцать он комментировал только междометиями. – У тебя классно выходит, Варька. Как в журналах. Я бы журнал с такими картинками купил. Не сканворды, конечно, но очень хорошо.

– Когда-нибудь так и будет. Ну, журнал. Если я не умру раньше времени. Маленькой дурой.

Он поднял на меня глаза, посмотрел очень серьёзно. Вернул фотоаппарат, не сводя глаз. Мне стало не по себе – я перевела тему.

– Дядь Ген, я хочу на лодке поплавать – чисто вдоль берега туда-сюда. Можно?

– Хорошо подумала?

– Да. Я хочу. Можно?

– Ну можно.

– Мне приноровиться надо. А то совсем не выходит.

– Видел-видел. Не выходит. Совсем. – Он засмеялся. – Иди давай к лодке, отвязывай. Вот. Сядь аккуратно. Только не переверни ты её, дура маленькая, в центр шагай! Во. Теперь сядь. Не туда села – надо лицом к носовой части, той, что повыше. Во. Теперь вёсла вставь по бокам. И оттолкнись веслом от камня или ото дна – только аккуратно, не впендюрься никуда, не пробей мне днище. Во. Теперь оба весла возьми и надави вперёд, чтобы выровнялись с линией лодки и оба взадь тебя оказались, – над водой держи пока, над водой. Во. Теперь можешь в воду опускать и потяни их. Должны пройти под водой и перед тобой оказаться. Так, ладно. Только не нужно их глубоко погружать – ты лопастью прямо под обложкой озера проводи. Вертикально держи лопасти-то. Вот так. Теперь вот и греби. Не вошкайся. Широко греби, размашисто, а то всё тело зажмёшь. Нормально тебе?

– Нормально! – Крикнула я ему с лодки.

– Смотри, далеко не плавай – в омут не угоди. И давай недолго, а то руки свои натрёшь с непривычки – к мозолям, поди, ещё не привыкла.

– У меня получается вроде, да?

– Типа того.

– А поворачивать как?

– А всё то же самое, только одно весло оставь. – Он прокашлялся. – Будешь грести правым веслом – лодка пойдёт назад и влево. Будешь грести левым – пойдёт назад и вправо. И ещё это, аккуратней. Озеро сегодня спокойное, но всё-таки. И это, ты чё, собралась борт параллельно волне ставить? Так не положено. Тебе всё время надо идти чуть в диагональ, ладно? И погоди секунду.

Дядя Гена поднял кисть вверх (ту, что без одного пальца), развернулся и нырнул в лес. Вышел, размахивая кулаком над головой:

– Лови!

Маленький красный свисток попал ровно в лодку, прямо мне в ноги.

– Спасибо, дядь Ген.

– Свисти что есть дури. Если чего там.

Он улыбнулся. Мне было не по себе от такой любезности, но я тоже улыбнулась и помахала, подняв руку вместе с веслом.

Я вертелась на воде и потихоньку двигалась, не загребая на глубину и постоянно посматривая в сторону берега и камней. Лодка плыла медленно, ровно, почти не качаясь на едва ощутимых волнах, – мне нравилось. Картина долгое время не менялась: с одной стороны озеро, с другой – сосновый берег. Я прошла место, где были укрепления, – картина та же: озеро, сосны, камни. Минут через пятнадцать я повернула – камни закончились, показался аккуратный песчаный участок. Я подвела лодку ближе, прыгнула в воду и протащила её в кусты. Решила посмотреть, что есть в лесу за пляжем.

Опять ничего нового. Зайдя в лес, я поставила фотоаппарат на поваленную сосну и сделала фото против солнца. Мой силуэт на фоне синей-синей воды.

Снова взяв фотоаппарат в руки, я увидела, что кадре я была не одна. На заднем плане в озере была точка. Я приблизила на максимум. Кто-то плыл мимо берега на надувной лодке. Как я не заметила, пока плыла? Или никого не было? Кто это, девушка? Копна волос переливалась на солнце.

Я спряталась. Присела на корточки за корни поваленной сосны – из леса так и не подавалась, а с озера в этой густой темноте меня едва ли можно было разглядеть, даже если встала бы в полный рост. Сфоткала ещё раз – приблизила на максимум. Это была не девушка, не женщина. Это был Макс. Красивый. Кудрявый. Такой точёный в каждом замахе и наклоне корпуса. «Только тебя здесь не хватало! Стоило и уплывать в эту глухомань, если он опять здесь!» Я следила за ним через объектив фотоаппарата – своего зрения мне не хватало.

Он резко дёрнулся и стал смотреть в мою сторону, будто что-то искал. Я решила, что от объектива отскочил солнечный заяц, и тут же спрятала фотоаппарат. Он подплывал ближе. Я нащупала в кармане свисток и приложила к губам. Свистеть? Рано? А толку? Кто быстрее до меня доберётся: дядя Гена или Макс? Ну конечно, Макс.

Я отползала назад, в темноту леса, чуть-чуть приподняв голову. Его лодка остановилась метрах в пятнадцати от берега. Он кого-то высматривал, кого-то явно ждал увидеть здесь. Меня? А если не меня, то кого? Или что? К берегу он так и не пристал. Проплыл близко-близко, насколько позволяла лодка, чтобы не сесть на мелководье. И снова ушёл на глубину. «Интересно, он в курсе, что здесь есть водовороты? Вот же, не попал ни в одну ловушку, пока плыл сюда!» Дядя Гена рассказывал, что на пути к маяку их несколько – знали их только прожжённые рыбаки и местные (те, что из старой гвардии). А что, если он попадёт туда на моих глазах, я обрадуюсь или нет? Сейчас, когда он не шептал ничего в мою шею и не давал указание раздеться, он казался мне вполне себе родным, знакомым смертником из того мира, где бабушка, калитки, дом и нормальная жизнь.

Он снял кроссовки, снял футболку, встал в полный рост – вот ведь, не упал, любой другой тут же бы перевернулся вместе с лодкой. Весь вспотевший, Макс мерцал на солнце. Я мысленно ругала себя, что смотрю. Говнюк, конечно, но какой красивый. Аккуратно расположившись в центре лодки, он снял штаны. Опять распрямился – оказался совсем без одежды, голый, весь (даже бабушка сказала бы про этого самоуверенного болвана, что он ладно скроен). И прыгнул в воду. Исчезнув под водой на пару секунд, он появился на поверхности и встряхнул свои кудри. Вода держала его, будто святого. Вот что значит третий взрослый по плаванию.

Проплыв вокруг лодки по большому радиусу, он залез обратно – вышло очень ловко. Как на турнике, он сделал выход на две руки, и лодка почти не качнулась. Зараза, какая красивая у него была спина. И руки. И грудь. И он весь. Вот надо же так.

Что он тут делал? Знал ли он, что я была здесь? А что, если тот самый дядь Генкин «плюс один» рассказал, где мы. А что, если он и есть тот самый «плюс один». Страшно не было – теперь уже только любопытно.

Я ждала за сосной, когда он угребёт обратно, но он, снова глянув в мою сторону, удобно расположился в лодке. Он ждал. Кого-то, чего-то. Всё так же бессовестно голый. Постояв с полчаса, изучив через объектив его плечи, волосы, шею и рёбра по сантиметру, я плюнула на лодку, спрятанную в кустах, и побежала по краю леса к дяде Гене.

Колька и укус гадюки

– Это как меня вчера выбило, да? Даже со спирту такого сто лет не было. Мой желудок обычно еду не переводит так бездумно. – Дядя Гена пил чай вприкуску с печеньем, сидя на камне, и улыбался.

– Да, видно, земляника эта местная. Вы сколько её вчера смели? Вот вам и… – я ответила прерывисто, тяжело дыша.

– И что? Чего я, ягод никогда не ел, что ли?

Я смотрела на озеро – от нас лодку Макса видно не было. Нас ему, скорее всего, тоже.

– Дядь Ген, я там Макса видела на озере. Ну этого, из деревни, на красном мотоцикле. Который с бедром.

– Вот те здрасьте.

– Он кого-то ждал.

– Может, и ждал, а может, и прятался. Ещё одну девку на дно утянул и выжидает. Не думала?

– Нет, забыла я как-то про это. Не вяжется у меня.

– Не вяжется у неё. Пошли давай в дом – на всякий случай.

Он вылил остатки чая из кружки в озеро и пошёл в лес. Всё. Ни слова больше. Зашёл в хижину и плюхнулся на кровать, на которой обычно лежала я. И больше ни слова, ни комментария – ничего. Я села на приступочек у входа.

Просидев в тишине минут пять, я включила свой телефон и открыла галерею фотографий – страшно хотелось увидеть что-то знакомое, понятное, безопасное: мой город, закат над моим домом в моём городе, ноты сонаты с экзамена, клавиатуру моего фортепиано в сумеречном свете, снова закат, себя с макияжем и тугими кудрями. Появилась связь – пришло сообщение от Лизы: «Ко мне приходил твой Макс. Позвони мне!» Я вскочила – заглянула в дом: дядя Гена всё так же лежал на кровати с рукой на лбу и прикрыв глаза. На меня не взглянул. Уснул, что ли? Я смотрела на него, на берег, на маяк, снова на него, снова на маяк – нервничала, быстро и сильно сжимала указательным и большим пальцами нижнюю губу. Мне нужно было позвонить – я побежала на маяк.

Поднявшись на самый верх, я выдохнула: никого, Макс уплыл. Я набрала Лизе. Связь проскочила.

– Варя! Ты где?! – Я аж подпрыгнула от её глухого резкого голоса. – Ко мне приходил Макс. Сказал, что у дома твоей бабушки уже несколько дней стоит палка на двери. Никого нет: ни тебя, ни бабушки, ни папы. Вы где все? У меня столько новостей. Да и Макс этот. Звал с ним на прогулку – весь сам не свой. Спрашивал, что я знаю про утонувших. Дурдом. Ты где? Вы уехали?

– Макс приходил к тебе? Пожалуйста, не ходи с ним. Я из-за него влипла в такую жо…

Связь оборвалась.

Чёрт! Я стала набирать сообщение. Про то, как убежала от Макса, села в лодку к дяде Гене, жила под маяком и не знала, как вернуться обратно. На слове «пожалуйста» экран погас. Телефон отключился, батарея села.

Да чтоб вас всех! Чёрт, чёрт, чёрт! Я побежала по ступеням вниз. Дядя Гена шагал к маяку и разводил в сторону руки. Я уверенно прошла мимо и выпалила:

– Нам надо плыть обратно!

– Да что ты говоришь? Ты чего на маяк-то полезла? Сама же сказала, что там твой…

– Нам надо плыть обратно! – Я развернулась, чтобы это прокричать, и пошла дальше, в лес.

– Хорошо, но у меня тут есть ещё дела.

– Нам надо плыть обратно. Сейчас. Я иду к лодке.

– Чего пылишь-то? Сядь, поговорим нормально.

– Окей. Хотя нет, не окей.

Я сорвалась с места и побежала по знакомому маршруту. По шуму сзади я понимала: он рванул за мной. То, что нужно. Я летела, перепрыгивая через поваленные деревья, кустарники, наклоняясь, снова перепрыгивая, снова наклоняясь. Через пару минут я услышала журчащую речку и заметила красную косынку, которую оставила привязанной на сосне пару дней назад. Я чуть замедлилась – дядя Гена был в паре шагов. С криком «Стоять!» он сделал прыжок ко мне – я отпрыгнула в сторону, а он одной ногой угодил в болото. Сразу осознав, что случилось, он замахал руками в надежде за что-то ухватиться и удачно зацепился второй ногой за поваленное дерево. Тощее тельце не перевесило – в болоте осталась только одна нога. Как и у меня пару дней назад. Он подёргал её несколько раз – болото не пускало. Да и, видимо, сил после болезни было ещё не так много. Ворча и фыркая, он лёг на поваленное бревно и обхватил его руками. Ровно как я пару дней назад.

Он завертел головой – я стояла в паре шагов от него и улыбалась. Он тоже усмехнулся.

– Тьфу, забыл про это болото. Варь, дай руку, а.

– Нет.

– Варь, это не шутки.

– Я знаю. Видите косынку? Это я её здесь оставила. После того, как выбралась.

Я резко опустила корпус и руки, чтобы восстановить дыхание – как на физкультуре.

– Ты специально?

– Да. – Я подняла на него голову снизу.

– Ты знаешь, как выбраться?

– Да. А вы хотите?

– Понял. Что взамен?

– Мне нужны ответы. Прямо сейчас вы отвечаете, почему не везёте меня домой. И почему меня никто не ищет – почему у меня ни одного пропущенного на телефоне от папы.

– Это всё, что тебя интересует?

– Это минимум. Дальше посмотрим.

Он ещё немного подёргался. Поёрзал по бревну. Молчал. А я себя успокаивала: «Большой сапог с него ещё долго не слезет. Ни черта у него не выйдет».

– Ладно, Варь. Поможешь мне подкуриться, пока я не кувыркнулся туда целиком? – Он сказал это так легко, будто у него просто были заняты руки – двумя чемоданами или бутылями спирта.

Я достала из его заднего кармана спички и сигареты. И сунула всё это добро себе в карман.

– Нет уж. Ещё не хватало здешние торфяники разбудить. Говорите так.

Он сделал тяжёлый вдох и со скрипом выдохнул.

– Твоя бабушка знает про письмо в банке. Про то, что ты его для меня писала, чтобы к Максу своему сигануть. Пришла она ко мне, ударила банкой о стол (видимо, чтобы дать мне по мозгам этим глухим звоном). Тут твоё письмо и отвалилось от крышки. Это ты, конечно, ловко сообразила. Как додумалась-то?

– А вот так! Дальше!

– Ты там пыталась и умаслить меня, спирт пообещала, и запугать, да? Писала, что видела с Колькой. Вот только бабушка твоя знает, что мы с этим охламоном дружим. Вор или не вор, а всё одно – он мне в первую очередь человек. Видела фотку над кроватью, где спишь, в моей хижине? Эт мы молодые – лет пятьдесят назад.

В общем, мы с твоей бабушкой вместе читали твоё письмо. Кое-где похохотали. Поохали над твоей находчивостью. И решили дать тебе поиграться – с озером, с Максом твоим. Чё ни говори, а домашний арест на летних каникулах – дело горькое. Решили, что инструктаж проведу и буду следить, всё ли у вас там нормально. Вот я тебе на всякий случай про острые ветки тогда сказал и про Русальную неделю, чтобы начеку была и в воду с этим своим не полезла. А сам рядом был: видел, что болтаете, слышал, что он тебе курить предложил. Послушал ещё немного, да и ушёл к лодке. Понял, что ничего интересного. Нужна мне больно ваша детская романтика. Дела у меня были – надо было снова с Колькой переговорить, найти его.

Потом ты опять объявилась. Зашла в гараж – дышала как марафонец, пот по лицу, на руке кровь, волосы в песке и беспорядке. Глаза – во (он показал рукой размер как у чайного блюдца). И этот твой на горизонте с кровавым бедром. И хрен его знает, дурной – не дурной. Можно тебя домой вести или нет.

Пришлось увозить, раскрыть своё место. Так-то ведь я не планировал. Это место только моё было, давно уже только моё. Тайное, если хочешь. Ты же вон читала в бабкиной тетради, что монастырь наш тут неподалёку, что бегали мы здесь, много памяти оставили.

Правда, конкретно этот берег к себе вечно всякую дрянь тянул. Трагедия на трагедии. И как переехали мы в другую деревню, так в монастырь если и возвращались, то сюда нет. На много лет забыли. Только когда отец повесился, тогда я снова стал сюда заплывать. Вон лачужку свою построил. Тишина здесь всегда – ни души, никто не потревожит. Не напомнит, что я пьяница или дурак.

Так вот, тебя отвёз, спрятал, считай. И поехал твоим говорить, что случилось.

А там – дурдом. Вот совсем не до тебя: отца твоего змея укусила. Да как-то так неудачно – прямо в то место, где у него чувствительности нет. Ну знаешь, на голени, где шрам. К вечеру у него просто слабость была, испарина на всё тело, а как я к ним прибежал, так он уже без сознания. Бабка скорую ждала – я с ней. Так и не дождались – ближе к ночи фуру проезжую остановили. И что получается: они поехали в город, в больницу. А я пообещал за тобой присмотреть и за домом.

– Хреново вы за мной присматриваете. И за домом. – Я ухватилась за крохотную паузу.

– Терпения в тебе ни грамма. Я хотел сразу сюда рвануть, но зашёл к себе за вещичками, а там Колька (он у меня прятался, чертяга, опять набедокурил). А там же спирт остался, прямо на столе. Как ждал. Мы и выпили. Колька подрасслабился, рассказал мне про случай с девчонками на озере. Про парня кудрявого с третьим взрослым по плаванию, который всё с деревенскими девками тёрся, который Машиных внучек на лодке катал, – я сразу твоего с кровавым бедром узнал. Решил, что не зря тебя увёз. Лучше переждать. Ибо ни хрена не понятно. И в доме бабки твоей всё равно никто не ждёт. Ну? Довольна? Интересно жить на этом свете, да? Ну, скажи?

Я страшно обиделась. Как они могли уехать? Ладно отец, но бабушка. А как же я? Как можно было выбрать в этой ситуации не меня? Как можно было оставить меня на алкоголика? Я едва не расплакалась, но нить не потеряла. Так, гадюка, папа, больница. Макс, утонувшие девчонки. Колька.

– Так, а теперь про Кольку.

– Как ты отсюда вылезла? У взрослого мужика сил не хватает. – Дядя Гена опять подёргал ногу.

– Про Кольку!

* * *

– Ну а чего? Там долго, Варь. Что ты хочешь?

– Он к бабушке в дом залазил, обокрал. К тёте Кате залазил – напугал её до смерти. Бабушка говорила, что на него вся деревня зуб точит, а вы чего? Какая дружба с таким человеком?

– Гнилым, да? Твоя бабка обычно так о нём отзывалась.

– Ну?

– Так что рассказывать-то? Ворует он, да. Но мужик-то хороший. Судьба у него тяжёлая, вот и ворует.

– Ну?

– Мы же все с этих мест, с монастыря. И он тоже здесь был. Сильно младше, но в школу ходил в ту же, что и мы, играли вместе, по укреплениям бегали вместе.

Видишь ли, у него мамка с бабкой были в концлагере. Эта война по всем по нам прошлась. Бабка его там и померла – то ли с голоду, то ли от туберкулёза – не помню. Быстро померла – буквально через пару месяцев с того, как финны Петрозаводск взяли. Кормили там, сама понимаешь, отвратно. Грамм триста муки с бумажной примесью в день, грамм сто гнилой колбасы или селёдки – раз в три дня. Хоть обожрись. Бань первое время не было. Последние калории узники на ловлю вшей тратили, пока не привыкли. Нечистоты из выгребных ям сливались в реку – из той же реки брали воду для заключённых. В общем, было от чего помирать.

А мать была совсем девчушка, маленькая, но крепенькая – финны её определили в бригаду, которая рыла могилы, ямы для мёртвых и полумёртвых (но уж очень неугодных). Какова жизнь, да? Смерть повсюду. Просыпаешься – рядом ходит, работаешь, считай, на неё, спать ложишься – она тут как тут. И ведь разговаривать нельзя, пожалеть никого нельзя, петь нельзя – не положено. Вон чего Колькина мамка прошла. Три года она там была. Вернулась в восемнадцать лет, как говорили, вся седая.

Что дальше было: война закончилась – с фронта пришли не только простые парни, герои, но и бывшие уголовники, которым за участие в боях обещали помилование. А они и рады были на войну пойти – им снова было всё дозволено. И жестокость, и свободная жизнь.

Нет такого, конечно, что все финны плохие, а все наши хорошие. Один зверюга (из наших, карельских) попался Колькиной маме. То ли с магазина она шла, то ли с почты – пристроился прямо за ней. А как свернула она к дому, схватил, руки заломил, нож к горлу приставил и изнасиловал. Пока насиловал, рассказывал, как война ему вторую жизнь дала – мол, никто теперь слова не скажет поперёк: он теперь герой страны. Говорил, что гордиться должна – её советский солдат выбрал, не калека даже. Помучал он её и смылся, оставив лежать на тропинке.

Вот она Колькой и забеременела. И ведь нет бы молчать – дать сыну и себе жить нормально. Видимо, у неё тоже свой лимит на добро закончился. Иссякла. Озлобилась. Все свои страшилки концлагеря и первых лет после войны Кольке вместо колыбельных рассказывала. Он наизусть знал, как её били, какие страхи она видела, какую дрянь ела вместо нормальной еды. И как её урод этот насиловал.

Крыша у ней поехала. Запила, зашумела, в драки лезла. Понятное дело, на Кольку ей было плевать – он для неё был дитём дьявола. Била его за любую непокорность, за любой писк невпопад её настроению. Сама ничего не ела и его толком не кормила. Мы когда с ним познакомились, он голодал жутко. Весь такой щупленький, маленький, дёрганый. Щёки впалые, волосы грязные, все кости углами торчали. Рёбра через рубашку можно было пересчитать. Он ещё тогда подворовывать начал, чтобы хоть чуть-чуть силы поддерживать. Но учился при этом хорошо – сочинения какие душевные писал, почерк красивый. И в школе знали его горе – всегда хвалили и старались приободрить.

Как-то раз было дело: пришёл он в школу – его в коридоре (бледного, тощего) директор увидел. К себе в кабинет вызвал. Написал какую-то записку – попросил, чтобы тот срочно отнёс её жене. Колька побежал. А жена директорова записку развернула, и Колька увидел: «Покорми этого парня – да от души». Она посадила его за стол, смущённого, накормила и супом, и котлетами. И хлеба с собой дала – он его потом высушил, распихал везде.

А вот матери дела совсем не было. Утопилась она, когда Кольке пятнадцать лет было. Взяла лодку у местного рыбака – попёрлась на озеро и, видимо, прыгнула в воду. Не думаю, что омут или шторм – тоска скорее. Долго тело не могли найти. А когда нашли, там такой страх был – не на что смотреть.

В общем, мы Кольку-то на себя взяли. Он младше, но с нами везде ползал. На танцы в клуб ходил, со мной на лесопилке работал, я его учил с пилой, топором, верстаком и рубанком работать, как меня когда-то отец учил. Шабашили вместе.

А он пить начал. Понятное дело, сложно было выдержать на себе такую память. Пил и мать проклинал. Мол, дура, зачем рожала? Зачем грудью кормила? Уж лучше бы утопила, как котёнка, – куда милосерднее, чем знать, что родная мать ненавидит. Пил Колька рьяно – так и с работы попёрли. Воровать начал по-крупному, не только еду. Что интересно – принципиально только у баб да бабулек всё таскал. Так и к тёте Кате ползал. Так и к сестре моей, твоей бабке.

За последнее я ему, конечно, взбучку устроил. На берегу махались. Ребро ему сломал. Он на какое-то время исчез – в другую деревню перебрался. А потом опять пришёл – и опять ко мне под крыло.

Жалко его, Варь, очень жалко. Хороший он так-то мужик. Когда не пьёт, такие шутки шутит. А ловелас какой – бабы его ой как любят. Маленького, тощего, но, видимо, проворного в делах-то в этих. И ведь шестьдесят лет в обед, а ещё что-то может с ними. А в уши как начнёт лить про любовь да про тоску – ай!

В общем, держу его при себе, берегу как могу. Даже ворованное разрешил сюда таскать на передержку. Не сдаю его. Когда он к тёте Кате залез, я его тоже тут прятал. А то его ведь вся деревня обещала отмутузить. Жил у меня тут с неделю. Я ему продукты возил, сидел с ним. Следил, лишь бы топиться не пошёл без моего ведома. А он перепсиховался да сам тогда ушёл.

Довольна?

Я смотрела сквозь него, пытаясь переварить всё, что услышала.

– Он может здесь снова появиться?

– Не. Мы договорились, что он не частит. Раз в месяц примерно ворует, а в этом месяце уже было. Даже если рискнёт чаще, сюда не сунется, ибо я для него, кажется, что-то ещё да значу.

– А кружка с земляникой – его рук дело?

– Пока не знаю, Варь. Спрошу. Может, перепил опять. Может, сказать чего хотел толковое, напомнить о себе.

– А записка?

– Да это вообще выпало откуда-то или ветром принесло. Забудь про неё.

– Нет, так не пойдёт…

Тут из болота раздался знакомый «хлюп». Болото забрало сапог – ногу отпустило. Дядя Гена пошатнулся, но устоял. Обе ноги снова оказались при нём.

– А-а-а, вот, в чём фокус! – Он захохотал. – «Чучело какое, а не болото. Сапоги-то хорошие! Нужная вещь в этих лесах! Куда я теперь в одном-то?

Потоптался на двух ногах, потеребил красный платок на сосне. И выпалил:

– Дура ты, Варька!

Я села на землю. Потом легла на мох и просто смотрела вверх на чёрные, медленно качающиеся верхушки сосен в голубом небе. Вдох – раз, два, три, четыре – выдох.

– Дядь Ген, как там папа после укуса? Вы когда последние новости получали?

– Ну давай позвоним и узнаем.

– У меня ни хрена тут не ловит. Да и сел телефон. Совсем.

– Ну у меня-то есть. Иди и звони.

– Где, чего? Телефон? В смысле? – Я приподнялась на локти.

– Так в мешке – я его сразу с тобой отправил. Ты коробки открывала?

– Нет. Вы по-честному?

– Ладно, пошли.

Мы шли медленно. Тощий высокий дядя Гена без одного сапога в своей ярко-красной шапке смотрелся очень живописно. Особенно, когда луч солнца попал ровно ему в макушку. Кадр. И снова стало спокойно и хорошо (или не хорошо, но хотя бы нормально). За эти дни я уже приучила себя переключаться.

Я равнодушно замурлыкала себе под нос:

– Только никому я не дам ответа – тихо лишь себе я прошепчу…

На следующих двух строках подхватил (чуть медленнее и мимо нот) дядя Гена:

– Завтра улечу в солнечное лето – буду делать всё, что захочу.

Вот это да – я растопырила глаза и рот от неожиданности.

Тут вместо следующей строки на весь лес раздалось урчание – у меня из живота. Дядя Гена засмеялся и обернулся в мою сторону:

– Ну тогда план такой: сначала сготовим похлёбку, а потом уж будем разговоры по телефону разговаривать.

Я кивнула.

«Нокиа», браки и новое письмо

Наевшись вдоволь плова из тушёнки, я откинулась на большой валун. Дядя Гена лёг неподалёку – чёрный камень поменьше оказался у него под головой.

– Кофе бы, да, Варька?

– Я не пью кофе.

– Почему?

– Не знаю, не пробовала. Я как-то чай всегда. Мама тоже. А кофе – это у нас больше папины ритуалы. В маленькую толстостенную чашечку (как стопку) разведёт свою жижу, сахара три ложки бахнет, сигаретку в зубы – и в туалет.

– А, ну да, есть такое дело. Так не пробовала, значит?

– Нет.

– Нельзя без кофе, Варь. Вот спирт я пью почему, знаешь? По той же причине, что и кофе. Есть такие напитки, без которых жизнь не чувствуешь. Идёшь как вслепую или без рук. Вставай, покажу!

Мы зашли в хижину – он присел у шкафчика, изогнулся, повернул руку и потянулся в глубину. Достал блестящий пакет:

– Во, моё богатство – финский кофе, товарищ его много лет назад привёз. И ничё ему от времени нет. Вкус отменный.

Полез снова – достал смятый комочек фольги. Пошуршал ещё – достал блестящий, обугленный наполовину чайник из нержавейки, без крышки. Налил в него воды из банки и махнул рукой:

– Пошли!

Присев у костра на корточки, он поставил чайник на угли, близко-близко к самому огню. Когда из чайника пошёл пар, не жалея, высыпал кофе из блестящего пакета. Бережно раскрыл фольгу.

– Чего вылупилась? Это какао – с ним кофе ещё лучше вкус раскроет. Учись, пока я жив.

Засыпал какао следом за молотым кофе в чайник. Обернулся, поискал глазами – поднял прутик с земли и помешал им напиток. Затем накидал вокруг чайника ещё веточек. Теперь костёр обволакивал чайник со всех сторон. Через пару минут на поверхности появилась маслянистая пенка – пряный, будто даже ореховый запах кофе начал забивать ноздри. Дядя Гена взял прутик потолще, просунул его в ручку чайника и протащил к себе.

– Неси давай кружки. И сигареты мне отдай.

Он сильно вытянул рукав рубахи вперёд, подвернул в несколько раз, ухватился за ручку чайника и разлил всё содержимое вместе с тёмным осадком в две кружки доверху.

– Чё на него смотреть-то? Пробуй. Аккуратно только – не обожгайся, смотри.

Я натянула рукава свитера, чтобы взять кружку в руки, и отхлебнула. Кофе не был похож ни на что из того, что я пробовала раньше. Он был шершавым, густым, горько-сладким, с привкусом дыма. И однозначно мне понравился.

– Лучше?

– Лучше.

– Мне бабка рассказывала: у них в роду были зажиточные – так они кофе раньше в печи варили. Встанут с постели – варят, днём варят, как гость придёт – варят. Но это до революции ещё, до Советов, в начале прошлого века. Говорила, добавляли ещё топлёного молока: его ставили париться в печь, бублик ещё туда положат, чтобы гуще было.

– Откуда кофе-то был в то время? Чё, прямо в деревне?

– Чё прямо в деревне. Мелкие торговцы-коробейники из Финляндии привозили. Кто-то просто мог себе позволить, кто-то мешочек кофейных зёрен за самовар выкупал или за тужурку какую, за валенки. А кто не мог себе позволить, пережаривал зёрна ржи, добавлял корень цикория и эту кашу кофем называл.

– А при вас как? Ну, когда вы маленьким были.

– Да какой при Советах кофе? Хлеб бы был, корову бы не отобрали, и уже хорошо. И чай, и кофе сложно было достать – у нас не было. А нет, вру: один раз нашли мы с твоей бабкой банку финского кофе – в лесу, в местах, где бои когда-то шли. Видимо, ихние солдаты шиковали, ну и побросали всё, когда стали уходить. Мы нашли, домой притащили – мамка банку тут же спрятала. На несколько лет хватило – заваривала, только когда важный гость приходил.

Кофе тёк, плескался по желудку, рукам, голове, ступням. Я всем телом ощущала каждый глоток (он был прав, это как со спиртом). Мысли стали ускоряться. Я, довольная, глядела на дядьку Генку. Он попеременно подносил к губам то свою кружку, то сигаретку.

– Ох, сейчас бы не это баловство курить. – Он повертел окурок и потушил его о камень.

– А что?

– Помню, папка твой из Афгана знатные «Мальборо» привёз. Настоящие, таких мы в то время не видали.

– Так, стоп. Чего? Чего?! Мой папа был в где? Ещё раз!

– У, темнота. Ты и про это не знаешь? Так твой папка как раз под конец Советско-афганской попал. Шрам ведь у него на ноге – как раз оттуда, не знала? Ты спроси у него как-нибудь. Много времени прошло – может, его уже и отпустило. Может, и расскажет. Со мной на эту тему он никогда не трепался. Отмахивался только, как и отец мой после Великой Отечественной, только и говорил: «На любой войне страшно, никакая война не нужна». И всё.

Ой-ёй, если папка и правда был на войне, это многое объясняло. Как минимум его тон в разговорах со мной.

– Дядь Ген, пора. Что там насчёт телефона? – Я не верила своим ушам, но боялась, что он нарочно меня убалтывал.

* * *

Холодный синий мешок так и лежал на полу под столом – как я бросила в первый день, вытащив из него всё необходимое (как я тогда думала). Дядя Гена сел на колени и достал коробку. Из неё – телефон с антенной. Старая «Нокиа». Он встал на ноги и поднял телефон под потолок – связи не было. Он сунул телефон мне в руку и полез в сундук. Достал резиновые шлёпки на замену своим сапогам, снова схватил телефон и вышел к озеру. Прищурившись над маленьким зеленоватым экраном, он ходил по камням. Подошёл к маяку и довольно кивнул: поймал связь.

– Так, премногоуважаемая Варвар Михална, давай порепетируем. Ты же отцу собралась звонить?

– Ага.

– И что ты ему скажешь?

– А всё скажу.

– Вот поэтому и репетируем. Не забывай, что он под капельницами, ладно? У него там интоксикация, полноги опухло, помнишь? Он хоть и папка тебе, и крепкий вроде, и прошёл в жизни много, но наши гадюки его лихо напугали. И ты дочь ему единственная. Понимаешь ты это?

– Ага.

– Репетируем. Начинай.

Он протянул мне трубку, я замялась. Руки одеревенели. Я могла сказать папе, где я? Я могла сказать ему прямо всё? Про Макса, Кольку, домик рядом с маяком, ядовитую землянику, финнов из моих снов, омуты и болото? Или надо было правда его поберечь? Или надо было молчать по другой причине? Я посмотрела исподлобья на дядю Гену и от бури мыслей не заметила, как закусила нижнюю губу – целиком всосала.

– Ну давай. Я – это твой папа. Говори, чего хотела. – Дядя Гена изменил голос на более игривый, расправил плечи и встал в позу боксёра. Согнув руки в локтях, он стал пружинить на ногах и играть плечами, будто поднимать и опускать ими что-то невидимое. Это была папина выпендрёжная поза – он хорошо её срисовал. Я засмеялась и кивнула.

– Пап, привет, это Варя. У меня… Всё хорошо. Я много дышу свежим воздухом, часто бываю с дядей Геной на озере. – Тут у меня вырвался смешок. – Как ты, как укус?

– Я тебе что про озеро говорил?! – Резкий ответ дяди Гены вмиг расправил мою улыбку.

– Да мы тут…

– Обещай, что больше туда не попрёшься! Даже с Генкой!

– Да, пап. Как нога?

– Да уж эта нога. Как и выжил – не знаю. Такой ужас тут пережили. Голень до сих пор ноет. От пятки до колена. А в тот день – так её будто через мясорубку прогнали. Я же от боли даже сознание потерял, Варь, пока ты там у Генки пропадала. Сейчас вон капельницы эти без счёту. Уже и тыкать некуда, а тычут.

Я зло усмехнулась. Уж больно было похоже на папино нытьё и вечное перетягивание одеяла на себя. Моих коротких ответов ему всегда было достаточно, чтобы найти, за что зацепиться. Моего «всё хорошо» ему всегда хватало, чтобы начать говорить о своих бедах. Я начала беситься – мне будто грудную клетку забили шариками, и они жутко мешали дышать.

– Пап, ты меня любишь?

– Конечно, люблю.

– Пап… Я не дома. Не у бабушки, не у дяди Гены. Я чёрт знает где. Живу в каком-то сарае – ну ладно, в хижине, под заброшенным маяком. В туалет хожу за кусты, голову мою в ледяной воде. Прямо в озере, пап. Хрень какую-то вижу по ночам, голоса погибших солдат слышу. В болото раз угодила, чуть с маяка не сорвалась – колено исцарапала. А тебе вообще нет дела, да? Змея тебя укусила, да? Капельницы, белые простыни, питание четырёхразовое, бабушка рядом. А почему со мной никого нет?! Ну, кроме этого… – Я глянула на дядю Гену и злобно закончила: – Кроме этого старого психа, повёрнутого на этом клочке леса.

Дядя Гена нахмурился, но не смутился. Продолжил:

– Ты же сама сбежала. Я тебе разве не говорил сидеть дома?

– О да. Говорил. И ты был прав. Ты всегда прав. Классное чувство, да? Это же важнее всего для тебя: чтобы правда – за тобой. Важнее, чем семья, чем я, чем мама. Чем хоть какое-то тепло, доверие. Почему так? Почему, пап? Почему ты считаешь, что имеешь право решать за всех нас, учить меня жизни? Почему ты не можешь сказать «моя умница», быть рядом, когда мне хреново, просто поддержать? Да, даже в моих бестолковых ошибках! Мне шестнадцать, папа, я не знаю, как жить, и это нормально!

Дядя Гена начал выходить из роли – телом. А словом всё ещё было очень похоже.

– Нормально? Да уж как же! Ты пойми, дурья твоя башка, ошибки сейчас могут всю жизнь тебе попортить. Неужели не понятно? Тебе шестнадцать – сейчас весь фундамент строится. Потом назад не отмотаешь. И тон свой поубавь. Я вернусь с больницы – поговорим по-человечески. А пока не наделай глупостей без нас, ладно? И слушайся дядю Гену.

– Я тебя ненавижу. Ненавижу. Не люблю. Не хочу тебя слушать.

Я бросила трубку на землю, угодив ровно между двумя камнями, и села рядом, закрыв лицо руками. Дядя Гена присел на корточки:

– Ты жестокая. Я не дам тебе ему звонить.

Я фыркнула. Я сама уже передумала.

Дальше сидели молча. Дядя Гена поднял трубку с земли, постучал об ладонь – продул, чтобы вышел песок и сухие сосновые иглы, которые были здесь повсюду.

Он полез на маяк – я не смотрела, что он там делал, ковырялась в земле крохотной веткой, теребила сосновую шишку, выкручивая и выдирая из неё чешуйки. Когда спустился, сказал, что позвонил в больницу сам:

– Если вдруг волновалась, у отца твоего всё нормально. Опухоль с ноги прошла. Бабка твоя при нём, в той же палате спит, доплатили, так и ест там же. И всё за разными лекарствами бегает. Там его сначала ампутацией пугали – интоксикация сильная. Но таблетки помогли. Сейчас ещё немного на капельницах под присмотром полежит. Не говорят, два дня или неделю. Долго, видишь, везли, да и больницу с противоядием не могли найти. Вот ведь Россия – страна возможностей. А в змеином регионе сыворотки от змеиных укусов не хватает. Так-то бы уже бегал, но видишь, как обстоятельства сошлись. Про тебя спросил – я сказал, что мы тут развлекаемся, не даю тебе скучать, к труду приучаю. Он посмеялся.

Я ничего не ответила. Встала, чтобы уйти с берега. Но дядя Гена, едва успев подкуриться и сунуть сигарету в зубы, схватил меня за руку и указал сигаретой на землю.

– Садись, рассказывай, что там у вас с отцом. Чё так распсиховалась-то?

– Ничё.

– Давай-давай. Моих монологов тебе на месяц хватит. Теперь твоя очередь.

Я тяжело вздохнула. С чего начать? Дядя Гена сунул руку в карман и протянул мне конфету – карамельку «Молочная речка». Я развернула конфету за секунду и быстро забросила её в рот – конфета стукнула по зубам и легла на язык. А я расплылась в улыбке. Как мало нужно было человеку для счастья. По крайней мере, если его увезли в глушь. Дядя Гена достал ещё две карамельки, развернул и забросил их себе в рот, приговаривая:

– Всегда в кармане, иначе моё дохлое тело того гляди откажется меня обслуживать.

Я понимающе кивнула.

– Ну давай, Варька.

– Дядь Ген, да устала я. Он всегда за меня всё решает: лучше знает, какой я хочу телефон, какие наушники, джинсы, футболки. Какие мне якобы нужны книги, какое окружение, образование. А я всегда для него маленькая, глупая, всегда бестолочь, жизни не знаю. А то, чего я хочу, – фигня и бессмыслица.

– И разве не прав?

– Иногда, поди, и прав. Но… нет, не прав. Он выбирает всё под себя: какой бы он сделал выбор, будь у него возможность снова стать подростком. Но у него нет такой возможности. У него есть я! Отдельный человек! А я уж как-нибудь сама о своих выборах жалеть буду. Потом. Или нет. Вот не хочу я в этом дебильном колледже учиться. Вот он взял, решил – класс. А я не хочу быть юристом. Говорю ему – не слышит, плевать он хотел. У него, видите ли, не было такой возможности в его шестнадцать. А мне-то чё?

– Так, может, он в жизни получше твоего разобрался, вот и не слышит твои «не хочу», а подсказывает, как будет лучше.

– Да конечно! Как же! Откуда он знает, как будет мне? Он не я. Я, может, искусство люблю, фотографию люблю. А тут – нашли авторитета. Его самого этой весной с работы попёрли. Пусть со своей жизнью разбирается, а не учит жизни всех вокруг.

– Это всё?

Я перекусила карамельку с громким хрустом, причмокнула языком о щёку. И снова тяжело выдохнула.

– Неа, не всё. Они с мамой разводиться собрались. Вместе семнадцать лет прожили. Сорок лет в обед – обоим. А тут весь год ругались. И как дети малые: прятались в своей спальне, дверь закрывали, свет выключали. Будто не слышно. Но я слышала. Про то, как всё ему в маме не так и не эдак. Про то, что исчерпали мы друг друга как семья. Никто его не слушается, всё ему, видите ли, надоело.

– И?

– И?! Мы как с Карелии домой вернёмся, они заявление понесут. Это я тоже слышала. А мне уже постфактум скажут. И это его идея: без меня разобраться. Думают, я настолько бестолковая, что не в курсе про свои права.

– Чё, будешь в суде кричать: «Оставьте меня с мамкой»?

– Буду! Достал! Ничего мне не сказал, а ведь ехали один на один. Сутки! Всю дорогу молчал. Ничего не выдал, кроме как «поменьше на лимонад налегай – у тебя желудок» и «я в туалет направо, ты налево». А мог бы сказать, что ему сложно, что любит меня, что я при любом раскладе буду его дочкой, что уважает любой мой выбор. Ни фига. Поставить перед фактом, повысить тон, отчитать – вот оно, в этом весь мой отец.

– Дура.

– Я?

– Ты. Ты замужем была, детей рожала, на работе работала? Думаешь, легко так всё?

– Откуда мне знать. Это же он решил выбрать такую работу, такую жену, заводить детей, меня вон. Это ведь значит, что он захотел. Это же, блин, его ответственность. Быть отличным отцом, кормильцем, быть нашей поддержкой и опорой.

– Много ли ты знаешь таких – отличных – отцов?

– В смысле?

– Мы с тобой не в школе, Варь. Тут – в жизни-то – двойки и неуды сплошь и рядом. Даже у того, кто изначально планировал идти на медаль. Не так всё просто.

– Ничего не поняла.

– Думаешь, решил однажды быть хорошим человеком, а дальше как по маслу? Хрен там! Даже если решил, не получается. Я твоего отца, конечно, не так близко, как ты, но всё же знаю. Мужик он толковый, душевный. Тяжело ему просто. Нас никого не учат в школе, как разводиться, как потерю работы пережить, что детям говорить, как отношения сохранить после семнадцати лет брака, – всё на своих ошибках проходим. Знаешь ли ты об этом хоть что-то?

Я сильно сжала губы. Может, он был прав. В разводах я не смыслила. Да и в отношениях тоже. Только в теории: любила читать про это в книгах. Для себя ждала только один сценарий: полюбили друг друга – так навсегда. Взял за руку, поцеловал, провстречались, поженились, нарожали детей, подняли детей на ноги, напутешествовались, встретили старость в своём домике у озера, умерли вместе в одной постели. Но в отношениях я не была ни разу. А целовалась – так вот только если с Максом посчитать. И кажется, даже в этом облажалась.

– Ну так чего? – дядя Гена спросил ещё раз, я снова не отвечала. Вспомнила, что из разведённых (и близких) у меня была только бабушка. Мне было лет девять, когда она рассказала, почему не жила с дедом. Помню, я думала: всё просто, она ошиблась с выбором, человек он ленивый и выпивающий – вот и вся причина.

Все ещё спали, а я тогда к бабушке на кухню прибежала. И возьми да ляпни: «А чего дед с тобой не живёт?» А она возьми да ответь: «Так он изменял мне, Варь». Я тогда рот разинула и ни звука ни издала – побоялась спугнуть. Со мной до этого никто из взрослых о таком не говорил. А бабушка и не собиралась останавливаться. Рассказала: «Он много лет за мной ухаживал, по пожарной лестнице копчёную воблу в больницу таскал, белые каллы дарил, билеты в кино и театр покупал на лучшие места. Любили мы друг друга – страсть как любили. Жили где придётся, ничего у судьбы не просили. Сына вон какого воспитали – отец он знаешь какой был. Да и муж – я за ним, как за каменной стеной.

А потом узнала, что изменял мне с соседкой, изменял с секретаршей, изменял в командировках с попутчицами. Как узнала однажды, на этом для меня наш брак закончился. Он был моим первым мужчиной – последним и остался, но на этом всё. Как мужчина он стал мне неинтересен. Дала себе обещание – терпеть, пока дети не подрастут, пока до пенсии не доработаю. Никому ничего не рассказывала: ни друзьям, ни родственникам, ни подругам. Только брату Генке говорила. Знала, что не проболтается, что у него свои брачные скелеты в шкафу».

– Ничего я в отношениях, браках, разводах не смыслю, дядь Ген. Но ведь…

– Ша! То-то же. Вот и отца по их отношениям с матерью не измеряй. Свои с ним строй.

– Дядь Ген, а вы моего деда помните?

– По всем неугодным тебе мужикам в роду пройдёмся? Да помню, конечно, тоже ничего плохого сказать не могу.

– А как так, ничего плохого? Он вообще-то бабушке изменял! Сначала любил, конечно, она сама говорила, а потом, видимо, нет. Как это так?

– Я не знаю, Варь. Бывает. Никто тебе вместе с человеком не выдаст гарантию, что он будет любить до конца дней, исправно ухаживать, следить за фигурой, своими мозгами, за тем, что заливает в глотку. Ну и за тем, кому решит присунуть, прости господи.

– А зачем тогда жениться и обещать друг другу всю эту чепуху?

– Ты где тут у меня справочник увидела? Я жизнь прожил долгую, но это не значит, что я чего-то понял. Давай так: люди делают то, что им выгодно. Отказываются от чего-то тоже в надежде на подарок от жизни (кому – деньги, кому – здоровье, кому – счастье). Вот только нет гарантий, да и правильных ответов тоже нет. И ты от деда своего отстань, от папки своего отстань: иногда развестись лучше. Иногда уйти с работы лучше. Уехать. Лучше, чем терпеть и ждать, когда же всё закончится. А то, что тебе там что-то несправедливо, так это нормально: все так живём.

Я вспомнила про его жену Полинку. Никогда не видела вживую, но имя её, бывало, упоминали. Где она, что у них произошло – я никогда не спрашивала.

– Дядь Ген, расскажите про жену. Вы развелись или чего?

– Вот же прилипала! Тьфу ты! Поди, в болоте сгинуть было бы не так уж плохо. Отстанешь, если попрошу?

– Неа.

– А если на лодке покатаю тебя вдоль берега?

– Нет.

– Ладно. Но там ничего интересного. Всё как у всех. Сначала любили друг друга. Но как оно бывает… Насмотреться друг на друга не можете. – Дядя Гена прервался, громко сглотнул слюну и достал сигарету. – Током бьёт, когда пальцы её трогаешь, плечи трогаешь, шею целуешь. Насидеться не можете рядом, времени вместе всегда мало – всё не досыта. И такое это всё новое, непривычное, яркое. Как будто награду получаешь за все свои прошлые беды, за всю черноту, что видел и знал. Вот вы сбегаете с училища, бежите в парк, валишь её в траву, целуешь – так целуешь, будто слопать хочешь. Всю с ушами и пятками. Вот вы съезжаетесь, тонете друг в друге. В платьях, рубахах, подушках, завтраках, ужинах, в этой нежности и заботе. – Он медленно затянулся и отвернулся к озеру. Изо рта облаком выплывал тягучий густой дым. – Проходит год, и вы подуспокаиваетесь. Два – утихомириваетесь, привыкаете. Десять-пятнадцать – детей нет, денег и новой прекрасной жизни, на которую были все надежды, тоже, – и вот вы уже перестаёте друг другу улыбаться. Только что хохотали с соседом над кошкой, а друг на друга взглянуть не можете – тошнит. Что-то случилось? Не. Просто картинка не сложилась, вот и разлюбили друг друга. Раз – и всё. А разойтись не могли. Даже думать об этом страшно. Ведь вон с какого тепла начинали. Было, всё было, вот ровно с этим же человеком, с этими же плечами, руками, бёдрами, губами. А раз было, терпели. И мучили друг друга своим присутствием. Ну до поры до времени. Твоя бабка как от деда ушла, так и мы вслед за ними решили, что хватит. Нам-то ещё полегче ихнего было: ни детей, ни кошек. Развелись. Полинка померла вскоре. Вот и сказочке конец.

Померла вскоре? Я хотела продолжить расспрос дальше, но сразу передумала. Новое облако густого дыма заструилось с его припухлых тёмных губ. Я смотрела на него – смуглого, сморщенного, с блеклыми полупрозрачными глазами и редкими седыми волосами-щёткой. Смотрела и не верила, что он когда-то тоже любил, тоже теребил пальцы, целовал чью-то шею.

– Всегда так?

– Наверное.

– Тогда хорошо, что Макс мудаком оказался. На хрен всё это – прочувствовать, прожить, а потом потерять. Видеть того же человека рядом, а уже не ёкает, а тошнит. К чёрту. Стану фотографом, уеду в Петербург. И всё. Буду сама по себе.

– Дура. В этом же весь смак. Вся радость. Хоть и короткая, зараза. Могло бы и не быть, а было. Вон у твоих родителей тоже было. И ты у них есть – вон какая чу́дная. Зря, что ли?

– Вот именно, дядь Ген…

– Всё, не могу больше. Надоели мне твои разговоры. Сходи за спиртом, а? Разведи в стакане – ты знаешь как, я помню твоё письмо в банке с огурцами.

Тонкий осколок карамельки окончательно растаял на языке. Я смотрела на дядю Гену, на озеро, мокрые камни, на маяк, снова на дядю Гену. Я нахмурилась, упёрла руки по бокам, сморщила губы. Всем видом хотела показать: за спиртом я не пойду. Терпеть не могла пьяных взрослых, не хотела, чтобы сейчас всё тоже этим кончилось.

– Рано, дядь Ген. Я ещё хочу спросить: есть ли у вас фотки? Ведь точно же есть. Ну, там, где вы молодой? Представить уж больно сложно, что когда-то вы были нормальным. Счастливым то есть.

– Ну ты и дрянь, конечно. – У него вырвался смешок, и он тут же погрозил мне кулаком с четырьмя пальцами. – Ладно, будут тебе фотки.

Он сходил в хижину и через пару минут вынес коробку с бумагами. Перебрав всю кучу, вытащил первое чёрно-белое фото. По взгляду я поняла, что это он и его Полинка (не держи он это фото в руках, ни за что бы не догадалась). Молодые, красивые, молочные. Лет по двадцать им. Глаза лучистые, светлые. Стоят рядом друг с другом на фоне училища – она в простом платье в крупный горох ниже колена (наверное, сама шила), он в белой рубашке с коротким рукавом и тёмных штанах. Спины ровные, руки по швам, а два пальца переплетаются. И по одним только пальцам понятно, как они хотят сбежать от этого фотографа и зарыться где-то наедине. Даже мне понятно.

Второе фото было побольше размером и, видимо, с их свадьбы – дядя Гена никак не прокомментировал. Сказал только: «Вона – мы». На фото была толпа народу посреди поля. Кто махал, кто хлопал, кто смеялся, кто с баяном, дядя Гена и Полинка в центре (целовались, сплющив губы друг друга так, что и губ-то не было видно).

Третье фото он долго не мог найти. Плюнув в сторону, перевернул коробку, и на землю вывалилась куча бумаг, записок, писем.

– Чёрт, эту ерунду надо было выкинуть сразу, – он буркнул себе под нос, смял одну из записок в комок и убрал в карман. Прямо под запиской оказалось третье фото: снято по плечи, две смеющиеся головы занимают весь кадр. Он хохочет, смотрит влево, она прижалась к нему, одной рукой обняла его за шею – тоже смеётся, смотрит в камеру. Им там лет по тридцать – красивые, сочные, счастливые.

Дядя Гена разложил передо мной три фото.

– Посмотрела?

– А слушайте, это здесь вы чего, когда?

– Посмотрела?

– Ну посмотрела-посмотрела.

– Всё, гуляй.

Он сгрёб фотографии, швырнул на дно коробки, а сверху – стопку остальных бумажонок. Встал и грузно потопал в хижину, я за ним. Он подошёл к столу, взял с полки две банки, стакан и развёл спирт. Чуть больше половины стакана. И спокойно его опрокинул, глотая не спеша и ровно. Я скривилась. Он поднял на меня глаза и игриво улыбнулся.

– Нет, мало. – Налил ещё, снова разбавил и так же медленно выпил. Будто полдня копал картошку в духоте, а теперь никак не мог напиться водой из колодца.

– Я пойду на свежем воздухе прилягу. Ты меня буди, если что.

Я опять сжала губы и ничего не ответила – он побрёл к маяку, кое-как залез на бетонное основание, свернулся, как кот, и на медленном выдохе закрыл глаза.

Завершили мы, конечно, нескладно, но мне всё равно было тепло от этих разговоров и фотографий. Столько честности, столько слов от старого алкоголика за один день. Я смотрела на этот клубочек под маяком и улыбалась.

* * *

Старая «Нокиа» лежала на столе. Постояв над ней с минуту, я решила позвонить бабушке. Её мобильник не отвечал. Ну, была не была, я набрала папу – голос на конце провода, как всегда, звучал резко, будто его владелец всегда был готов обороняться или нападать.

– Пап, это я, Варя.

– О-о, это что это? – Голос тут же изменился, стал надменнее, тягучее. – Это Варька соизволила позвонить, представьте-ка себе! С какого номера набираешь?

– Так с дяди-Гениного, пап.

– Да как же! Ну чё ты там, голодаешь? Или Генка подкармливает? Дома бардак?

Вдох – раз, два, три, четыре – выдох. Даже не смотря на неприятный тон, я была рада его слышать. Еле сдержалась, чтобы не выпалить всё сразу.

– Эм, чисто дома! И не голодаем, спасибо! Вы когда обратно?

– Говорят, день-два, и обратно. Не отпускают пока. Говорят, слишком долго я проходил с этим ядом в ноге – который день ахают, удивляются, как это я не заметил, что в ноге две дырки от зубов. Так ты откуда звонишь? Что за номер?

– Так дяди Гены. Он тебе разве не с этого звонил сегодня?

– Чего? Когда? Чего ты мне опять зубы заговариваешь?

– Пап, а можешь бабушке дать трубку? Мне срочно.

– Чё, дом без нас развалила?

– Пап, пожалуйста! – Я начинала закипать.

Послышалось его недовольное бурчание: «вот она», «от рук отбилась», «за воспитание», «на, тебя».

– Да, Варенька, слушаю.

– Бабушка… Ба, я… Я соскучилась очень.

– Варь, ты прости: его тут не оставить – то одни лекарства требуют, то другие. Видишь ли, не сразу мы рану эту приметили – тут даже до внутренних кровоизлияний дошло. Тебе Генка всё передал? Про мать сказал? Что она к тебе едет?

– Чего? Нет, я не в курсе.

– Вот алкаш, последние мозги небось с утренней мочой ушли. Мать твоя как узнала, что тебя с Генкой оставили, запричитала: мол, человек он ненадёжный, пьющий. Взяла билеты на поезд. Не знаю, правда, есть ли в этом смысл. Едва ли она к тебе раньше нашего приедет. Но она всё равно взяла – сегодня выезжает. И мы, как папку выпишут, тоже сразу обратно. Попутку поймаем и приедем. Хоть ночью, хоть днём, но вот как только, так сразу. Там Генка тебя не обижает, дом не забросил?

– Погоди, бабушка. Ты дяде Гене про маму когда сказала? – Я проговорила это очень тихо, встав в дверной проём, выглядывая, проверяя, он всё ещё на маяке или нет.

– Так вчера, когда он звонил.

– Вчера? А сегодня он не звонил разве?

– Нет, не звонил.

– А кому тогда? Ладно.

– Варя, у тебя всё нормально? Ты где? Дома?

– Да, дома-дома, бабуль. Вон на кухне сижу.

– С какого телефона звонишь, что с твоим?

Я не заметила, как стала мять пальцами губы – как будто прищепки вешала. Я злилась, что она уехала с ним в больницу – со взрослым мужиком. Не осталась, даже не попыталась меня найти перед отъездом. Выбрала сына, это святое, ну конечно. Вдох – выдох. Мог ли мой честный ответ помочь мне или ей – я решила, что нет. Буркнула, что плохая связь, что не слышу вопроса, и отключилась.

Дядя Гена меня снова обманул: он звонил им вчера (плюс ничего мне не сказал про маму). И кому он звонил с маяка сегодня? Я потыкалась в его «Нокии», спотыкаясь второпях на каждой кнопке, но так и не нашла.

Я села перед коробкой, из которой дядя Гена доставал фотографии, высыпала содержимое на пол. Там были письма, рецепты от врача, списки дел по дому, открытки без подписей, вырезки из газет. На одной было фото двух молодых людей. Одного я уже хорошо узнавала: это был дядя Гена. И заголовок «Главные змееловы Онеги». Решила, что надо будет расспросить и про это. Вспомнила, что Лиза тоже что-то говорила про змей и дядю Гену. Все остальные бумажки были блеклыми, бестолковыми. Я открыла несколько конвертов – письма от ба: про новый чайный сервиз, про уборщицу-воровку в школе, где она работала учителем, про ларингит, которым болела два месяца. Ничего такого, за что стоило бы это всё хранить. Я искала. Правда, сама не знала что.

И тут вспомнила про записку, которую дядя Гена сунул в карман. Сказал ещё, что её стоило выбросить. Почему её – да, а эту ерунду – нет?

Я подошла к маяку. Встала вплотную к дяде Гене – он смачно храпел. Тощая грудная клетка медленно поднималась и опускалась. Я поводила рукой перед лицом, несколько раз замахнулась, чтобы убедиться, что он не подглядывает, – он не шевелился. Я юркнула рукой в карман его штанов и ухватилась за край письма. Дёрнула руку обратно и чуть порвала бумагу. От резкого «кщщ» я замерла – дядя Гена перестал храпеть и как будто тоже замер. Я стала гладить его свободной рукой по плечу – храп снова пошёл. Я достала руку вместе с запиской и сразу развернула.

«Ген, у меня две новости: одна хорошая, другая не очень. Хорошая: я больше не буду воровать. Представляешь, мне не интересно. С пару месяцев назад стал подмечать, что нет охоты.

Помню, раньше как заберёшься в дом – трепет по всему телу. Перебираешь её рубашки, сорочки, золото. Ступаешь там, где она ступала. Как влюблённый, Ген. И плевать, что бабка старая. Как будто в дом к любовнице залез, будто нет уже сил терпеть – так встречи ждёшь. А потом берёшь и тащишь. Не обязательно дорогое, но для неё важное. Просто потому что у неё есть, а у тебя нет. Ничего важного, ценного нет. Идёшь себе потом по деревне, а оно – то самое – карман греет, сумку греет. Или одну мысль эту тёплую несёшь, что где-то под кусточком её видак или шкатулку оставил. Прокручиваешь в голове чужую горечь от утраты, как эта баба бестолковая будет причитать, соседкам рассказывать да в очереди за молоком перетирать, – а на сердце так хорошо.

Ты, наверное, думал, я только из-за голода ворую. Но нет, Ген. Интерес у меня был. Смысл какой-то: наказать этих баб. Был смысл, да сплыл.

Ты прости меня, я тут вне графика в дом полез – проверить. А никакого толку. Не успокаивает это больше мою душу. Прошло, никакой приятной дрожи не испытал. Но кое-что я всё-таки вынес – найдёшь, думаю. Ты знаешь, куда я всё ношу: будет нужно – забирай. Продашь – немного сымеешь. Может, технику какую в дом себе приобретёшь.

Спасибо тебе за помощь, друг. Но тут пришло время второй новости – плохой. Я, Ген, человек уже конченый – у меня теперь другой интерес. Хуже воровства. Но гораздо увлекательней. И здесь я тебе меня покрывать не дам. Понял? Думаю, понял. Письмо сожги – не подставляй себя».

Я прочитала ещё раз. И ещё раз. Колька? Других воров я не знала. Вот сукин сын: мурашки у него, когда в дом к бабушке залазил. Вот зараза. Я решила, что его-то я и слышала, когда ходила к укреплениям и тонула в болоте, – накраденное вне графика прятал где-то в лесу. А сейчас что придумал? Что хуже воровства? Я побежала в дом за сумкой, чтобы достать записку, которую нашла пару дней назад под кружкой с ягодами. Сквозь меня прошёл микрозаряд – почерк был один и тот же. Колька? Видимо, Колька. Что это значит? Почему дядя Гена не сказал, что узнал почерк? А что, если это Колька топит девчонок? А что, если я здесь, чтобы ему было удобней утопить меня – без свидетелей и даже не по-тихому? А чего тогда он ждёт?

– Дядя Гена! Дядя Гена! Поднимайся! Вставай! Хватит спать! – Я летела к маяку и громко кричала.

– М-м? – Он едва приподнял голову с руки, на которой лежал. Его лицо тут же раскрасило золотым закатным светом.

– Поднимайся… тесь, живо!

– Чего тебе? – Он еле ворочал языком.

– В озеро идём. Купаться! Живо!

– Не пойду я. – От него противно несло спиртом.

Я дёрнула его за руку – он чуть не слетел с цементной плиты. Продолжая ворчать, он поддался. Я потащила его за собой. Прямо так, в одежде, заходя в воду. Он шёл еле-еле, как годовалый ребёнок. Зайдя по колено, я стала брызгаться, зачерпывая полные ладони воды, бросая их ему на лицо и грудь. Он вздрагивал, потихоньку бодрился и наконец расправил плечи. Встряхнувшись всем телом, он повернул в сторону берега.

– Вот чё тебе от больного старика надо?

– Зачем я здесь?

– Да я же объяснял. – Он отмахнулся.

– Зачем я здесь?

– Я тебя спрятал. Сама же знаешь, в деревне чёрт-те чё происходит. А в бабкином доме за тобой следить некому.

– Обманщик!

– Ох и выпороть бы тебя, дурная! Там змеи, там твой Макс, там похоронная процессия длиной во всю деревню – девок молодых хоронят. Несправедливо хоронят. Ни за что.

– Я следующая?

– Чего?

– Меня следующую хоронить будут, да?

Он замолчал, полез в карман за сигаретами и спичками – всё мокрое. Он кинул пачку и коробок в траву и выругался. Сел на траву и крикнул:

– Принеси мне сухое – на полке над кроватью, где ты спишь.

Я пошла в хижину, нашла нераскрытую пачку, спички, захватила обе записки. Протянула дяде Гене сигарету и села рядом.

– Зачем я здесь?

– Я не знаю зачем. Варь, это сложно объяснить.

– Зачем я здесь?

– Так природа велела. Тебе надо быть здесь. Я не знаю, Варь.

– Природа? Или ваш придурок Колька? – Я протянула ему две бумажонки.

Он затянулся и прочёл обе. Потом снова. Молчал.

– О чём он? Что хуже воровства?! – Я закричала. – Что хуже воровства?!

– Простота, – сказал он спокойно.

– Какая простота?

– Ну говорили у нас так. Простота хуже воровства. Когда человек строит из себя простака, добряка блаженного, всё миру прощает, на всё соглашается. Зла вокруг не видит, принимает всё, как ему даётся. Терпит.

– Но в записке ведь не об этом?

– Не об этом.

– Это мне, да? Это я умру следующей? Следующей за девчонками бабы Маши и той, что утопили пару дней назад? И той, которую показывали в новостях? Он их топит? Не Макс?

– Я не знаю, Варь. Кроме этих записок, у меня тоже ничего нет.

– Этого достаточно, чтобы отвезти меня домой. Если у вашего Кольки…

– Да не в нём, не в Кольке дело. Ну, наверное. – Он замялся.

– А в чём?

– Природа требует, чтобы ты здесь осталась.

– Да какая природа?! Отсюда все животные и птицы ушли! Комары улетели, а я должна сидеть?!

– Варь, тебе ведь тоже здесь всякое снится. Тоже солдат Онни во снах, поди, приходил, да?

Я медленно сглотнула. Так и знала, что сны эти не просто так. Правда, толку в них пока не видела никакого.

– Да. Приходил. В первую ночь ещё. Сказал чувствовать себя как дома.

Дядя Гена сдавленно засмеялся.

– Дядь Ген, давайте трезво, спокойно и по сути. У вашего Кольки проблемы с головой. Если он явится сюда и ко мне полезет, я отпор не дам. Посмотрите на меня – вся дохлая. Захочет укокошить – укокошит.

– Ну нет, Варь. Перепил он просто – белку словил, вот и написал не пойми чего. Сейчас записульки эти сожжём и забудем.

– Забудем? Это ваша природа так велела? Или солдат Онни посоветовал во сне? У вас голова на месте?!

– Всё, я устал. Ты чего сегодня обезумела? Чё пристала?

– Почему не сказали, что ко мне мама едет? Почему соврали, что звонили папе сегодня? Почему Макс в эту даль приплыл и как вообще дорогу нашёл?

– Варь, я устал. Я не знаю, не знаю, не знаю. Давай так: разберусь, с Колькой встречусь – я тебе всё скажу. Всё, сил нет. Я спать. И ты ложись.

Он побрёл в дом. Я вытаращилась на него, от злости топала ногами и сжимала кулаки – он уходил. Зараза! Я схватила свою сумку и полезла на маяк. Было уже поздно – небо отливало розовым, жёлтым, оранжевым, пурпурным. Озеро тоже. Верхушки сосен ловили последнее золото этого вечера. Я сидела на самой верхушке железной вышки. Кадр.