Я лежала в тёплой кровати. То, что она скрипит и сильно проваливается по середине, я давно уже не замечала. Стоило только прислониться ухом к подушке – всё. Меня больше не беспокоили ни мысли о дневных звонках, ни записки, ни веточки можжевельника по углам хижины. Спать, спать, спать.
Мне снова снился странный сон. Я наблюдала за происходящим сверху: кто-то бежал по лесу. Ночью. Так бежал, будто знал каждую поваленную ветку и каждый торчащий сук – нагибался заранее, подпрыгивал вовремя. Бежал не оборачиваясь. Бежал, будто охотник за добычей. Или от неё. Остановился – на него сквозь деревья попал свет белой карельской ночи, отливающий от неба и озера. На него и на хижину, у которой он остановился. Он улыбался. Тонкие губы расходились морщинами по щекам. Это был Колька, деревенский вор. Он ходил вокруг хижины и повторял: «Ты моя», «моя следующая», «моя красавица». Он резко дёрнул за дверь – ничего не вышло. Он тут же рухнул на землю, отброшенный кем-то ещё. Кто там? Онни? Точно, Онни оттаскивал Кольку от двери, Колька махался, как дерзкий подросток, которому на голову надели пакет. Он не видел солдата. А я – да. Скоро они оба грохнулись на землю, перед этим ударившись о стену рядом с кроватью, где лежала я.
Проснулась. Проснулась от грохота. Показалось, этот грохот о стену был по-настоящему. Я подползла к краю кровати – дядя Гена был на месте, спал. От него всё так же разило спиртом, будто и кожу, и одежду выполоскали в бутылке.
Я услышала шаги. Прыжок, ещё шаги. Вдруг кто-то заглянул в окно. Тощее лицо появилось на секунду и тут же исчезло – я завизжала как ошалелая. Дядя Гена, дёрнув сначала рукой, потом ногой, торопливо поднялся на локти и посмотрел в мою сторону. Я показала пальцем на пустое окно. Он поднялся к нему и, почти прижимаясь к стеклу носом, разглядывал тёмные тени леса.
– Нет никого.
– Я видела. И слышала. Это Колька!
– Тихо!
Он прислушивался. Трещали сосны, шумело озеро, но ни шагов, ни каких других звуков больше не было. Дядя Гена продолжил шёпотом:
– Ты хочешь, чтобы я вышел и посмотрел?
– Нет, нет. Не открывайте дверь. – Я тоже шептала еле слышно. – Вы можете пока просто не ложиться? Не спать какое-то время? Это он, он пришёл за мной. Это точно. Пожалуйста, не закрывайте глаза. И топор какой-нибудь возьмите. Или что у вас есть. На всякий случай.
Он приподнял куртку, на которой лежал, и повертел что-то рукой – так, чтобы уловить свет этим маленьким предметом. В темноте тканей блеснуло узкое лезвие. Он посмотрел на меня, мол, «ещё вопросы будут?». Я одобрительно кивнула. Где-то снова хрустнула ветка, и послышались быстрые шаги – уже подальше от дома.
– Я себе тоже что-нибудь возьму. Вы нож от лука куда положили?
– Приподними матрас со стороны подушки. Осторожно только, руку сразу не суй.
Я села подальше от края и завернула край матраса на себя – увидела маленький ножичек. Хорошо. Переложила его под подушку, обхватила рукоять и легла.
Мы оба молчали. Слушали волны, слушали сосны, слушали поднимающийся ветер, слушали, как сглатывает слюну и тревожно дышит каждый из нас. Сидели каждый на своём месте и не говорили ни слова. Ветер шваркнул по крыше – я вздрогнула.
Дядя Гена широко зевнул и повернулся лицом ко мне:
– Рассказать анекдот? Недавно в сканвордах видел.
Я кивнула – он тут же начал:
– Ночь. Раздаётся звонок в дверь. К двери подходит мужик, с любопытством открывает. А за дверью смерть с косой. Чёрная, в капюшоне и балахоне до пят. Правда, маленькая. Мужик в панике хватается за сердце, ахает. А смерть ему: «Да погоди ты ахать! Я не к тебе пришла – я к твоей канарейке.
Дядя Гена разразился смехом, а я сложила руки на груди и раздула ноздри в знак своего недовольства.
– Теперь тогда послушайте мой анекдот. Выходит из рюмочной алкаш. Опирается руками на стену и начинает блевать прямо на спящую под ногами маленькую собачку. Сделав своё дело, он вытирает рот рукавом и тут, заметив собачку, которая как раз отряхивалась от этой жижи, восклицает: «Ни хрена себе! Чего только не сожрёшь по пьяни!».
Я довольно щурилась.
Он смотрел на меня с улыбкой:
– Заслуженно. Один – один. Нормальная ты девка, Варь. Нормальная. Давай, ложись, я покараулю. Мне привычно ночью не спать.
Шестой день в хижине. Я проснулась от знакомого луча, проскочившего сквозь ставни в дверях домика – лупил мне прямо в глаз. Я слушала озеро и ждала, когда проснётся дядя Гена: он лежал на боку с ладонью под щекой и открытым ртом.
Надо было валить.
Я сидела на кровати, сверлила глазами плакат на противоположной стене «Товарищи! Советская земля отныне стала берегом Вселенной!». Ха, с плаката мне улыбался стильный голубоглазый мужчина со светлой копной волос и белоснежными зубами. Видимо, привет из 1961 года, когда в космосе появился человек, советский человек, и замаячило светлое будущее – великое. Вот оно. И вот он мой берег Вселенной. Приплыли.
Дядя Гена открыл глаза и сел.
– Ты чё стену сверлишь?
– Да плакат этот.
– И чего? – спросил он на зевке.
– Странно всё-таки его видеть в такой лачужке в карельском лесу. Тут тебе освоение космоса, технический прогресс, новая эра, великое будущее. Не вяжется с тем, что я вижу.
– А какое великое будущее без леса нашего? Без природы карельской, без берега чистого, озера, болот? Если ты мне сейчас про Европы и Америки станешь говорить, которые вперёд нашего ушли, так я тебе мигом дам по шее. Мне этих небоскрёбов и умных домов не надо. Вон чем тебе не небоскрёб и умный дом. Свежий воздух пропускает, здоровьем питает.
– А то, что живут в вашей Карелии бедно, спиваются, с ума сходят, – это тоже великое будущее? Я не докапываюсь, дядь Ген, я правда понять хочу: вы этот плакат повесили, чтобы что?
– Варька-а-а, я ж тебе рассказывал, как мы после войны жили. И бабка тебе писала в своей тетради. И посмотри, как сейчас деревня жирует. У каждого – свой дом и огород, и государство не претендует даже. Одежду шить не надо – купить можно и бабам платья с халатами, и нам рубахи да штаны. Продукты в магазин дважды в неделю привозят: хошь – пряники, хошь – новые батарейки в пульт, хошь – печень трески мурманской. Чем тебе не космос?
– Это предел мечтаний в вашей Вселенной?
– Но на то она и деревня, чтобы не вписываться в ваши городские пределы мечтаний. Сдалась тебе эта Вселенная. В своей бы жизни годам к семидесяти разобраться.
– И не помереть раньше времени.
Дядя Гена опустил голову. Тут же встал с пола, залил в себя полбанки питьевой воды, схватил со стола печенье, сигареты и пошёл к двери, шаркая в своих резиновых шлёпках.
– Так, ты точно в окно кого-то видела?
– Да. Лицо худое маленькое. Колька ваш.
– Пойду поищу. Может, есть всему этому нормальное объяснение. В туалет не хочешь?
– Нет пока.
– Вот и сиди тут. Если что, в ведро. Не вылазь на улицу, пока не приду. На замок закройся.
Он открыл дверь – ветер тут же отбросил её до упора, она чуть не слетела с петель. Погода портилась. Мне с кровати сразу открылась почти что Левитановская картина (а-ля «Над вечным покоем»): тёмное озеро, клубы туч, жадно пожирающих небо, и крохотный клочок земли.
Он вернулся за сигаретой, прикусил её и снова подошёл к двери:
– На берегу никого, тишина. Но ты всё равно лучше внутри сиди. Я пошёл. И закройся на замок, сказал же.
Он развернулся, не дожидаясь моей реакции. Я закрыла дверь и села к окну – глядела, как спина с понурой головой уходят в глубь леса.
Спина исчезла – я достала из коробки «Нокию». Пальцы гладили кнопки, вспоминая знакомые комбинации цифр. Я набрала домашний телефон Лизы. Трубку поднял её папа.
– Лизу, дайте мне Лизу. Она дома?
На другом конце раздалось глухое: «Ли-и-иза, те-е-ебя! Какая-то девчонка на проводе!». Раз, два, три, четыре, пять.
– Варя, скажи, что это ты? – Трубку взяла Лиза.
– Я. Слушай внимательно. Меня дядька Генка увёз к маяку – по озеру. Ты слышала про такое место? Тут где-то ещё монастырь, откуда моя бабушка родом. Нет, стоп. Не так. В тот день, когда я пропала… Блин, нет. Короче…
– Ну-ну-ну, куда погнала? Я уже поняла, что ты куда-то вляпалась. Тебе угрожает опасность, так?
– Думаю, да.
– Ты у какого-то маяка. По Онеге плыли, да?
– Да, дядя Гена увёз. Он вроде бы как спасал меня от Макса. И я сама напросилась к нему в лодку. Но я уже неделю тут. И он не даёт мне плыть обратно. Маяк красный такой, облезлый, нерабочий. Прям на границе леса и озера. А берег не как наш – каменистый.
– Погоди-ка, я читала про это место. Вспомнила! Где укрепления ещё, да?
– Да-да! Лиза, мои в городе. Папу гадюка жвакнула в ногу. Он на капельницах, бабушка с ним. Они думают, что я в бабкином доме с дядей Геной живу, за хозяйством слежу. Ха! А я здесь, он не везёт меня обратно, у него тут хижина. Но это не всё. Здесь же в лесу бегает Колька-вор. Мне кажется, убить меня хочет. Возможно, со спирта белку словил. В любом случае страшно: он записки пишет, жуткие. Макс тоже сюда лыжи навострил – видела его вчера у берега. И с ним тоже всё не слава богу. Лиз, меня забрать отсюда надо.
– Ты хочешь, чтобы я кому-то рассказала?
– Нет. Ты умеешь управлять лодкой?
– По озеру? Не, я не рискну. Прости, Варь, я сама боюсь. Ты знаешь, оно у нас коварное. И по карте я твой маяк ещё найду, но сообразить на воде, куда мне надо, – нет, это не ко мне. Да ещё и омуты эти онежские. Давай найду кого-нибудь, я не смогу сама, правда. У меня всегда освобождение от физры на воде было – слабая вестибулярка.
– У вас есть физра на воде?
– Ну да. Слушай, могу твоей бабушке позвонить, надо? Или кому? Одноклассникам-парням? Рыбакам?
– Нет. Фиг знает. А если я пешком? Это же полуостров. Как озеро окажется сзади, буду левее брать. Может, на дорогу выйду.
– Ага, в ту сторону как раз, говорят, медведи этим летом попёрли. Ползать от них по деревьям умеешь, если чё? Так вот, если чё, они тоже умеют.
– Не вариант, да?
– Не. Ты, поди, не слышала, что у нас тут после сестёр ещё две смерти были неподалёку. И точно не сами утопли. Всем по шестнадцать, как тебе, как мне. Молодые, красивые – ну это уже больше как про тебя, Варь. Так что, может, хорошо, что тебя увезли отсюда, пока папки рядом нет?
– Слушай, это либо Макс, либо Колька их топит.
– С чего взяла?
– На Кольку я сама грешу. А про то, что Макс с первыми девчонками катался на лодке в их последнюю ночь, так это дядя Гена сказал.
– А, ну если дядя Гена, тогда конечно. – Последнее слово она заметно растянула, будто усмехнулась.
– Да я тоже не особо доверяю. Не знаю. Ладно, про это пока забыли.
Я замолчала, поглядела на экран трубки: заряда было достаточно, связи – две чёрточки из четырёх, нормально.
– А как там у вас со змеями, Лиз?
– Да есть. Но все будто и попривыкли. Слушай, ты говоришь, Макса видела. А он ведь ко мне приходил. Когда убедился, что ничего про тебя не знаю, про Кольку у меня спрашивал. Ищет его, башку оторвать хочет, сказал. А я ему: «Становись в очередь». Может, связаны они? Может, вообще вместе всё это натворили?
– Может, и так.
– Может. Но у меня в запасе есть ещё другой сценарий. Помнишь, я тебе звонила на домашний? Ты сказала, что некогда, помнишь?
– Ну да. Зря я это.
– Короче, я рылась в газетах, искала для тебя подборку по паранормальностям. А нашла статью «Главные змееловы Онеги». И там фотка твоего дяди Гены с каким-то мальцом. Интервью там у него. Ну такое, советское-советское: если деревня в опасности, мы всегда готовы защищать дорогие нашему сердцу края. Тьфу!
– И чего? По-моему, я у него тоже такую вырезку видела в трофейной коробке.
– А того, что я про этих змееловов слышала от своей бабки, царство ей небесное. Она имён-то не называла. Говорила, что поклялась молчать. Мол, один из этих «спасителей» видел её (ещё юную совсем) за каким-то обрядом. То ли приворот на будущего мужа делала, то ли заговор на чьё-то здоровье. А скрывали ведь это всё, в тайне держали. Так вот змеелов никому про её обряд не рассказал. И бабка моя отплатила ему тем же. Имени его даже на старости лет не открыла. Сказала, что хорошо расправлялся со змеями, ловил на раз – находил в поленьях, сараях, кладовках, под лестницами. Не боялся, и не кусали они его. Ловил, да и в ведро их, гадюк. А потом из ведра выпускал. Знаешь, куда? В озеро. Или в устье. Развлекался он так: кричал «Змея в воде!» – а девчонки с визгами вылетали. Но один раз змея всё-таки жмакнула одну – спасти не смогли. Кто крайний? Ползучая гадина. Ну так в деревне решили. А вот бабка моя знала, кто действительно крайний. Да никому не сказала, потому что слово дала.
– И ты думаешь, что тот змеелов – мой дядька Генка?
– Других не знаю. Вон увидела в старой газете и рассказываю.
– Но, погоди, на нынешних «утопленницах» никаких следов укусов нет. Да и не верю я, что дядька Генка мог. Он миролюбивый. Вроде.
– Ну смотри сама. Ты вон пропала. Домой попасть не можешь из-за кого? Из-за него. Змею к твоему папке тоже он мог отправить. Может, ему надо было, чтобы твои из дома исчезли.
– Чего? Да ну.
Я выглянула в окошко: кроме сосен, мха и камней, ничего нового видно не было. Только темнело неприятно. Туча проглотила небо почти целиком.
– Варь, я не хочу теперь про тебя в новостях смотреть. А что, если твой дядя Гена всё-таки не за тебя? И возьмёт, и…
– Я что-нибудь придумаю. Да, точно. Давай так: если завтра к обеду не вернусь, не объявлюсь, бей тревогу. Папке своему скажи – пусть мужиков местных собирает и вызволяют меня отсюда. Ориентируй на маяк, дядю Гену, Кольку и Макса.
– Почему не сегодня?
– Погоду видела?
– А, это да. Штормовое предупреждение было. Сиди тогда где-нибудь до завтра, не высовывайся. Или план есть какой?
Я сбросила. Внутри поднялась волна злости. Лиза была не тем человеком, кто мог мне помочь, – не фиг распинаться и тратить заряд мобильника. Но она могла быть права: чёрт его пойми, этого дядю Гену. Я всё ещё не знала, зачем я здесь. И почему он так спокойно реагирует на Колькины письма. Он взрослый (ладно, старый), он мужчина, он бабушкин брат, мне – родственник. Но что, если псих? Что, если он не прав? Что, если он не знает, как мне лучше, и, как и папа, через меня просто хочет дать себе на что-то второй шанс?
Я приоткрыла дверное окошко. Там было серо, мрачно, грузно. В голове заиграл минорный «Романс» Свиридова (ми – ля – си – соль#, ми – си – до – ля). Ох, сейчас бы сесть перед инструментом, погладить ладонями ноты на пюпитре, расправить плечи и нажать на гладкие клавиши, а не это всё. Пора мне, вот теперь точно пора.
Я пошла собирать вещи: ложку свою заострённую, как талисман – в сумку, фотоаппарат – в сумку, обе записки – в сумку. Достала из-под подушки бабушкину тетрадь, открыла в конце – я так её и не дочитала. Решила просто глянуть, на каком моменте она закончила писать. Детство или уже взрослая жизнь, деревня или город, радость или отчаяние.
На странице ближе к концу взгляд зацепился за строки:
1991 год. Путч, страна развалилась. Мой брак с твоим дедом несколько лет как тоже. Теперь во время отпуска я каждый раз ехала только в деревню, одна, к маме. Уже не в Ешлозеро – сюда, на берег Онеги, куда и ты наведываешься раз в год. Тоже ведь по-своему любишь это место. А как не любить? Я для себя тогда решила: вернусь насовсем. Устала я: от города устала за тридцать лет, от работы в городской школе устала, лечить спину и кашель устала, от людей устала, которым дела ни до чего нет. Взяла двух котят (пекарню по соседству с мамкиным домом закрыли, и все местные крысы разбежались по близлежащим домам – не дело это) и вернулась на свою землю.
А дальше умерла мама. Начались вооружённые конфликты в дорогой сердцу Югославии. В нашей стране грохнул кризис. У домика нашего в деревне ураганом крышу унесло. У меня могло бы тоже. Но, знаешь, я всегда выбираю жизнь. В ней много черни, в ней были и будут страшные войны – между государствами, между соседями по лестничной клетке, между своими желаниями и страхами. Но я выбираю жить и радоваться. Каждый день. Даже когда больно, страшно и горько. Никогда обстоятельства не станут выше моего желания жить, никогда не назовут меня несчастным человеком, Варя. Говорили у нас: Ozavale mehele kukoi-ki munib – счастливому человеку и петух яйца несёт. Хотелось бы верить, что про меня.
И пожалуй, если нужен в конце какой-то главный итог, то пусть будет это: распоряжаться своей жизнью и своими мыслями – в этом главная человеческая сила. Справишься – никто и ничто тебя не одолеет, весь мир будет помогать тебе со злом справляться. Живи и радуйся, Варя. Живи и радуйся. Вопреки и назло.
Я мысленно поблагодарила бабушку за эти строки, улыбнулась и расправилась в плечах. Вот только странно было: следом за этими (финальными) строками, после пропуска примерно в три пальца снова шёл текст. Написан был очень коряво, размашисто – видно, бабушка писала быстро.
За пару дней до твоего приезда мне вот что приснилось. Ты читала эту тетрадь. Причём читала под маяком – в нашем гиблом месте. Ты была не взрослой, не маленькой, не старой – вот такой, как сейчас, только в Генкином жёлтом свитере. А рядом с тобой стояла моя мамочка-покойница, поглядывала в твою сторону. Сон этот приснился мне с пятницы на субботу. Ох, и всполошил он меня. Авой-вой, Варя!
Я запереживала, вызвала Генку. Спросила, не снилось ли ему чего такое: у нас с ним в этом смысле связь, он тоже часто говорящие сны видит.
Сказал, такое не снилось. Но сознался мне, чертяга, что до сих пор бывает в тех местах под маяком. Сознался, что домишко себе там построил и, бывает, уплывает туда спать да просто о жизни думать. Сказал, что комары и мошки там исчезли, птицы улетели, змеи уползли. Сказал, что и того хуже горе будет – чувствует он. Думает, что лесу жертва нужна – мол, примет её лес и только тогда успокоится. Думает, что без жертвы зло пойдёт и на другие деревни. Думает, жизнь будет уходить с этих мест. Говорит, что выход лишь один: откупиться от леса.
Я, конечно, обалдела с этих слов. Какой откуп? Какая жертва? Сжечь там надо всё. Сжечь всё к чёртовой матери. Чтобы и деревья, и землю, и укрепления – всё огнём опалило. Про встречу со стариком Онни ему напомнила: говорил же он нам, что место проклято, что земля там сгореть должна.
Генка только отмахнулся. Сказал, не отдаст он огню свой клочок земли. Но поклялся (моим здоровьем поклялся), что тебя не тронет. Сказал, что и в мыслях не было, пока про сон мой не услышал. Обещал: пока кто-то сам не станет к нему в лодку проситься, пока не поплывёт туда по собственной воле, поклялся: глупости он делать не будет, грех на душу не возьмёт.
Варька, он мужик добрый, совестливый. Но чёрт его знает. Слово не сдержит, будет предлагать сесть к нему в лодку – не садись. Богом молю, не садись. Ты вместе с моей мамой-покойницей во сне была – дурной это знак, Варь. И не серчай, что не сказала тебе сразу всё как есть, – ты бы решила, что я рехнулась. А если бы я тетрадь прямо в руки передала, ты б её в рюкзак забросила и забыла. Вот и пришлось на уловки идти, запрет поставить: не открывать до восемнадцати лет. Сработало? Знаю, что сработало. Знаю, только после всех моих историй в тетради есть вероятность, что ты примешь это всё на веру. Услышишь меня, что-то про жизнь поймёшь.
Местный лес – место непредсказуемое. Там и война шла, и заключённых расстреливали, и деревенские ведьмы ритуалы в банях проводили (а то и не в банях, а в самих укреплениях), и утопленников сколько было, и удавленников. Лес всё в себя впитал – добром давно уже не отплачивает.
И не смей над этим смеяться. Не пригодится – и слава богу. Живи и радуйся.
Сука! Как так?
Ну дядь Генка! Ну бабуля! Это ж надо было завернуть. Ну и я – сама же попалась, сама в лодку попросилась. А какова вероятность была? Никакой. Я затараторила:
– Два-четыре-семь… Девятый день в Карелии, а держусь, смотри-ка. Спасибо, ба, вовремя ты, конечно! Спасибо, хотя бы тетрадь оставила на видном месте.
Злость накрывала. Я взяла ручку и написала следом:
Привет тебе от Вари! Пишу из домика под маяком. Спешу поделиться: болото меня не убило. Макс пока тоже. И озеро. Твой брат держится – думаю, хотел бы, давно меня прикончил. Но кажется, за мной охотится кто-то другой. Найдёшь тетрадь, а меня нет – что ж, значит, шалость удалась. Интригу портить не буду – беру пример с тебя. Как я узнала, так и ты всё узнаешь – вовремя.
Перевернула страницу, чтобы добавить «P. S.», – увидела на следующем листе приписку.
Помню, лето было жуткое. Урожай плохой в колхозе, дождя мало – смертей много. Все озлобились. И местные, и вербованные, и политзаключённые. Грабежи пошли ночные. Драки между рабочими шли насмерть, если кому-то больше хлеба выделяли.
И вот после очередных похорон (сосед тогда отмучился) мама нас за черникой увела. А как собрали ведро, разожгла костёр у оврага и проговорила девять раз: “Встань вкруг меня стена из огня, от земли до небес, встань огненный лес. Кто со злом пришёл, кто мимо прошёл, кто прилетел, кто на плечо сел – гори, кипи, пропади, пути назад не найди. Да будет так“. Огонь у нас всегда считался самой мощной из стихий. Всё, что сказано на огне, Варь, имеет огромную силу. Так бабки говорили: черти способны всю землю обыскать ради добычи, все озёра и реки, болота, но совладать с огнём им не под силу. Надеюсь, никогда тебе не пригодится.
Я вырвала этот лист и положила себе в карман. Лист с откровением про сон, дядю Гену и жертву для леса тоже вырвала, положила на стол. Куда? Куда его деть? Что придумать? К двери прибить, чтобы дядя Гена сразу увидел, как вернётся? Не то.
Осмотрелась и увидела на дверном крючке пояс – подобие кобуры с самодельным ножом в кожаных ножнах. Дядька Генка обычно с ним ходил по лесу. Странно: ушёл искать психа-Кольку без этого пояса. Может, хоть какой другой нож прихватил? Я села на одежду, на которой спал дядя Гена и тихонько пошарила руками. Ножичек, который он показывал мне ночью, тоже был здесь. Что ж, сам дурак, виноват.
Я схватила пояс со стены и вытащила оттуда нож с тёмным лезвием и большой рукоятью, перевязанной чёрным кожаным шнурком. Положила перед собой. Снова пробежалась глазами по стенам и углам. У двери стоял, прижавшись к стене, топор – то, что нужно. Я открыла дверь хижины и быстро вылетела к большому камню в паре метров от входа. Положила на него нож и долбанула по лезвию топором что было сил. Вышло криво. Нож отскочил, ручка треснула – лезвие, стиснутое в деревяшке, зашаталось. Я долбанула ещё раз и рывком разъединила лезвие и рукоятку ножа. Подпрыгивая, я залетела в домик и снова закрылась. Спрятала лезвие ножа в ящик стола, а в ножны пояса вложила скомканный лист из бабушкиной тетради (про сон, меня, дядю Гену, маяк, хижину и откуп лесу). Треснутую рукоятку – обратно, так же вертикально, и пристегнула на заклёпку. Выглядело, как будто нож всё ещё был там, в ножнах, только просел чуть ниже.
Я взяла топор и положила его на полку над входом – так, чтобы сразу не попался на глаза. Ножичек под курткой переложила под ведро. Теперь только я знала, где лежало всё самое острое, – решила, что так у меня будет хоть какое-то преимущество.
По небу проколотил раскат грома. Долгий, хрустящий, будто перебегающий от одной крайней точки горизонта к другой.
Что дальше?
Я в лесу. Мне нужна была помощь. Была не была, я выглянула в окно и, не заметив никого в гуще сосен, набрала знакомый номер.
– Макс?
– Кто это?
– Варя.
– О-го-го-го-го. Ну наконец-то, Варь. Где меня ждёшь?
– Макс, я всё про тебя поняла. Мне нужна твоя помощь.
– Ну конечно. Или как ты там говорила: «оф корс!». Только на этот раз давай без «я не такая, я дева святая». С тебя причитается.
– Мудак ты, Макс. Таких дров из-за тебя наломала. А может, и ещё наломаю. Ты можешь со мной нормально поговорить – как взрослый человек со взрослым человеком?
– Ага, точно. Как я, так сразу мудак. – Он немного помолчал и выпалил: – А ничё, что ты мне бедро проткнула?
– Ты меня чуть не изнасиловал!
– Я чё знал, что ты не за этим пришла?
– Чего?
– А чего? Кто ж знал-то?
– В смысле «кто ж знал»? К тебе чё, все девки только за этим таскаются?! Придурок!
– Ну да. – Он сказал это с такой очевидной интонацией, будто говорил, что вода в озере холодная, а ночи в Карелии летом светлые.
Я сглотнула слюну и изменила тон.
– Погоди, Макс, сейчас, пожалуйста, включи мозги, ладно. Ты со всеми девчонками спишь сразу после знакомства? Познакомились, телефонами обменялись – и сразу за дело?
– Ты как будто не знала?
– Макс, а девчонки, которые утонули недавно, тоже с тобой спали? У вас было что-то?
– Ну, было, да. Ты хочешь это обсудить?
Он приободрился. Я боялась спугнуть.
– Да, Максим, очень хочу. Только я не поняла, они обе с тобой?
– Ну смотри. Я не местный. Я красивый, неглупый, заметный парень. Как приехал – на меня сразу внимание со всех сторон. Сразу с Катькой Кугой познакомился. Из десятого класса, мисс местной школы, грудастая такая, знаешь её?
– Нет.
– Ну короче, мы с ней в тот же вечер в гараже у её папки спрятались. Потом ещё несколько раз. А потом она уехала – работу какую-то нашла в доме отдыха. А про меня хороший слушок по деревне пустила. Что со мной кувыркаться классно. Вот ажиотаж и пошёл. Одни, другие, третьи. Так и с сёстрами, царство им небесное, познакомились.
– Ажиотаж? Ты чё, печенька по акции?
– Ревнуешь?
– Понять не могу, что в этом такого. И чего, сёстры тоже клюнули на тебя, как на печеньку?
– Пошла ты, Варя. – Он засмеялся. – Смотри, как было: я стоял у универмага, ждал Ромку. Ну ты помнишь его – я на озеро с ним приходил. А две сестрицы подошли, улыбнулись, спросили: «Ты Макс?» Говорю: «Ну я, а чё?» А они мне: «Слышали слушок про тебя интересный. Помощь нам нужна. Мы последние в компании остались, у кого ещё мужчины не было, – нас из-за этого никто всерьёз не воспринимает, подкалывают постоянно». Ну мы с моим Романом Аркадьевичем и подсобили.
– Врёшь! Херня всё это! Кому какое дело, кто девственник, кто нет. Низость какая – ещё и просить.
– Ты городская, отличница. Да ещё и пианистка, говорила. Сто пудов, росла на романах про чистую недоступную любовь. Таких, где главная кульминация – это дотронуться до Её пальцев, – на этом месте Макс изменил интонацию на театральную (с издёвкой), – или едва коснуться Его губ. Так? А тут деревня. Здесь нет этих тонкостей. Вот ты в клубе местном была? Видела, что происходит?
– Ну была, на рояле там играла.
– Там как дискотека, так очередь занимают, чтобы потрахаться под этим самым роялем. Пока проверяющие стоят на танцполе и якобы держат всё под контролем, парочки по очереди ныряют на второй этаж. И забираются под рояль в актовом зале. Он же стоит ровно на том месте, где раньше алтарь был, во времена церкви. Считай, святое место, место силы. Плотские утехи на высоких вибрациях. Или как там городские говорят?
– Прям под этим роялем, серьёзно?
– Я как приехал в вашу деревню, мне сразу сказали: девки тут не выделываются, рады-радёхоньки, когда их выбирают. Раз, и ты не просто девчонка – ты в избранных. В авторитетах. А уж тем более если под роялем лежала, раздвинув ноги. И у парней та же тема: знают, что космонавтами не стать, в город в институт только по льготе пробиться, если по национальности вепс. Вот и мечтают плоско: побольше девок окучить, побольше пива суметь зараз выхлебать да из драк местных живыми выйти. Я понять не могу, с чего ты бесишься: зависть или чё там у тебя? Секс грязен, любовь чиста? Не по вашу это душу, да, мадам?
– Погоди. Так что с девчонками? Вы с ними под роялем, или в лодке, или где?
– В какой лодке? Мы с ними в баню Ромкину ходили. У него родители в город умотали, а мы туда. Голые, все вчетвером завалились. Болтали сначала, рассматривали друг друга в тенях этой баньки. Шутили, у кого где родинки, да про всякое неприличное. И к делу приступили – осторожно, с толком. Все довольны остались.
– И?
– Чего? Весёлые, энергичные девчонки. Были. Жаль, конечно.
Порыв ветра ударил в стену и пробился в одну из щелей – по ногам прошёл холод. Вдалеке громыхнуло. Я выглянула в маленькое окошко в домике – всё ещё никого. Голова загудела – я запуталась.
– Макс, мне сказали, что это ты их утопил. Увёз на лодке от компании на берегу. И утопил. – Я говорила шёпотом.
– Чего?! Кто такое сказал? Я в ту ночь на озере, конечно, был, но я один на лодке катался. У Кольки, алкаша вашего местного, лодку выпросил за бутылку и плавал до утра. Не спалось. А девчонки – так я бы с ними с радостью ещё зажёг. Говорю же, хорошие девки.
– Фу, блин, Макс. Так ты их не видел в ту ночь?
– Компанию какую-то видел вдалеке. Не знаю, они не они. Но я потом за поворот уплыл, и всё.
– Макс, а кто их тогда утопил?
– А я откуда знаю. Ты чё реально поверила, что я?
Нет. Я жутко злилась, но не верила.
– Максим.
– Варвара.
А, была не была.
– Сможешь достать лодку?
– Продолжай.
– Сегодня. Прямо сейчас тебе надо плыть к полуострову с маяком, в стороне Ешлозера. Ты знаешь, где это. Я видела тебя совсем рядом. Только подплыви не прямо к маяку. А там, знаешь, где самый край полуострова. Где песчаный берег. Вот туда. Прямо за поворотом, если от маяка смотреть. И не высовывайся дальше. И я…
– Ты что-то про Кольку-алкаша знаешь? – перебил он.
– Максим, меня забрать оттуда надо и отвезти в деревню. Быстро, незаметно, бесшумно.
– А Колька всё-таки там?
– Не тупи, пожалуйста. Тебе-то чего от Кольки надо?
– Мне рыбак один подсказал, что Колька в той стороне прячет всё, что своровал. Мол, никого здесь больше не бывает, место проклятое, военное, кровавое (только таким, как он, тут и место). А этот паршивец у одной хорошей бабки золото украл. Серьги, кольца, браслеты. В дом залез, пока она на грядках работала, – прям при ней почти, совсем оборзел. Увижу – убью. Я с этой бабкой сдружился больно: она меня пирожками, калитками балует день да через день. Пожить у неё в пристрое разрешила.
– А у тебя в деревне, что ли, нет больше никого?
– Не, приютский я. Корни у меня с этих мест – вот и решил приехать, осмотреться. Да и дальше жизнь свою строить.
– Ладно, Макс, давай так: увезёшь меня – найду серёжки и кольца. Вернём твоей бабке.
– Мало такого откупа. Может, дашь?
– Дурак, что ли? Макс, мне помощь нужна. Правда, нужна.
– А чего сама не поплывёшь?
– Дорогу не запомнила. Омутов боюсь. Ты-то знаешь, где эти водовороты?
– Знаю, рыбак рассказал. Так ты мне дашь? Только, чур, в этот раз без палок в бедре, ладно? До сих пор поднывает.
Я опустила трубку. Выругалась. Снова поднесла трубку к уху, не зная, что ответить.
– Ладно, может, я и правда мудак, – сказал он спокойно. – Прости.
– Нет, не прощу. Насрёт тебе чайка на голову – знай, это от меня приветик.
– Варь, ты же понимаешь, что плыть за тобой сегодня – это безумие. Ты видела, какой там ветер? Меня перевернёт с моей надувной лодкой. Я живым не доплыву. Может, завтра, а?
– Могу не дожить.
– Сильно вляпалась?
– Ага.
– Ну ладно тогда, поплыли. С тебя бабкино золото и Колькина шкура. Ща поем и погнал на озеро, получается.
– Спасибо, Макс. Сколько тебе плыть по времени?
– Спасибо на хлеб не… Ладно, доплыву живым – разберёмся. Будь готова часа через два. Нет – так плыви сама, не ссы. Если уж всё равно уверена, что помрёшь. Зато красиво – свободной. Русалкой, поди, ещё обернёшься.
Дурак. Я убрала телефон в коробку и вышла на улицу посмотреть, что с погодой. Ветер тут же разметал мои волосы. Я кое-как их собрала и запихала под горловину свитера. Села на камень, опустила голову в руки и, как только гром стал раскручивать новый гулкий раскат, заорала что есть силы:
– А-а-а-а-а-а, домо-о-о-ой!
– Смотри, сколько золота нашёл! – Из леса вышел дядя Гена. Достал большой целлофановый пакет, перевязанный внизу так, чтобы тот превратился в маленький кулёчек с богатством. Дядя Гена схватил палочку с земли, поддел узел и развернул передо мной свою находку. Внутри были золотые серёжки с камнями, три кольца и пара увесистых браслетов.
– Это Колька спрятал?
– Ну видимо. Я у укреплений нашёл, под камнем. Видно, он правда приходил – вот и оставил. Чё будем делать с этим?
– Вернём, я знаю, чьё это. Вернём, как домой вернёмся. Окей?
– Ладно, бог с тобой. Вернём, коли распогодится. Завтра или когда там шторм утихнет. Я тебе здесь всё показал, лес тебя увидел. На этом и закончим.
– Вы о чём?
– Мысли вслух. К двадцать первому числу всё равно хотел вернуться – там наши с голландцами будут играть. Четвертьфинал чемпионата Европы. Шансов мало, но уж больно охота посмотреть, будут наши бороться за победу или, как в прошлые года, посдыхают все раньше времени. Тебе как футбол? Следила хоть сколько?
– Нет.
– А чего так? Не патриотка?
Я отмахнулась и отвернулась в сторону – против ветра, чтобы поправить волосы и снова запихать все пряди в горловину свитера. Какой к чёрту футбол?
– Ладно, Варька, не патриотка, так не патриотка. Ещё смотри-ка, чё нашёл. Фотоаппарат вроде, не ошибся? – Он протянул мне руку с чем-то грязным. – Чё сморщилась? Я в укреплениях нашёл. Хотел к черепам подобраться, которых ты показывала на экране, посмотреть поближе. А никак – лом нужен, топор хотя бы. Проверял все щели на предмет потайного прохода, а нашёл вот такую игрушку по твою душу. Поди, со Второй мировой здесь и лежит. Или с каких ещё времён. Я слышал, что нижегородские поисковики в Лоухском районе тоже находили старый финский фотоаппарат. И проявить смогли. Забирай – чёрт его знает, какие там богатства спрятаны. Даже если толку от него нет и внутри всё сгнило – на память будет.
Что-то чёрное, выглядевшее как заржавевшая закоптелая мыльница, легло в ладонь. В другую он всунул мне кулёк с золотыми серёжками и кольцами.
– Доверяю это тебе, Варька.
Я изобразила улыбку. А про себя проговорила: «А я вам – нет. Никакого завтра у меня здесь не будет. Если всё пойдёт по вашему плану, не будет».
– А ты чё вышла-то? Иди спрячь куда-нибудь да сиди, жди меня в доме, а я пойду ещё поищу этого архаровца.
– Странно, да? Куда он мог деться ночью с этих мест?
– Да он хорошо этот берег знает. Может, лучше моего. В канаве какой-нибудь схоронился, как чёрт. Поди сыщи.
– То есть всё-таки чёрт?
– Всё-таки.
– А вы?
– Дурацкий вопрос. Всё ещё не поняла, не видишь? – Он улыбнулся, прищурился и затянул чуть медленнее: – Не-е-е, всё ты знаешь, всё ты видишь. Не такая ты и пустоголовая. Сиди давай тихо, ладно? Песни там свои не пой, лес не нервируй.
– Хорошо, не буду. Дядь Ген, вы свой пояс забыли – на двери там висит. Вдруг ваш друг и правда чёрт. А вы без оружия ходите.
Дядя Гена взял меня за руку и завёл в хижину, надел на себя пояс, в который я вложила записку, указал мне на ключ и вышел.
Оставаться в хижине я не собиралась. Не собиралась ждать и вздрагивать на каждый звук. Я собрала вещи: бабушкину тетрадку, свой фотоаппарат, что-то ржавое, что дядя Гена тоже назвал фотоаппаратом, кулёк с золотом, свисток, крохотный ножичек и свою заострённую ложку. Нашла в сундуке что-то похожее на дождевик и тоже сунула его к себе. В небе гремело-грохотало так, будто по кровельному ребристому железу тащили холодильник. Пробежалась взглядом по полкам, тумбам и углам. Залезла на кровать и вытащила из-под потолка одну сухую веточку можжевельника – сунула её в карман под замок (пусть будет – вдруг и правда она могла бы помочь от местной нечисти).
Я быстро пробежалась по ящикам – на глаза попала упаковка с кофе. Уходить на берег к Максу было ещё рано, так что я вышла и кое-как развела костёр в паре шагов от хижины. Ветер то наступал со всех сторон, то сносил меня с ног, ударяя в левый бок и разнося приготовленные щепки и кору. Наконец получилось. Я тут же сбегала за кружкой, налила воды, добавила кофе и вылетела обратно. Костерок прыгал, нагибался, прижимался к земле, снова прыгал вверх. Я подвинула к нему кружку с напитком и встала. Похлопала себя по карманам, вспоминая, куда запихала бабушкину записку из тетради, – один из карманов слегка прохрустел. Я посмотрела по сторонам: на лес, за первый ряд сосен, на озеро, на маяк. Никого не было – я раскрыла бумажку и зачитала вслух:
– Встань вкруг меня стена из огня, от земли до небес, встань огненный лес. Кто со злом пришёл, кто мимо прошёл, кто прилетел, кто на плечо сел – гори, кипи, пропади, пути назад не найди! Да будет так.
Я быстро тараторила, стараясь чётко проговорить каждое слово, – все девять раз, как наставляла бабушка. Ветер швырял пламя, но тушить не смел – огонь разгорался всё сильней, кофе выкипал из нержавейки. На девятом «Да будет так!» в огне раздался треск, будто что-то лопнуло, – вверх взлетели тысячи искр, ветер тут же их подхватил и унёс к озеру. Под джинсами, свитером и рубахой поднялись пузырьки-мурашки.
Я села на корточки, схватила с земли веточку, которую ветер чуть раньше выбросил из костра, и вытащила кружку за ручку. Оставался час до побега. Вытянув рукава, я поднесла кружку к губам и села смотреть на озеро. Серое, с медным отливом, будто пыльное. Неспешно и легко покачиваясь вдалеке, у берега оно лихо ударяло о камни – так что крупные тяжёлые капли залетали в лес. Место вчерашнего костра (чуть ближе к воде) покрывалось бело-жёлтой пеной раз в пару минут.
Зачем дяде Гене это место? Всё здесь наперекосяк.
Кучевые тучи опускались всё ниже и, казалось, почти касались озера. Ветер усилился. Волны на озере тоже. Я переживала за Макса и его лодку. Вспоминала слова дяди Гены про то, как опасна гроза на озере: не дай бог, шибанёт в воду (или в макушку) – никакого шанса выжить. А здесь, на берегу? Был ли этот шанс?
Я решила потихоньку идти к обозначенному месту – ждать Макса там. Дяди Гены не было. Я еле выдержала ещё минут десять и пошла. Там же я оставила лодку днём раньше, а это удваивало шансы на побег: кое-как, но в лодке я держаться уже научилась, грести тоже.
Я пошла той же тропинкой, что бежала вчера. Перепрыгнув по камням речку и обойдя все овраги, я вдруг услышала голос дяди Гены. Хорошо: теперь я точно знала, где он, и могла безопасно его обойти. Вдалеке раздалось громкое «Да что ты!» – он был не один. С неба тут же бахнул грохот – я замедлилась. За строем зелёных сосен никого не было видно – я пошла ещё тише и осторожней, вертя головой во все стороны, чтобы случайно не наткнуться на ветку или болото и не выдать себя хрустом или шлепком в жижу. Я сняла свой яркий свитер, положила его на камень и пошла в сторону озера, надеясь, что никто меня не заметит, и я пройду мимо.
Мне оставалось метров тридцать до берега, когда я поняла, что это всё. За крайним рядом деревьев на поваленной сосне сидели спиной к спине дядя Гена и Колька – два тощих старика, только один совсем уж маленький, словно школьник. Сидели прямо у выхода на берег. Это сильно всё усложняло. Почему именно здесь? Я остановилась за толстой махровой сосной, решив выжидать. Выставила правое ухо.
Слышно было плохо, но я чётко улавливала слова «идиот» и «дурак». Я выглянула на секунду: глаза у дяди Гены были широко-широко раскрыты в мою сторону (как у совы), но смотрел он мимо. Я снова спряталась. Периодически он хрипло кричал что-то несвязное. Ещё раскат – я быстро опустилась на колени, тихонько подползла почти впритык и остановилась за большим чёрным камнем.
– Ты меня, как мужик мужика, пойми!
Дядя Гена ляпнул что-то то ли по-вепсски, то ли по-фински и горько сплюнул.
– Коль, давай по-нормальному. Как всё произошло?
– А чего? Оно же случайно. Я ведь просто смотрел, как девки бабы Маши плещутся. А как не смотреть? Сначала по колени зашли, а там, видимо, одежду решили поберечь, так и разделись. Только три верёвочки да четыре узелка на каждой осталось. Полезли ближе к устью – в сторону омута, а мне уже всё, себя не выдать. Я и сидел себе на брёвнышке, молчал. Раз – одну повело. Глаза потерянные, руки куда попало шлёпают. Два – вторая к ней, спасать полезла. Такие хрупкие, словно веточки в воде вертелись. То под воду, то над водой. То схватит она её, то саму её уводит. Меньше минуты они там что-то вошкались в воде, и всё. Головы откинуты назад, рот у обеих хлюпает, звука громкого издать не может, руки бьют по воде – ну ты знаешь, тонут они все одинаково, будто балуются. Один раз только с той, у которой волосы подлиньше, я глазами встретился. Такая в них блеснула надежда. А я чё? Я смотрел. Посмотрел, как под воду ушли, да и в гараж шагнул: спать. Тупые бабы – вот где их место. А не хвостом вертеть перед парнями, верёвочки свои показывать да детей потом бездумно рожать. Красивые, хрупкие, но сколь тупые они в этом возрасте, скажи!
– А компания на берегу?
– Чего? Эти оболтусы пили как не в себя. Через час или два только увидели, что девчонок нет. А уже опосля поняли, что всё, утопли. Я от визгов-то и проснулся.
– Утопли, говоришь?!
– Ну они так решили. И кто я такой, чтобы спорить. Они озеро винили, себя винили, что недоглядели. Скукота. Сейчас-то, когда я слушок про курчавого пустил, хоть поинтересней стало.
– Слушок? Но ты же видел, как они тонут, Коль. Ты же знал, как их спасти. Мог на помощь позвать, уж если самому было лень. Это же девочки, Колька, девочки молодые.
– Ой, никакие они не девочки, знаешь ли.
– Дурак! А за рекой девчонка утонула – не знаешь чего?
– Как это не знаю? – Колька заржал.
– Ты?!
– Ага.
– Просто так? Снова посмотреть захотелось?
– Не. Она под горячую руку попалась.
– Вот так горячая рука, Коль!
– А чего? Как-то у меня всё надломилось после этих девок бабы Маши. Ёкнуло, взбудоражило меня. Как там: рубикон пройдён, назад к воровской жизни дорогу я не нашёл. Рассказать тебе, как дело было?
– Да уж, изволь.
– Вот. Интересно же, да? Я на лодке плыл – у меня за рекой баба была, вот я к ней и навострил свои, ну, эти, понимаешь. А там девчонка у берега плескалась. Одна. Я сначала-то не хотел ничего такого, просто грёб. Торопился к своей. Баба моя мне и баньку подготовила, и стопочку уже поставила, и всем телом своим пышным меня ждала. А я… Спросил только у той девчонки: «Как водичка, красавица?» А она мне: «Ты старый хрен, такой-растакой, клеиться, что ли, ко мне надумал? Посмотри на себя, а уж потом рот открывай!» Грубо, Генка, скажи? Я ведь и так про себя, старого хрена, всё знаю. И что-то не вытерпел. Прыгнул к ней из лодки, схватил за ноги и потащил вниз – ко дну. А она что-то подёргалась, кусаться пыталась – только кислород перевела. И всё, кончилась. Знаешь, такая она красивая была в воде. Не то что моя мать, когда её в озере нашли. Никакой этой зелёной опухлости, никаких тебе пиявок, да и глаза на месте – хоть картину с неё пиши. Посмертно, конечно, раз язык свой поганый держать за зубами не умеет.
Раздался гром. Долгий, раскатистый – будто урчало в желудке у неба-великана. Я ждала реакции дяди Гены, даже со своего места слышала, как тяжело он дышал. Громыхнуло поглуше. До озера оставалось всего ничего, лес был уже совсем прозрачный. Сине-серая полоса воды была уже вон – перед глазами. Глянув туда, я увидела громадную молнию. Чёрт, хоть бы Макс был уже где-то на подходе.
– Ещё одна девчонка – тоже ты?
– За Рыбрекой? Я. С ней вот как интересно вышло…
– Да что за «запой» у тебя, Коль?! Нельзя же так.
– Точно, запой. Предсмертный, думаю. – Колька заржал.
Я пыталась разглядеть выражение лица дяди Гены, но не понимала: он за него или против. Дядя Гена вытащил сигарету и жадно закурил. Докурив, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Молчал. Молчал. Ещё молчал.
– Четыре девчонки. И двоих – своими руками. Колька-Колька. Это никуда не годится. Дурак ты, ой дурак. И ещё сюда таскаешься – меня, гад, подставляешь. Зачем к хижине приходил? Письмо своё тупое оставил. Тебе валить надо. Прознают, Коль.
– Слушай, получилось как получилось. Не планировал я. Я ведь после того, как за баб-Машиными внучками подглядел, день походил, два походил, да и вот, письмо тебе оставил. В лицо сказать сразу не смог – хотел, чтобы ты сам всё понял, помог мне. Нашёл, запер, связал меня. Да что угодно. Я поначалу очень испугался, злился, в дом опять чужой залез – а всё без толку. Думал, ты узнаешь – выручишь своего Кольку. А ты меня на молодую девку променял. Даже на письмо не ответил. Пропал, и всё. – Колька растирал ладони, словно муха (то ли от холода, то ли от предвкушения). – Я к тебе шёл, Ген. В деревне тебя нигде не было – я приплыл сюда. – Он ненадолго замолк. – А увидел твою Варю. Она в озере волосы мыла. Голой спиной к лесу стояла. Наклонялась, мылилась, дёргалась от холода – красивая такая.
Гром. Резкий, такой громкий, будто кто-то сверху бросил шкаф на невидимую крышу. Я выглянула из-за камня чуть сильней. Дядя Гена вскочил с поваленного дерева – Колька тоже. Стояли как два быка. Старых, тощих, но диких. Смотрели друг на друга: один сверху, другой снизу, плечи у обоих поднимались и опускались, руки напряглись.
– Продолжай, Коль.
– А что? Стоял, любовался. Решил, что к чёрту эти разговоры – хочу её. Хочу её себе. Хочу с ней в воду. Хочу напасть – да так, чтобы всё её тельце промять, прощупать, чтобы брыкалась. Красивая девка. А всё одно: изнасилуют, принесёт в подоле. У них у красивых, глупых и неприспособленных одна судьба. А так, утоплю – и меньше зла в этом мире. Я такими мурашками покрылся, Ген, как подумал об этом. Решил отложить это дело – смаковать. Ещё полюбоваться. Вырастить в себе это на полную. Я ведь и ей записку оставил. Чтобы боялась, чтобы ждала. Она получила, не знаешь?
– Получила.
– Ага. То есть ты знал. Вот и вот. Ты же сам ждал, когда она здесь сдохнет, – чего на меня пялишься, как будто я один гад какой.
Дядя Гена отвернулся, будто искал чего-то. Молчал. Снова грохнуло.
– Продолжай.
– А чего? Вот я и ходил к вашему домику день да через день, любовался – лодку упёр у кого-то из приезжих: недотёпа – он на верёвку её привязал к колышку. А когда ты позвонил, Ген, когда сказал не тревожить и отбросить шутки, я так разозлился. Какие шутки? У меня это всё серьёзно. Вчера к ночи понял, что сил моих больше нет. Ночью и поплыл. Лодку так в озере и бросил, не привязал даже. Прибежал к вашему домику, заглянул – спите. Думал разбить стекло, а мне кто-то хрясь по шее. Пришёл в себя, подхожу к вашей двери, а мне снова хрясь. И что-то так жутко стало, так холодно, Ген. Бесы местные, что ли? Как раньше, помнишь? Вроде и Русальная неделя кончилась, а всё одно. Вот я и ушёл от вашей хижины – мою лодку унесло, сам виноват, наверняка её уже и в щепки разбило. Так я в твоей заночевал. Подумал, пережду, пока черти бесятся. И снова к ней попробую подобраться, к девке-то твоей.
– Ты сейчас к хижине моей собирался?
– Ну, к хижине.
– Сдурел совсем?
– Ген, ты не беснуйся. Я же знаю, что ты за меня. Ты ведь после того, как письмо моё получил, даже не пытался меня найти. Всё, ты свой выбор сделал. Давно сделал. Ещё тогда, когда детьми были, помнишь? Не сдал меня, когда я со змеюшками причуду придумал. Когда девка-то в озере померла. Мы заодно – против всех, помнишь? Кто, если не мы, научит этих бестолковых баб жизнь ценить? Ген, мы друзья до конца, так? Ты не бросишь меня, как мать, я знаю. И ты ведь тоже видишь, что наше место гибнет – жертву просит. – По голосу было слышно, что Колька говорит на улыбке, играется.
– Ты чего от меня хочешь?
– Ой, Генка, пусть она опять в озере помоется – попросишь её, ладно? Ой, не могу, как вспомню эту спинку, эти ямочки, эти все припухлости, где надо. Насмотрюсь сначала. Потом нащупаюсь. А потом уж…
Колька развёл дрожащие руки в стороны, а дядя Гена, выкрикнув что-то несвязное, ударил ему кулаком в челюсть – резко, снизу. Маленький Колька бахнулся на спину – дядя Гена повалился сверху и продолжил дубасить тощими длинными руками (будто просто воздух месил, не попадал почти). Гром гремел и взрывался. За ним следом, отставая лишь на секунду, появилась молния, окрасив светом тёмный лес. Вот и всё, гроза бушевала прямо над нами.
Колька извернулся и вдруг оказался сверху, на ногах, кровавой мордой в мою сторону. С ножичком в руках. Я ахнула. Дядя Гена неуклюже привстал, схватил за рукоять ножа в своём поясе – она легко вышла. Лезвия не было. Дядя Гена отбросил в сторону рукоять, быстро опустил глаза на пояс, прищурился. Колька тут же налетел, и они снова повалились на землю. Раздался резкий звучный вздох – у дяди Гены на боку проявилось тёмное пятно. Чёрт. Колька встал на ноги, держа в руке маленький нож. Дядя Гена попытался подняться следом – корчился и зажимал рану.
– Гена, вот зачем ты так? Тебе-то она здесь зачем? Это всего лишь девка. От неё толку – ноль. А мне знаешь сколько удовольствия? Дай посмотрю, что я наделал? Надо перевязать, Ген.
В голове бухало, в горле пересохло и стучало, руки ледяные. Я открыла свою сумку и быстро пошарила внутри трясущимися пальцами. Не отводя глаз с этих двоих, я достала свою острую ложку. Выскочила из-за камня и побежала во всю дурь на склонившегося над дядей Геной Кольку. Он был лёгкий-лёгкий – ноги у него сразу подкосились, от неожиданности он упал на землю.
Я слетела с него и распласталась рядом. Мелкий, но юркий, он тут же вскочил и засмеялся зло и гадко:
– Моя краса-а-авица! Ты уже тут! Пошли купаться!
Он – довольный, с растопыренными (как две ложки) глазами – стоял надо мной и вертел в руке маленький (уже мокрый от крови) ножик. Я тут же жахнула своей острой ложкой в его ногу – она вошла перпендикулярно, туго, противно, продырявив мышцы стопы. Он с ором отпрянул на сосну, выронив свой ножичек из рук. Прижался к стволу и улыбнулся. Раз – и он уже не реагировал на продырявленную ногу. Не сводил с меня глаз и смеялся:
– Кишка тонка.
Я схватила его ножичек и чуть подпрыгнула, чтобы снова бежать на него.
В эту же секунду дядя Гена, уже сидевший на земле, поймал меня за ногу – я упала.
– Почему?! Уберите руки! Он убийца!
– А ты нет!
С неба спустилась вспышка – от макушки до земли дерево за Колькой пронзил заряд. Всё вокруг охватил яркий резкий ослепляющий свет. Меня отбросило в сторону. Я больно упала боком на твёрдые шишки, дядя Гена ударился головой о поваленное дерево. Я лихорадочно стала себя осматривать и щупать: на месте ли ноги, руки – всё было цело. Секунда – и всё. Вспышка погасла. По стволу сосны сверху донизу шла почти прямая линия, оголившая ствол от коры, а кое-где и веток. Сосна дымилась. Её надломило примерно посередине – верхушка повисла на соседней сосне и едва пружинила о ветки. Гром громыхнул снова. Колька лежал всё так же, прижавшись к сосне, обездвиженный, замерший в улыбке. От улыбки по щекам расходились красные с синеватыми подтёками веточки-линии. Молния пробила и его тоже.
– Ко-о-оль, Ко-о-оля-я… – зашептал дядя Гена, всё так же сидя на земле и зажимая рану. Его красная шапка валялась в стороне – вся в песке и иголках, и без неё он снова был обычный скрюченный старик. Дождь едва капал – моя чёлка стала прилипать ко лбу, пряди длинных волос вылезли из-за шиворота, растрепались и уже прилипли к шее и щекам. Снова бабахнуло. Вспышка света упала в другой стороне леса. Дядя Гена дёрнулся и глухо прошептал:
– Неужто сейчас?
Вдалеке между сосен заблестело пламя – дерево загорелось.
– Чего они в лес-то бьют? – затараторила я, поднимаясь с земли. – Там же маяк стоит! Они ещё могут ударить?
– Я не знаю, я не молния.
– Там горит!
– Вижу.
– Это опасно?
– А чё нет-то? Торфяники, мох – сплошная пороховая бочка.
У дяди Гены забегали глаза. Он посмотрел на Кольку, затем на свою шапку и прошёл прямо по ней.
– Варь, пошли. Оставим его здесь. Пошли отсюда.
– Нет. В озеро.
– Чего?
– Кольку – в озеро!
– Зачем?
– По его вине четыре девчонки в озере утонули. Четыре молодые девчонки. Пускай у них будет возможность отыграться.
– Ты серьёзно? Ты веришь?
– Если есть хоть какой-то шанс, что ему воздастся по заслугам, то пусть. Он утопил их в Русальную неделю. Или как там по-вашему? И не нам теперь решать, что будет с его жалким тельцем и кто имеет на него право. Договорились? Переживёте?
Он молчал.
– Договорились?
– Да.
Он медленно, кряхтя и зажимая рану, подошёл к сосне, поднял валяющуюся рядом толстую ветку и отодвинул ей Кольку. Проверил пульс и безразлично кивнул в мою сторону. Тяжело выдохнул, закинул себе на плечо тонкое маленькое тельце и поплёлся на берег, еле переставляя ноги и снова прихлопнув ранение одной рукой. Мне открылась тонкая Колькина шея и локти – всё изрезанное подкожными сине-красными молниями. Кадр.
Дядя Гена зашёл по колено в воду и спустил тело на волны. Первая сильная волна тут же потащила Кольку за собой – на глубину. Минуты не прошло, как тела уже не было видно.
Дядя Гена молча вышел из воды, снял рубаху, промокнул рану и перевязал свой жилистый старый торс. Затем медленно наклонился, схватил с земли уголёк, отлетевший от сосны, спрятал в карман и зашагал через лес. Он ещё раз посмотрел в ту сторону, куда волна унесла Кольку, медленно моргнул, выдохнул и пошёл в сторону ручья, в сторону хижины, периодически хватаясь за место, перевязанное рубахой. Я глянула сквозь сосны на бушующее озеро – лодки с Максом там, конечно же, не было. Подняла жёлтый свитер, который оставила на камне, и снова надела в надежде хоть чуть-чуть согреться. Сжала кулаки и пошла за дядей Геной.
Дождь капал совсем слабо, но от влажного тяжёлого воздуха тяжёлым стало всё: свитер, волосы, джинсы, сумка. Было холодно и гадко.
Он свернул глубже в лес – несколько сосен в зелёной глубине горели. Дядя Гена не смотрел в ту сторону, а я не сводила с них взгляд и всё думала про дождь – ему бы самое то разразиться ливнем. Мы почти дошли до нашего берега, домика и маяка, как что-то рвануло.
Грохот. Дядя Гена, забыв про порез, налетел на меня и уронил на землю, бахнулся сверху. Я и пискнуть не успела. Он глухо завыл – видно, рана была гадкая: задел.
– Варь, не ушиб?
– Нет.
– Бегом в дом – собирай свои монатки. Всё, что нужное, важное, всё хватай.
Как обнесённая, я залетела в незакрытый домик. Осмотрелась по сторонам. Зачем мне сюда? Всё моё было собрано. Я обернулась: дядя Гена сидел на полу у входа и уже наливал спирт в кружку – будто стеклянные, глаза смотрели сквозь мои ноги, в стену. Какой спирт? Только этого не хватало, только не сейчас. Он даже не разбавил – сделал жадный глоток и раскрыл рот, хватаясь за воздух. Видно, от жжения перехватило дыхание.
Я слегка толкнула его в голое плечо, вышла, дождалась на берегу очередного раската грома (и вспышки следом) и полетела на маяк. Поднялась по скользким ступеням до середины и увидела: густые клубы дыма поднимались – там, где были укрепления. Точно, я не ошиблась. Дождь так и капал – еле-еле. Ветер нёс тёмные тучи в сторону, сосны качало, дым разносило по верхушкам.
Я побежала вниз.
– Дядя Гена, это, кажется, укрепления горят. Нет, не кажется, точно вам говорю. Там такие чёрные клубы дыма – взорвалось что-то.
– Хреново. – Он всё ещё смотрел сквозь меня, говорил отрешённо.
– Там могло что-то взорваться?
– Легко. Какая-нибудь завалявшаяся граната или типа того. Ещё финская или наша, с войны. – Голос звучал безразлично.
Он ещё раз налил себе в кружку и резко опрокинул – в глотку.
– Надо уплывать, дядь Ген.
– Давай, удачи. Всё собрала?
– Вместе уплывать, алё!
Меня колотило изнутри. Пожар – стихия дикая, быстрая, неукротимая. Проглотит, и всё. Я из книжек знала, что нет смерти больнее, чем от огня. Я от бабушки знала, что при «удачном» ветре пожар за час может с целой деревней разделаться. Надо уплывать, надо срочно в озеро. Хоть в лодке, хоть без неё.
Дядя Гена оценил мой вид с головы до ног и встал с земли.
– Варя, я желаю тебе удачи. Плыть во-о-он туда. – Он указал рукой направо. – Я что-то так наплавался, Варь, я так устал. Смерти видеть устал, старым и больным быть устал, вспоминать всё устал, Кольку вывозить устал, а сейчас устал от мысли, что Кольки у меня больше нет. Всё, не хочу. Лодку ты сама вчера прятала, так? Найдёшь, если не унесло.
– Но там лес горит. А если сюда доберётся? Вы чё, тоже помирать собрались?
– Есть такая народная мудрость: от тяжёлой жизни и камень трескается. Вот и я треснул. Или, знаешь, как этот маяк – сначала гореть огнём перестал, жизнь чужую освещать перестал, теперь уже и молниям не нужен, того гляди тресну пополам, и всё. Я мудак, Варя. Так мне и надо. – Он еле ворочал языком. – Ой, Варька, если бы ты только знала, зачем я тебя сюда притащил. Старый мудак. – Он растянул последние слова, словно заводил песню.
– Я знаю зачем.
Он сморщился и прижал ладонью место раны.
– А, чертовка! Получается, это ты мне нож обломила?
Я кивнула и указала пальцем на его кожаный пояс – он тут же полез в пустые ножны. Зашелестел бумагой (вырванным листом из тетради ба), пытаясь укрыть её от скудного дождя и развернуть непослушными пальцами. С минуту он молчал. Скомкал лист и сунул в карман.
– Интересная ты девка, Варя. И раз такое дело, должна понимать: если Кольке место на дне Онеги, мне самое то сгинуть здесь. Самому сгинуть. В том числе с вот этим вот на душе. – Он похлопал себя по карману с тетрадным листом.
Дядя Гена достал сигарету и поджёг, снова сев на пол хижины. Оставив её в зубах, он открыл один из ящиков, залез двумя руками, вынул сначала коробку, а затем, покопошась внутри, вытащил фотографию. Раньше я её не видела (или внимания не обратила). На ней были дядя Гена, его отец, Колька и Полинка – дяди-Генина жена.
– Я всё потерял. Всё. Из того, что мне было нужно, – всё. Вот сейчас этот полуостров догорит, и точно всё. С меня хватит.
Он говорил это не мне – мимо. Встал с пола, убрал фотографию в карман, подхватил с собой бутыль спирта. И вышел.
– Я на маяк. Только он у меня остался. И то – пока.
Я зажала рот – он улыбнулся, резко шагнул в мою сторону и свободной рукой убрал мою руку ото рта. Я заорала во всё горло. Я злилась.
– Ну, Варька, полно тебе, разберёшься как-нибудь – вон какая из тебя амазонка вышла. Никакой мужик теперь тебе не нужен, чтобы чего-то толковое в жизни суметь.
Он вздохнул и неряшливо меня приобнял – мокрый, костлявый, скользкий. Я кивнула, проскользив носом по его голой тощей груди, – он тут же отошёл на шаг назад. Я отвернулась: озеро ходило большими волнами, в воздухе пахло дождём, болотами и уже немного дымом.
– Видишь, какой я. Я не спаситель. Да и никто из мужиков на твоём пути не спаситель. Не рыцарь какой, не увезёт восвояси. Не сделает твою жизнь лучше. Никто. Ты никому не нужна по-настоящему, понятно? Разве что сама себе. Подумай. А дальше делай что считаешь нужным.
– Да поняла я, поняла уже.
– Ты «Одинца» ведь читала, Варь?
– Да.
– Хорошая книжка, скажи?
– Да, мне понравилась.
– Вот я тоже её люблю. Возьми мою себе – она старая, но старое, оно ж лучше. А мне дай уйти. Помнишь, как там лось ушёл от охотника – морем? Вот и я уйду. И на вон. – Он вынул из кармана уголёк. – Держи при себе. Молния в одну деревяшку дважды не бьёт.
Не дожидаясь моего ответа, он кое-как, держа в одной руке бутыль спирта, кряхтя и переваливаясь, поднялся на основание маяка. И зашагал наверх, едва придерживаясь за перила одной рукой – словно совсем равнодушен к высоте. Эквилибрист. Старый, тощий, раненый и потрёпанный жизнью.
Я побежала в дом за книжкой. Той самой, которую ещё пару дней назад было велено не трогать. Чёй-то он передумал? Я повертела её в руках – обложка была потрёпанная, выцветшая. Уголки расслоились. Я тихонько пролистала – страницы тоже были как труха. На обложке с внутренней стороны была блеклая подпись:
Мой сын, моя гордость. Желаю успехов во всех твоих делах.
Поздравляю с выпуском из техникума. Твой папа.
Я растерялась. Вот ведь как: не вышло ничего. Ни у отца, ни у сына. Сунула книжку в уже раздувшуюся от вещей сумку и вышла. Посмотрела вверх – дядя Гена перелез через заграждение и сидел на «балкончике» маяка, свесив ноги. Я достала фотоаппарат и приблизила: он курил. Как всегда картинно, втягивая внутрь тонкую кожу на щеках, – я сделала кадр. Плана не было. Ветер дул свирепый, озеро ходило ходуном. Я пошла туда, где оставила лодку. Как минимум надо было отплыть от берега – хоть немного, чтобы не сгореть или не угореть от дыма. А дальше – посмотрим.
Я шла по камням вдоль леса. Шаг внутрь – ветра было меньше, но дышать уже было сложнее. Камень за камнем, осторожно (почти все были скользкие, мокрые – то прятались под волной, то снова появлялись). Наконец я вышла на песчаный участок – в волнах, совсем недалеко, барахталась лодка Макса.
Он вертелся и изгибался, чтобы удержаться на плаву. Плыл ко мне спиной, вёсла то и дело подпрыгивали над водой вместе с волнами. Как он доплыл? Как он подойдёт к берегу? Чуть ближе вправо – камни, чуть ближе влево – камни.
Я достала свисток и дунула изо всех сил. Ещё. Ещё. Раза с пятого он наконец услышал, повернул голову в сторону берега. Я перекрестила руки над собой и закричала:
– Стой!
Он, качаясь, поднял над водой вёсла. Я подбежала к кустам, где днём раньше оставила лодку дяди Гены, – на месте. Решила, что, если выйду на воду ровно посередине двух булыжников, у меня будет чуть больше шансов не убиться. Решила плыть сама.
Лодка увязла в мокром песке и не поддавалась. Я – мокрая насквозь – упёрлась руками в кормовую часть и рывками смещала лодку в сторону озера. По сантиметру. «Холодно, сука! Больно! Зато я живая, живая, вот сейчас я точно живая! А-а-а-а!» С нечеловеческим рёвом я выпихнула лодку с берега в воду – волна тут же ударила и отбросила её назад. Я закинула сумку внутрь. Раз, два, три – немного отошла и с разбегу налетела на лодку, чтобы та проскочила первые волны. Получилось. Я завизжала от холода, пронзившего ступни, колени и позвоночник. Волны продолжали бить по дереву – я упиралась во все лопатки. Продвинув лодку между ближними к берегу камнями, я решила запрыгнуть внутрь. Перекинула правую ногу, но волна тут же сбила меня с обеих. Я толкнула лодку чуть дальше, снова перекинула ногу, а за ней плюхнулась в лодку вся – один в один как мешок картошки. Я тут же села и опустила вёсла в воду. Лодка поднималась, опускалась и шаталась на упругих волнах. Но вёсла поддались – я понемногу двигалась в сторону Макса. Пытаясь хоть как-то удержаться, подпрыгивая и отлетая от скамейки. Было страшно заходить на волну, страшно с неё спускаться – я покрикивала (для храбрости). В лодку попадала вода. Много воды. Я не сразу её заметила – ноги и без того были мокрые.
– Варь, ты чего задумала?! На двух лодках?! – Со второго раза я услышала, что он кричит.
– Нет. В моей вода – мне надо перебраться в твою.
– В моей тоже не сухо.
– На какой надёжней?
– На моей, на моей. Давай.
Я подплыла вплотную – Макс схватил за борт деревянной лодки. Она то выскальзывала, то снова ему поддавалась. «Прыгай, Варь! Прямо вставай и прыгай. С середины своей в середину моей».
Моя лодка ударилась о крупный камень под водой – я чуть не потеряла равновесие, но тут же прыгнула в лодку к Максу и плюхнулась на дно. Он взял вёсла и надавил изо всех сил, чтобы мы не налетели на тот же камень.
Мы отплывали от берега. Медленно открывалась картина: тёмное плотное небо, тёмное неспокойное озеро и густой дым над лесом и вокруг (я сделала кадр). Очищающий огонь – вон оно что. Может, звери потому и уходили (как с Тунгусским метеоритом – чувствовали, что бахнет).
Отплыв на приличное расстояние, Макс отпустил вёсла и, морщась, повернул к себе ладони. Я увидела, что у него лопнули мозоли, он стёр их в кровь. Я взяла вёсла сама.
– Ты скажи, куда плывём. Я попробую, сколько смогу.
– Пока туда. – Он указал кистью. – А дальше молись, чтобы дым рассосался: мне нужны ориентиры с берега, чтобы вовремя повернуть.
Я гребла недолго. Лодку постоянно подбрасывало – от напряжения в руках и спине силы быстро кончались. Макс снял свой свитер, стал собирать воду со дна лодки и выжимать за борт. Снова и снова. Я же налегала на вёсла, пока не почувствовала дрожь в плечах и предплечьях. Макс заметил мои сжатые губы – перехватил вёсла, но я не отпустила. Положила их в лодку.
– Хватит. Давай подождём, когда ветер стихнет. Мы так все силы убьём. Кажется, мы уже достаточно отплыли – уже как минимум не сгорим.
Макс усмехнулся.
Я посмотрела на вёсла, спустилась на колени и легла на дно – под сиденья. Макс снова усмехнулся и, помотав головой и потерев больные руки, лёг тоже. Лодку швыряло – мы лежали плечом к плечу, подставив лицо слабому противному дождю, и долго молчали.
– Варь, так что там у тебя произошло? Это ты, получается, как села в лодку после нашей встречи на озере, так и не возвращалась в деревню?
– Получается.
– С Геннадием – как там его? – была?
– Не только.
– Колька тоже? Был всё-таки?
– Был. Был да сплыл. Верней, наоборот, не всплыл.
– Он чего, всё?
– Всё.
– А Геннадий этот? Ты на его лодке была?
– Ага. Он остался на маяке.
– Как он выберется без лодки? У него есть ещё?
– Нет. Он решил остаться там. До конца.
– До конца пожара?
– До своего конца.
– Не хочешь всё рассказать по-человечески?
– Неа.
Мы лежали на дне лодки, прячась от непогоды. Время шло. Хотелось есть, от качки периодически к горлу подходила тошнота и кружило голову. Ветер успокаивался, но было очень холодно. Темнело. Периодически мы поворачивались с боку на бок, со спины на живот, сползали выше и ниже, чтобы дать свободу одним частям тела и согреть другие.
Я лежала, упёршись лбом в его грудную клетку. Он ляпнул:
– Заняться всё равно нечем, да и ты под боком, чуть под кожу мне уже не залезла. Может, это, согреемся по-нормальному?
Я подняла глаза к нему – он улыбался, по-идиотски.
– Макс, ты же не такой придурок, какого из себя строишь. Зачем всё это?
– Варь, ну что ты потеряешь? Соглашайся, и поехали – всю жизнь вспоминать будешь. В лодке, в дождь, посреди Онеги, ну!
– А вот ты, видимо, много потерял. Навёрстываешь с отчаяния.
– С какого ещё отчаяния?
– Не знаю. Я не была на твоём месте. – Я вздохнула и добавила чуть легче: – Интересно всё это.
– Чего интересно?
– Да вспомнила: бабушка, когда увидела, как ты мимо нашего дома летел на мотоцикле к мосту да обратно, так с тех пор тебя смертником называла. Тоже мне смертник.
– Ну да, в смерти мне, Варька, не шибко везёт, – прошептал он и закрыл глаза.
А я снова промотала в голове, как видела его вчера в лодке – с голым торсом, голого всего. И тихонько приподняла его прилипшую футболку.
– Эй, ты чего? Варь, ты передумала?
Я осторожно провела пальцами по трём большим родимым пятнам, образующим треугольник под рёбрами.
– Варь, щекотно же. Ты напрашиваешься?
– Макс, я знаю, что это, – протянула я устало и равнодушно. Как будто меня уже ничего не удивляло в этих местах.
– Рёбра, Варь, у тебя тоже есть.
– Да я про родинки твои.
– И чего с ними?
– Треугольником.
– Ну да.
– Как думаешь, много людей такие родимые пятна под рёбрами носят?
– Ты чего к ним пристала? Не знаю. Думаю, немного.
– Вот и я так думаю. М… икой. – Я закрыла глаза и стала ждать. Он тоже ненадолго затих.
– Как ты сказала, как меня назвала?
– Микой.
– Нет. Не-не-не, погоди. Ты не можешь этого знать. – Он опустился, чтобы быть лицом на уровне моего лица.
– Но я знаю.
– Кто-нибудь ещё? – Светлые глаза-крыжовники будто стали больше.
– Нет.
– Твоя бабка, что ли, про родинки запомнила? Или дед Генка?
– Бабушка-бабушка.
– А сейчас она знает?
– Нет. Не думаю. В это поверить-то сложно. Не то что знать наверняка.
– И давно ты в курсе?
– Да вот, как на полуострове оказалась, догадываться начала – в бабушкином дневнике читала про то, как потонул один кудрявый красавец в Русальную неделю. С родинками этими. Да и вообще про русалок, про то, что хвостов у них в это время года нет – просто живут себе, с местными забавляются, делают что вздумается. В городе бы ни за что в это не поверила, да даже в бабушкином доме, а тут – по-другому всё. Вчера увидела тебя в лодке. Ты только рубашку снял, я кадр сделала. Приблизила и увидела этот треугольник.
– Дура! И куда теперь ты с этим?
– Никуда. Моё будет.
– Тогда можешь у меня ничего не спрашивать? И не говорить никому?
– Могу.
– Третий взрослый по плаванию у него. Вот ведь. А чего не КМС? – Я усмехнулась. Он тоже.
Ночь была короткая. Едва стемнело, я уснула. Всё ещё мокрая, липкая, вся тяжёлая от влаги. Мне снился сон: я была в этой же лодке, Макс сидел рядом – так же на её днище, облокотившись на скамью. Лодкой управлял Онни. Как только он заметил на себе мой взгляд, тут же подмигнул и прищурил глаза, по-доброму: «Война – это всегда страшно, Варь. После неё вон как долго всё в порядок приходит: и природа, и человек. Сколько поколений надо? Не знаю. Дай бог, чтобы это были последние отголоски. Закрывай, закрывай глаза. И больше не увидимся». Ветер угомонился, лодку уже не швыряло – я проспала пару часов. А когда открыла глаза и приподнялась на локти, увидела берег под ночным, но светлым июньским небом.
– Мне не кажется? Это наш берег?
– Да. – Макс сидел на вёслах и медленно приближал нас к широкой песчаной полосе.
– Давно распогодилось?
– Я сам недавно проснулся, не знаю.
– И ты сразу к деревне повёл?
– Не, не я повёл. Нас несло.
– Всё шутишь.
– Не шучу, Варь. Правда, несло. Ты до сих пор умудряешься чему-то не верить?
– Ладно, допустим, несло.
Заприметив мель, я выпрыгнула в холодную воду – страшно хотелось почувствовать землю под ногами. Было чуть выше колена, вода прохладная, но уже знакомая, своя. Тело пружинило, как после суток на поезде. Поймав равновесие, я достала из сумки маленький кулёк.
– Это серёжки, кольца там всякие. Думаю, ваше – той бабушки, которая тебе помогла. То, что ты искал.
– Спасибо, Варь. Тебя проводить?
– А давай посидим на берегу немного. Я что-то не уверена, что мне есть куда идти. Вряд ли мои уже приехали.
– Давай.
Он вывел лодку на берег и лёг на песок. Я легла в полуметре от него. Тут же над ухом прозвенел маленький комар, он едва задел лапками кожу на висках и присосался к моему лбу. Я была рада его слышать – жизнь снова была рядом. Но всё же шлёпнула по лбу ладонью, а затем тихонько подхватила мёртвого комара кончиками пальцев – смотрела, как за ним медленно скользили облака, уплывали из-за верхушек сосен в сторону озера. Под свист, треск и щебет из леса. Жизнь приветствовала новое утро.
– Какие планы дальше, Макс? Опять девчонки под роялем в клубе?
– Не угадала. Время у меня уже подходит. Думаю, не успею.
– А следующим летом опять всё с нуля? Новое место, «приютите сиротинушку» и по кругу?
– Не знаю.
– Можно ещё вопрос?
– Угомонись, Варька. Зачем тебе это знать? Ты вот-вот вернёшься в город – лишняя информация только мешать тебе будет. – Макс-Микой улыбался. – Или не вернёшься?
Я перевернулась на живот. Осмотрела его голову и плечи. По русому завитку волос пробиралась маленькая божья коровка. Бабушка всегда говорила, что они на счастье. Я тихонько подставила безымянный палец – божья коровка переползла ко мне и осталась в центре ладони: красная, как мотоцикл Макса, как шапка дяди Гены.
– Слушай. А можно не про тебя спрошу, а в целом? Расскажи, как русалки размножаются. – Я улыбнулась, а он засмеялся, будто я ляпнула что-то глупое.
– Как там в «Майской ночи» у Гоголя: «Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит чёрт, подстрекающий их любопытство». Точно про тебя. Ещё и имя-то какое подходящее – любопытная Варвара.
– Ты Гоголя вспомнил? Так и думала, что не дурак.
– Жаль, тебе всё равно никто не поверит – уж больно крепкую репутацию я себе смастерил за этот месяц.
– Не поверит. Расскажи. У вас там всё как у людей?
– Да какое! Как у людей – это у вас. А у нас: жизнь оборвал раньше времени – вот и попал в ряды хвостатых. Повесился, умер без покаяния, умер до брака или до рождения детей, утоп на Русальную неделю – всё считается, всех берём.
– А сами забираете?
– А вот скоро и узнаешь. Как схвачу за ноги, как потащу в озеро. – Он начал щекотать, перебегая от рёбер к пяткам. – Как останешься со мной на веки вечные.
Я прохохоталась – он прекратил щекотать и уставился на меня. Пошутил или нет? Было бы совсем нелепо: выжить в хижине в лесу, уберечь себя от паршивца Кольки, сбежать от пожара, добраться до нашего берега в шторм, а на рассвете угодить в руки к этому недочеловеку и пропасть без вести навсегда. Или ещё куда хуже: проснуться вот прямо сейчас и понять, что это сон, что ничего не было, что я в своей кровати, бабушка на кухне, а папа смотрит футбол. А потом найти в кармане какой-нибудь «приветик» из сна и остаток жизни гадать: так всё-таки было или не было.
– Варь, серьёзно: чё те там делать?
– Где?
– Дома. В городе. В колледже этом. Тебе же ни черта в своей жизни не нравилось, ты же сама говорила. Погнали со мной? Без брыканий, без криков, спокойно. Отсюда – туда. И всё, считай, никому больше ничего не должна – ни папе, ни маме, не бабушке, никому на всём белом свете. Снимай крестик, откалывай булавку со штанины, и всё – будешь моя. Погнали?
– Папа, мама, бабушка, – медленно прокатила я три слова на языке. Я страшно соскучилась. – Колледж, – прошептала я и засмеялась. Вот же проблема была две недели назад.
– Слушай, Макс, я одного не понимаю до конца. Вот с дядькой Генкой логично: жизнь дерьмовая, вот он спился и крышей поехал. А бабушка? Войны видела, голод видела, мракобесие и несправедливость видела – считай, то же детство и юность прожила, что брат. Столько близких и друзей потеряла – доживает теперь своё одиночество в богом забытой деревне, а всё одно: «живи и радуйся». Брат и сестра. Почему такая разница? И ты вон тоже улыбаешься. В живых сто лет в обед не числишься, а девок в баню таскаешь, винище хлещешь, жизнь празднуешь – хотя бы и раз в году. А чему радоваться, если столько несправедливости и боли на каждого?
– Да понимаешь. – Он зажмурился. – За твою бабушку не скажу. Но лично я смирился. Есть какое-то «дано» (место, где родился, очутился, в какую компанию попал, в какую передрягу). У всех это «дано» разное, время течёт – оно ещё и меняется. И как будто бы смысл только в том, чтобы суметь прожить своё «дано» с интересом, любовью и любопытством. Какое бы ни было.
– Даже колледж и папины выкрутасы. Даже деревню и гадюк. Поняла. Не пойду я за тобой. Потащишь – так будь готов, продырявлю второе бедро. Или ухо откушу, понял?
Мы полежали на песке ещё немного – я встала. Макс тоже встал. Потёр руки, посмотрел на озеро, на мозолистые ладони, тяжело вздохнул. Подошёл и крепко обнял (спина прохрустела, грудь смялась – я вспомнила, что свой единственный лифчик, с салатовой бусинкой, оставила в сундуке в хижине). Отпустит?
Он постоял вот так с полминуты и вдруг спустил одну руку ниже, проскользил по попе, сунув руку в мой задний карман. Я тут же одёрнулась:
– Дурак! Вот надо тебе всё испортить!
Он захохотал и отошёл. Достал из лодки кулёк с золотом и, не разгибаясь, положил его на песок.
– Ладно, Варька, не поминай лихом. И не трать себя на мужиков, которые не ценят и называют дурой, ладно?
Он подмигнул, развернулся к озеру и решительно зашагал в воду. Зашёл по пояс, нырнул и больше не появлялся.
– Мне всё равно никто не поверит. – С этими словами я сунула в сумку кулёк. Тут же нащупала в кармане под замком ржавый чёрный фотоаппарат, который дядя Гена нашёл в укреплениях. Повертела в руке, размахнулась и швырнула его в глубокое чёрное устье реки, что тут же впадает в озеро. Спасибо. Мне достаточно.
Я вышла из соснового бора.
Сладковатый запах деревни заполнил нос, лез через кожу. Пахло скошенной травой, наливающимися пионами, уснувшими печками, мокрым асфальтом. Собака, хромая на левую лапу, перебежала мне дорогу.
Вон они, повсюду – цветные домики в зелёных оврагах, полных густыми полосами тумана. Деревянные мосточки вели к извилистой реке со всех сторон, от каждого дома. Вон загон для коров. Его забор едва виднелся сквозь высокую шумную траву. А вот и главная дорога, дома уже были совсем близко. Старый дед – бывший учитель физкультуры, нынешний пьяница – курил, свесив ноги с деревянной площадки над чёрной речкой.
Со стороны деревенского клуба тащились под руку два парня. Ноги заплетались, руки не слушались, висели плетьми. Один, казалось, был еле живой – голова у него совсем повисла. Второй держался чуть лучше. Заметив меня, второй заговорил – громко, но жёвано:
– Между прочим, он двадцать восемь «нольпяшек» вылакал. И вон даже шагает сам, сколь чё. А ты, поди, уже и с одной блеванёшь, во какая дохлая. – И продолжил, смотря в макушку обмякающего друга: – Красивая она, да, Слав? Грязная только какая-то.
Тело кивнуло. Оба прошли мимо, в сторону футбольного поля, а я ненароком вспомнила про рояль в клубе, о котором говорил Макс. Посмотреть бы на тех девчонок, которые бежали туда вместе с этими. И понять бы, на кой чёрт. А может, из-за какого чёрта?
На дорогу дугой проскользила маленькая чёрная змеюшка – гадюка. И тут же снова спряталась в траве. Я дёрнулась от неё, ахнула. Но, заметив, как усердно она прячется в зелени, улыбнулась: «Ну хрен с тобой. Кажется, это и твой дом тоже».
За резким поворотом дороги открылся мост. За ним – бабушкин дом. Яркий, жёлтый с небесно-голубыми причелинами, как журнальный. Внутри всё сжалось. Дом напротив – дяди Гены – рядом с бабушкиным казался совсем забытым, блеклым. Я приближалась – навстречу через нашу калитку проскочила Динка, бабушкина дикарка-кошка. Я присела на корточки – Динка бросила к моим ногам свою ночную добычу: маленького, будто плюшевого крота. Затёрлась о мои ноги, руки, обнюхивала, шарахалась от запахов и снова тёрлась. Поставив передние лапы на мои колени, она выгнула спину и впервые дала себя погладить. Но тут же отшатнулась и заголосила на своём кошачьем.
Я тоже дёрнулась, встала – в заднем кармане что-то хрустнуло. Пощупала – там лежала сложенная записка. Откуда?
Теперь ты в курсе, что я не просто так лапал твою попу на прощание. Уж не серчай. Мне было важно, чтобы ты узнала это именно сейчас.
Первое, не жалей меня. Одна жизнь – только часть большой уготованной нам суматохи. Нам всем: и мне, и тебе. Так что в общей массе то, что я пожил поменьше, скажем, твоей бабки, – разница несущественная. Да мне и повезло, считай: могу быть и тут, и там. Никакие границы не про меня, никакие заборы и километры. Подумай – обзавидуешься. И купайся поосторожней – буду подглядывать, даже не сомневайся.
Второе, на Генку не сердись. Пока ты звонила мне из своей хижины, забрать тебя просила, твой дядька Генка рядом с укреплениями готовил самодельную взрывчатку. Он в этом мастер (если не считать случая, когда ему оторвало палец много лет назад). Передумал насчёт жертвы – увидел в тебе что-то поценнее, чем в своём любимом клочке земли. Решил спалить всё к чёртовой матери. Только тебя увезти не успел – молния бахнула аккурат туда, куда надо (или не надо – никто уже не узнает, как лучше).
Не держи на него зла. Да и не на кого злиться. Умер он – остановилось сердце, почти сразу, как мы отплыли. Ждёт ли его что-то дальше или эта жизнь была его последней – я не знаю. Но пусть это будет тебе уроком: всё кончается, он кончился, ты кончишься. В этом и есть главная причина жить по совести, любви и честности с собой.
Что с пожаром? Заметят скоро. Правда, толку в этом мало. Пожарная техника, как всегда, порожняком стоит, пустая. Весь берег сгорит. Хижина сгорит, сосны с маяком обуглятся, укрепления останутся да церковь. Так и должно было случиться: звери давно почуяли и ушли. И ты наконец догадалась, что валить надо. Самое время.
Как ты? Страшно было? Так это нормально. Хорошо даже. Значит, жить хотела, значит, есть ради чего. Живи, Варька. Живи, пока живётся, живи и радуйся.
Я прошла мимо маленького круглого зеркала, прикреплённого к сараюшке, и остановилась. На меня смотрела тощая, немного загорелая, растрёпанная девчонка. Кое-где у волос был песок, в волосах – сосновые иглы. Я теперь не просто Варька. Я – жёлтый свитер дяди Гены, грязные джинсы, голые грязные стопы и запутанные волосы. Я – погибшие солдаты, дружок-утопленник, шторм на озере и убитый вор. Я села на ярко-синий приступочек, облокотилась на ярко-жёлтую стену. Взяла травинку в зубы.
Представила, как из магнитофона, подключённого к розетке в бане, доносится музыка. Как папа в спортивных зелёных шортах, с голым торсом носит для бани воду в больших вёдрах. Представила, как бабушка идёт по мосту, возвращается из магазина, и все мы будто бы решили готовить белую рыбу в молоке и пирог с капустой на хрустящем тесте.
Сверху что-то грохнуло и зазвенело. Я глянула на окно: из электрического чайника, что стоял на подоконнике, струёй валил пар. Чайник кипел – стекло запотевало. Кухня за ним грохала и ломалась под чьей-то тяжестью. Я услышала голос бабушки. Следом – папы. Он кричал:
– И где нам теперь её искать?! У курчавого?! Убью!
Видимо, приехали. Ну пусть покричат ещё немного, а я обошла тихонько дом, легла на мосточки и закрыла глаза.
– Варька, ты? – Это был голос мамы.