Сквозь сумерки зимнего утра было слышно, как просыпался огромный город: шумели мусоровозы, где-то гудели сирены «Скорой помощи», кто-то гулял с собакой. Рассвет медленно выдергивал Варданова из спасительного обморока. Наконец тупая боль в правом ребре заставила его открыть глаза. С трудом вдохнув морозный сырой воздух, он судорожно начал вспоминать события последних часов. Не давая себе времени, Варданов поднялся и на нетвердых еще ногах побрел вдоль по парку в сторону дороги.

До отеля было около пяти кварталов. Выходило прилично, даже если срезать. Для автобусов было слишком рано. Машин на улице тоже было негусто, но попробовать поймать попутку все же стоило, жаль только, что внешний вид не внушал доверия. Варданов наспех оглядел свое отражение в витрине. Поправил свитер, пригладил растрепанные волосы. Били больно и точно. Лицо распухло, и за багровыми подтеками отчетливо угадывались будущие синяки. Кое-как вытерев кровь, Варданов, не обращая внимания на головную боль, двинулся дальше.

К отелю он подошел, когда в холле уже начали утреннюю уборку. Кто-то из ранних постояльцев сидел в лобби, ожидая заселения; кто-то не спеша прохаживался вдоль стойки регистрации. Портье торопливо что-то записывал в книгу учета. Варданов свернул за колонну к горшку с цветком. Возле него уже крутился с лейкой работник отеля. Ничуть не церемонясь, Варданов отодвинул молодого парня в сторону и принялся рыться в земле.

– Entschuldigung[304], – только и сказал он.

Мокрая земля налипала на пальцы, но поиску не препятствовала. Варданов быстро нашел контейнер и сунул его в карман.

Теперь следовало как можно скорее покинуть отель. В три шага он пересек холл и оказался у лифта. Портье с интересом посмотрел на постояльца: уходил он совсем в другом виде – но понимающе улыбнулся Варданову, словно одобряя бурные приключения советского товарища в капиталистическом раю гедонистов.

Дойдя до своего номера, Варданов принялся стучать. Плетнев открыл, когда Варданов уже был готов высаживать дверь. Вид у него был заспанный и растерянный одновременно. Костюм был помят, а галстук съехал куда-то за плечо. В номере был разгром.

Все вещи валялись в жутком беспорядке. Ящики светили пустотой, кровать и та была перевернута, а матрац неловко лежал рядом.

– Что тут произошло? – взволнованно спросил Варданов.

– Вчера пришла горничная, – испуганно зачастил Плетнев. – Последнее, что помню, – потолок. Проснулся час назад. Наверно, забрали пленку.

Вместо ответа Варданов достал из кармана таблетку и ухмыльнулся.

– Ну, хоть выспался, – попытался пошутить Плетнев. – А ты где был?

– Будем уходить, – серьезно сказал Варданов и принялся собирать вещи, не обращая внимания на удивленные взгляды друга.

* * *

Ковровая дорожка в кабинете Брежнева заглушала шаги его хозяина. Леонид Ильич ходил туда-сюда, нервно курил папиросу. В дверях показался Андропов. Леонид Ильич вопросительно глянул вместо приветствия. Андропов только отрицательно покачал головой:

– Десять часов, отведенные им в Берлине, прошли, – серьезно сказал он. – Они должны были вернуться назад. По моим данным, границу СССР они не пересекали.

Юрий Владимирович напряженно смотрел на шефа. Тот подошел к столу и принялся раскладывать письменные принадлежности и бумаги на равном расстоянии друг от друга в попытке унять приступ тревоги. Докурил сигарету почти до фильтра и рассеянно затушил окурок в пепельнице.

– Какие есть варианты? – не глядя на него, спросил Брежнев.

– Варианта два. Первый – пленка у ЦРУ, – начал Андропов, слегка покачиваясь с носка на пятку.

– Что они предпримут? – оживился Брежнев.

– Скорее всего, уничтожат информацию и поменяют планы, – неспешно ответил Юрий Владимирович.

Телефонный звонок прервал следующий вопрос генсека. Тот, впрочем, не стал отвечать: поднял и сразу положил трубку.

– Значит, мы сыграли на руку врагу, – убежденно заключил он. – А второй?

– Второй – пленка у Штази, – быстро ответил Андропов, но тут же очень серьезно продолжил: – Тогда она окажется у Суслова с соответствующим сопровождением, и нас запишут в изменники Родины.

Брежнев, наконец, отвлекся от бумаг на столе и какое-то время стоял молча. Потом вновь закурил и твердо сказал:

– Сжечь страну я никому не дам, пусть делают со мной, что хотят. Я молчать не буду. – Леонид Ильич подошел к окну и уже тише, но так же твердо продолжил: – Если все обнаружится, я шум подниму – и американцам достанется, и нашим.

Привыкший в силу профессии осторожно относиться к столь опасным заявлениям, Андропов недоверчиво посмотрел на Брежнева, вслух, однако, ничего не сказал. В дверь постучали.

– Войдите! – откликнулся Леонид Ильич внезапно охрипшим от напряжения голосом и вынужден был откашляться. – Войдите! – повторил он.

В дверях появился адъютант Леонида Ильича, невысокий коренастый мужчина в форменном кителе.

– Леонид Ильич. Я звоню, но почему-то… – Он осекся, увидев грозный взгляд патрона. – Там ваши портреты привезли, нужно утвердить, – нерешительно продолжил он.

– Да пошел ты в задницу со своими портретами, – зло ответил Брежнев.

Мужчина еле заметно вздрогнул и поспешил ретироваться.

* * *

Среди встречающих в зоне прилета Шереметьево светлая макушка Миши слегка терялась. Он пристально оглядывал спускающихся на эскалаторе людей с чемоданами в руках. Варданова и Плетнева среди них не было. Ожидание явно затягивалось. Миша только крепче сжал челюсти, готовый ждать до победного.

* * *

Когда сборы были закончены, Плетнев вытянулся по струнке, смешно изображая солдата.

– Я готов! – отрапортовал он.

Варданов скептически осмотрел товарища и вдруг помрачнел. Он не спеша обошел Плетнева, задумчиво потирая подбородок, сел на кровать и решительно сказал:

– Не пойдет. Так идти нельзя. Как-то нужно сбрасывать всю эту шоблу, – он кивнул в направлении окна, за которым уже дежурили агенты Штази.

В коридоре послышался какой-то шум, и Варданов быстро прильнул к двери и уставился в глазок. Из номера напротив выезжала крупная дама. Вслед за ней портье катил тележку с вещами. Женщина, поправив жемчуга на могучей груди, что-то бросила портье и отправилась вместе с ним к лифту. Тележка с вещами осталась без присмотра.

В голове Варданова тут же родился план. Он коварно ухмыльнулся, глядя на Плетнева и, ничего не говоря, быстро вышел в коридор. Спустя секунду вернулся с чемоданом в руках.

– Это что? – растерянно спросил Плетнев.

Ответом ему была ухмылка друга, который принялся доставать из чемодана женские платья.

* * *

Холодный свет в штаб-квартире ЦРУ в Берлине не прогонял ранних зимних сумерек. Проницательный взгляд босса неприятно скользил по лицу Марты, пока ее напарник, облаченный в серый, узкий в плечах пиджак, докладывал:

– Stasi ließ den Russen namens Vardanow gehen[305].

Мёрфи поднял недовольный взгляд, но промолчал.

– Er ist ins Hotel zurückgekehrt, und wird im Moment von Fellows und Smith überwacht[306].

Не меняя выражения лица, Мёрфи, этот пожилой, но все еще не растерявший былого лоска мужчина с жестким взглядом, поднялся из-за стола, отошел к бару и привычным жестом налил себе виски. Пойло помогало думать, а думать предстояло немало. Эти русские снова не давали расслабиться.

Когда первый глоток приятно обжег горло, Мёрфи вернул стакан на место и закурил.

– Warum hat Milke ihn nicht kalt gemacht?[307] – мрачно спросил он.

Агент на секунду растерялся. Он не привык строить догадки и был не силен в анализе и прогнозах, значительно уступая Марте. В их тандеме он отвечал за физическую силу.

– Vielleicht hat er herausbekommen, dass seine Mission die DDR in keiner Weise bedroht?[308] – ответил он первое, что пришло ему в голову.

Судя по тому, как поморщился Мёрфи, он не угадал.

– Nein. Höchstwahrscheinlich hat verstanden, wer dahintersteckt und erschreckte[309], – поспешила спасти ситуацию Марта. Она прекрасно знала, как ее шеф не любил вопросы без ответов, и не хотела лишний раз попадать под горячую руку.

– Diese zwei haben etwas bei sich gehabt. Irgendeine Information[310], – добавила она, немного подумав.

В конце концов, делать вид, что Штази ничего такого не замышляло, было бы ошибкой.

– Ich habe jeden Zentimeter des Hotelzimmers abgesucht. Da war nichts[311], – продолжала Марта.

– Er konnte noch vor dem Hotel übergeben haben[312], – прервал ее шеф.

– Nein, – возразила Марта, – Er wurde von der Grenze aus geführt. Aus dem Hotel ging Vardanow nur noch einmal heraus – in den Laden und wurde sofort von der Stasi festgenommen. Pletnjow verließ nie sein Zimmer. Sollten sie etwas auch gehabt haben, wäre das auf dem Zimmer oder an Vardanow gewesen. Wenn an Vardanow, so wird dieses Etwas bei der Stasi sein. Andere Varianten gibt es nicht[313]. – Ее собранность плохо скрывала напряжение, с которым она говорила.

– Oder irgendwo im Hotel, außerhalb des Zimmers[314], – сказал Мёрфи, задумчиво глядя на суетящийся Берлин из окна.

– Er konnte nicht[315], – упрямо возразила Марта, даже не пытаясь скрыть раздражение.

А вот это было уже интересно. Немногие осмеливались открыто дерзить Мёрфи. И все они были крайне любопытны начальнику ЦРУ. Посредственностей он не терпел, а вот с талантливыми людьми уживался плохо, потому что те не очень терпели его. Марта была исключением, приятным, надо сказать. Хороший оперативник, она умела работать с информацией, анализировала и сопоставляла факты. А еще понимала, что в политике, как в хорошем спектакле, главное – успеть вовремя повернуться к зрителю нужной стороной.

Мёрфи внимательно посмотрел на коллегу Марты. Не найдя в нем ничего, за что стоило бы похвалить детину, Мёрфи просто сказал:

– Du bist frei, Garry[316].

Когда они остались одни, Мёрфи строго посмотрел на Марту. Выдержав паузу и удостоверившись, что достиг нужного эффекта, он сказал:

– Dieser Vardanow suchte nach dir[317].

Она не смогла скрыть эмоции. Удивленное лицо шефа не обещало ничего хорошего. Ей бы не простили ошибки, она это понимала. Сжав на мгновение тонкие пальцы, Марта как можно спокойнее ответила:

– Wir haben uns in Moskau getroffen[318].

Такой ответ не устроил Мёрфи, и он продолжал выжидательно смотреть на подчиненную.

– Wir hatten ein Verhältnis. Ich verheimlichte das, weil dies meine Karierre schädigen konnte[319], – рассказывала женщина.

Мёрфи жестко посмотрел на Марту, ничуть не доверяя ее словам:

– Du siehst ja ein, wir dürfen nicht herumrätseln, ob sie es geschafft haben, die Information weiterzuleiten oder nicht. Auch riskieren dürfen wir nicht. Es bleibt eins übrig – die wegzuschaffen[320].

Марта замерла на секунду, но, вовремя опомнившись, кивнула.

– Auch eine Schießerei in Berlin kommt nicht in Frage. Deswegen musst du mit ihm Kontakt aufnehmen und alles schnellstens erledigen. Schön still, friedlich, quasi aus einer natürlichen Ursache[321],– все так же жестко глядя на нее, закончил Мёрфи.

– Verstanden[322], – коротко ответила Марта и вышла из кабинета.

Мёрфи мрачно смотрел ей вслед. Стоило приставить наблюдение и за самой Мартой. Ему не понравилось, что всю информацию по Варданову пришлось вытягивать чуть ли не клещами. У его людей не должно быть от него секретов.

* * *

Они действовали как условились. Первым выдвинулся Варданов. Он шел открыто, явно обращая на себя внимание тех, кто был приставлен следить за ним. Ему нужно было увести их подальше от Плетнева. Варданов перешел на другую сторону улицы. За ним двинулись двое крепких молодцев, еще недавно сидевших в машине. Нечего и думать драться с обоими одновременно – нужно действовать хитрее. Варданов ускорил шаг.

В это время Плетнев, старательно изображая женскую плавную поступь, неуклюже спешил от отеля. Кёне, агент Штази, который вслед за своими коллегами из ЦРУ едва не побежал за Вардановым, случайно зацепился взглядом за вышедшего из отеля Плетнева. Вроде все было в порядке, если бы не страшные мужские ботинки, что так некстати выбивались из общего ансамбля.

– Du verfolg den ersten, und ich spaziere mal hinter jener interessanten Frau her, stöbere mal in ihrer Tasche umher[323], – бросил он напарнику и устремился за Плетневым.

Варданов перешел на бег и скрылся в ближайшей подворотне. Его провожатые, потеряв мужчину из виду, резко бросились вслед. Когда первый мужчина забежал за угол, удар пришелся прямо в шею, лишив его возможности дышать. Пока агент пытался справиться со спазмом, Варданов уже нанес удар в солнечное сплетение его коллеге. Затем последовал мощный удар по затылку одному и апперкот другому. Драка получилась быстрой и не особенно шумной. Прохожие, спешащие по своим делам, даже не обратили внимание на двух мужчин, заботливо прислоненных к стене. Варданов тем временем стремительно удалялся от места нападения.

Плетнев шел совершенно спокойно. Раз Варданов сказал, что отвлечет внимание, значит, по-другому и быть не могло. К тому же в таком виде Плетнева не узнала бы и родная мать. Он уже почти подошел к остановке, как вдруг мелькнувшая сбоку тень заставила его отклониться в сторону. Тут же плечо пронзила сильная боль, и Плетнев понял, что его бьют. Сам он драться так и не научился, а потому беспомощно подставлялся под удары снова и снова. Вот и очки разбились. Плетнев понял, что попался и что сейчас его, скорее всего, убьют, и он провалит задание. Рассмотреть нападавшего не получалось, но он чувствовал, что его волокут в подворотню.

– Hey, du…laß die Frau los[324], – услышал он сквозь боль.

Огромный детина в наколках и байкерской черной косухе угрожающе двинулся на агента Штази, крепко державшего за грудки Плетнева.

– Geh mir aus dem Weg[325], – огрызнулся Кёне.

Не желая больше вступать в полемику, детина взял агента за шкирку и оттащил от Плетнева словно пушинку. Кёне развернулся и ударил. Удар следовал за ударом, и в этой суматохе стало уже не до Плетнева, который побежал что есть мочи вдоль по улице. Он двигался так быстро, как это позволяло неудобное платье и большой вес. Не было сомнений, что в слабом и рыхлом теле работника умственного труда бьется отважное сердце советского патриота, но вот нормы ГТО Плетнев бы не сдал.

Добежав до телефона-автомата, он влетел в кабинку и трясущимися от напряжения пальцами кинул монетку в отсек, чудом попав в отверстие.

Столь экстравагантная дама не могла не привлечь внимания прохожих. Двое подростков, что стояли у ларька с мороженым, без стеснения обсуждали действия странной фрау и тыкали в ее сторону пальцами: уж слишком поведение Плетнева выбивалось из размеренной суеты рабочего утра.

«Дама» схватила трубку и срывающимся от одышки голосом почти закричала:

– Hallo!

Плетнев услышал пощелкивание на другом конце провода и назвал условленный пароль:

– Gemeinschaftswohnung[326].

После секундной паузы Плетневу ответили:

– Ich höre zu[327].

– Wir fragen an ein Treffen in einer Stunde am vereinbarten Ort[328], – затараторил Плетнев.

– Sie wurden früher erwartet. Ein neues Treffen will vorbereitet sein[329], – озабоченно сообщил голос в трубке.

Пара пожилых фрау степенно направлялась к телефонной будке, где Плетнев пытался вести переговоры. Между ними оставалось каких-то пять метров, но даже с такого расстояния – Плетнев готов был в этом поклясться – дамы смотрели на него осуждающе и непременно опознали бы в нем самозванца, а то и советского шпиона заодно, будь у них такая возможность.

– Wir können nicht warten. Wir haben Ausnahmezustand,[330] – почти умоляюще сказал Плетнев.

– Ich muss berichten[331], – голос был непреклонен.

Между тем вставшие неподалеку от кабинки фрау с интересом наблюдали за поведением «крупной дамы» и о чем-то тихо переговаривались. Неизвестно, что конкретно – две назойливые старушки или пропущенные удары – послужили последней каплей, но мужчина не выдержал:

– Да что ты за баран?! – на чистом русском языке закричал Плетнев, чем начисто отбил у «старых кошелок», как он назвал их про себя, желание звонить куда-либо.

– Wird in einer Stunde sein![332] – отрезал он и бросил трубку.

Этот выплеск адреналина определенно придал Плетневу уверенности, а вид опасливо озирающихся старушек, спешащих по улице подальше от него, и вовсе поднял ему настроение.

Варданов, оторвавшийся от агентов Мёрфи, все еще ходил кругами. Он отлично знал, что Штази так просто с него не слезет. Зашел в кафе. Сел немного в стороне от окна – так, чтобы видеть, что происходит на улице, и чтобы непременно видели его. Времени оставалось с запасом, поэтому Варданов, сверившись с часами, заказал пиво, выдохнул и позволил себе слегка расслабиться.

Злость потихоньку уступала место усталости и раздражению. Подходя к редакции Домбровского, Плетнев ощущал себя сильно пьющей женщиной, которую поколотил муж. Прохожие бросали на него презрительные и одновременно сочувствующие взгляды. Несуразная фигура слишком выделялась на фоне строго одетых офисных служащих, обычных для этого района. Пальто жало ему в плечах, а платье в отсутствие груди смешно задиралось кверху на отчетливо проступающем животе.

В холле Плетнева встретил вахтер, молодой мужчина с едва заметными усиками над верхней губой, который даже не потрудился скрыть, насколько ему неприятен вид «фрау».

– Mit Verlaub zu sagen, Frau, das hier ist ein Privatgelände. Sie brauchen ein Betriebsausweise[333], – процедил паршивец.

– Ich heiße Frau Ziesel, ich soll ins Arbeitszimmer im Obergeschoss[334], – больше не считая нужным изображать из себя леди, пробасил Плетнев.

Странная манера общения не впечатлила мужчину. Что он, в самом-то деле, мужиковатых теток не видел?! А вот имя произвело должный эффект. Подобравшись, вахтер сверился с журналом посещений и торопливо набрал номер начальства:

– Eine Frau Ziesel möchte Sie sprechen, – услужливо сообщил он. – Zu Befehl[335].

Широко улыбнувшись во все тридцать два зуба, словно он впервые видел Плетнева, вахтер указал на лифт:

– Bitte herein,[336] – почти пропел он.

Слишком уставший, чтобы удивляться, Плетнев послушно прошел дальше вдоль коридора, мимо стойки дежурного.

* * *

Как женщина, Плетнев определенно производил впечатление. Стоило ему зайти в кабинет Домбровского, как все присутствующие на мгновение забыли, зачем они вообще здесь собрались. Достав из кармана заветный контейнер, за который чуть более часа назад он получил в челюсть, под ребро и куда-то в район почек, Валерий счел нужным объясниться:

– Meine Herren, Ich bitte Sie, mir diese Maskerade zu verzeihen. Wir wurden dicht überwacht. Da müssen wir uns allerlei bizarre Tricks einfallen lassen[337]. – На этих словах он стушевался, ведь не каждый день приходится появляться перед уважаемыми людьми в женском платье. Домбровский не в счет: они видели друг друга такими, какими никто не помыслит видеть ближних своих.

– Wer überwacht Sie?[338] – строго спросил Бар.

– Bin schon ganz durcheinader[339], – просто ответил Плетнев и тяжело опустился на предложенный стул.

– Wir werden Ihre Materialien untersuchen und uns in nächster Zeit melden[340], – ответил Брандт.

– Wir können ohne Ihre Antwort nicht zurückkehren, – вспоминая наставления Варданова, ответил Плетнев. – Und ich bin weder Kundschafter noch Politiker… Ich bin müde, ich muss nach Moskau[341], – добавил он от себя и с чувством вздохнул.

Неизвестно, это ли признание или нелепый вид Плетнева растопили лед, но Брандт, улыбнувшись, неожиданно мягко для человека на таком посту произнес:

– Gut. Morgen kriegen Sie eine Antwort[342].

– Meine Herren, könnten Sie für mich Männerkleidung finden?[343] – извиняющимся тоном попросил Плетнев. Выходить в таком виде на улицу снова для него было подобно смерти.

Переглянувшись со своим помощником, Брандт подошел к двери и, приоткрыв ее, жестом пригласил охранника внутрь.

* * *

На улице уже начинали зажигать огни, когда еще не разгримированная после съемок Желтовская легко выпорхнула из здания телецентра на Шаболовке и, рискуя поскользнуться на тротуаре, поцокала каблучками к машине мужа. Женщина придирчиво оглядела свое отражение в небольшом зеркальце на обратной стороне козырька. Оставшись довольной, она повернула ключ в зажигании, как вдруг что-то привлекло ее внимание: на коврике поблескивала женская сережка. Ни о чем не подозревающая Желтовская наклонилась, чтобы поднять ее, на ходу размышляя, какое из украшений не досчиталось пары, как вдруг лицо актрисы застыло: она поняла, что сережка принадлежит не ей. Судя по всему, хозяйкой была молодая женщина. Дамы постарше такое не носят.

* * *

Варданов заметил товарища издали. Плетнев шел, слегка припадая на правую ногу. Одет он был, не в пример утреннему туалету, в строгий костюм. Брюки были длинноваты, но пиджак в плечах сидел хорошо.

– Как прошло? – спросил Варданов.

Плетнев тяжело осел на стул напротив.

– Прошло нормально. Ответ завтра утром, – вздохнул он и растер ладонью грудь. – Я устал. Мне нужно помыться. Мне плохо, Слава.

– Пошли, – коротко кивнул мужчина. – У меня есть квартира.

Плетнев удивленно вскинул брови, но спрашивать ничего не стал: не было сил. Он встал из-за стола и молча пошел вслед за Вардановым.

Квартировал Варданов на Курфюрстендам, 31, в непримечательном доме на четыре этажа. Вход в тихую парадную находился со двора. Нужно было пройти мимо продуктовой лавки, что занимала первый этаж. Они добрались уже за полночь.

Плетнева терзала одышка, когда они пешком поднимались на третий этаж. Он то и дело хватался то за перила, то за сердце. Едва они оказались в квартире, как смутно знакомый женский голос заставил его вздрогнуть:

– Hello, Slava!

В комнате на диване сидела Марта и улыбалась.

– Hello, Marta! – ответил Варданов, который если и был удивлен, то вида не подал и теперь внимательно разглядывал незваную гостью.

– Это горничная, которая меня уколола, – испуганно прошептал Плетнев и в который раз схватился за сердце.

– Verflucht![344], – вырвалось у него, и мужчина медленно осел на пол.

Первое впечатление от встречи было безвозвратно испорчено. Варданов кинулся к другу, обыскивая его карманы. Он вытащил валидол и положил его Плетневу под язык. Марта подошла сзади и обеспокоенно присела рядом с Вардановым.

* * *

В лучах проектора отчетливо виднелись клубы сигаретного дыма. Сегодня было не до сна. Брандт невесело смотрел на слайды: перед глазами мелькали таблицы с цифрами, чертежи, карты и названия городов.

– Wenn ich das richtig verstehe, sind diese Städte Zielscheiben, – рассудил Бар и начал перечислять вслух: – Swerdlowsk, Woronesh, Kuybyshev, Saratow, Gorki… Moskau. Mutmaßliche Opferzahl ab zweihunderttausend in jeder Stadt, bis zu einer Million in Moskau[345].

Брандт закурил новую сигарету и встал, чтобы пройтись. Сегодняшнее позднее заседание его неформального кабинета не сулило ничего хорошего. Американцы привыкли действовать грубо и быстро. Советский Союз тоже не собирался уступать свое влияние. Германия оказалась посреди двух конкурирующих держав, и Брандт не знал, как ему выйти из положения без потерь. На слайдах тем временем появились схемы ракет. Кажется, это была новая модификация «Першинга».

– Die Amerikaner sagten, die neue Modifikation beeinflusse die Geschwindigkeit nicht. Sie würde bloß sicherer sein[346], – вслух сказал Брандт.

– Wer sagt uns denn die Wahrheit?[347] – резонно заметил стоящий за проектором Домбровский.

– Hätten doch auch sagen können, wir sind ja Verbündete[348], – мрачно ответил Брандт, сел на прежнее место и снова обратился к слайдам.

– Wie soll man the cover of übersetzen?[349] – спросил он.

Домбровский отошел от проектора и присел рядом с Брандтом.

– Kontextmäßig sieht es so aus, dass, sollte Deutschland auf die Vertragsunterschreibun verzichten, würde man die Raketen unter einer Decke oder getarnt als Ersatzteile und Lebensmittel einführen müssen, – ответил он, наливая себе кофе. – Und können wir das nicht kontrollieren?[350]

Брандт невесело ухмыльнулся:

– Nein, können wir nicht. Wir besitzen kein Recht, die US-Kriegsfrachten zu untersuchen. Würden sie sagen, sie führen Ersatzteile, müssen wir das ihnen glauben. In Wirklichkeit können da Raketen oder gar Kernladungen sein[351].

Домбровский замолчал, переваривая услышанное. Он, конечно, знал, что в политике последнее слово остается за тем, кто сильнее, но не мог поверить, что кто-то в здравом уме снова готовит войну, ведь еще не зажили раны от прошлой. В раздумьях он подошел к проектору и сменил слайд.

– Das ist ja unglaublich! – возмущенно воскликнул Брандт. Его мысли были заняты тем же самым. – Denn ein Gegenschlag würde ja gegen Deutschland gerichtet sein![352] – Он вскочил с места и начал мерить шагами кабинет.

– Vielleicht auch kein Gegenschlag, aber ein Präventivschlag allenfalls! Kann sein, dass Breschnew Sie gerade davor warnen wollte[353], – медленно ответил Домбровский, прекрасно понимая, что в случае ядерного удара разница невелика.

– Können wir das irgendwie überprüfen?[354] – озадаченно спросил канцлер и внимательно посмотрел на друга.

* * *

На стене, заклеенной старыми обоями, тепло горело бра. У окна стояла Марта и смотрела на спящий Берлин, думая о своем. В свете вечерних огней ее профиль, очерченный каре, смягчился. Она постояла так какое-то время, раздумывая, что делать дальше. Марта подошла к столу с нехитрыми закусками и двумя фужерами шампанского. После секундной заминки она все же решилась и вылила в фужер с шампанским половину содержимого небольшого флакона, который достала из потайного кармана блузки. Сделав это, она вновь вернулась к окну.

Спустя пару минут в дверях появился Варданов. Постоял, любуясь Мартой. Как же давно он ее не видел! И вот она, совсем близко, но сколь многое теперь разделяет их. Он не посмел бы увидеть в ней прежнюю девушку, которой имел неосторожность увлечься и о которой думал до сих пор. Теперь перед ним стояла невероятно красивая и опасная женщина. И забывать об этом не стоило, но, глядя в ее глубокие, цвета зеленой мяты, глаза, так хотелось поддаться порыву и все-таки забыть…

– Er ist eingeschlafen, Puls hat sich normalisiert. Das heißt, der Druck ist gestiegen. Hat Kurt dir die Adresse gegeben?[355] – уточнил он, не отводя взгляда.

Марта кивнула.

– Bist du von der CIA?[356] – Стоило сразу все выяснить.

Марта снова кивнула.

– Als wir uns kennenlernten, warst du schon für die CIA tätig?[357] – Допрос продолжался.

И снова Марта согласно кивнула. К чему теперь скрывать? Варданов помрачнел, и взгляд его сделался тяжелым. Он слегка помедлил, прежде чем задать действительно важный вопрос, хотя ответ был ему очевиден:

– Sollen wir beseitigt werden?[358]

Марта снова промолчала, но в ее взгляде читался вопрос.

– Sonst wärst du nicht hier aufgetaucht. Oder du wärst viel früher hier aufgetaucht[359], – счел нужным пояснить мужчина.

Марта отрицательно покачала головой, все также не проронив ни слова.

– Wohlan, lasst uns einen trinken[360], – предложил Варданов, подходя к столу.

Он уже почти поднес фужер ко рту, как услышал голос Марты:

– Warte mal, er ist schal geworden. Ich schenke mal einen neuen ein[361]. – Марта быстрым движением подхватила фужер и вылила шампанское в раковину.

Красивая и опасная женщина… Он позволил себе забыть об этом, и вот результат. Но почему она передумала?

– Твой друг – сердечник. Ему надо пойти к врачу, когда вернётесь. Если вы вернётесь, – сказала она по-русски, не глядя ему в глаза.

* * *

В кабинете канцлера царил все тот же полумрак, было накурено. Брандт стоял у окна с сигаретой, напряженно всматриваясь в пейзаж. Он думал. Домбровский сидел напротив экрана и что-то переписывал в свой блокнот со слайдов. Крутил вперед, возвращался и вновь записывал.

– Im Flugverzeichnis, das die Amerikaner bei der Bundesverwaltung für Zivilluftfahrt einreichten, sind dieselben Daten angegeben, wie in den von den Russen übermittelten Materialien. Außerdem sind, wie bereits gesagt wurde, als Fracht Ersatzteile und Lebensmittel deklariert. Auch alle übrigen Daten werden, direkt oder indirekt, bestätigt[362], – сообщил вошедший Бар.

Канцлер ничего не ответил, продолжая о чем-то размышлять.

– Protestieren wir und verlangen, die Fracht vorzulegen?[363] – предложил Домбровский.

– Nein, – твердо ответил Брандт. – Protest einlegen wird nichts bewirke, und die nächste Misstrauensvotumgewinnt die Opposition. Wir werden anders agieren. Wir benötigen dein ganzes Reich, Erich. Die ganze Presse[364].

В повисшей тишине всем троим стало очевидно: просто так они не сдадутся. И пусть сейчас сила не на их стороне, но даже такую ситуацию можно обернуть на пользу. Домбровский и Бар смотрели на Брандта, ожидая распоряжений.

* * *

Вокруг было тихо, только слышались редкие проезжающие авто за окном. Отсвет фар скользил по потолку и падал на красивое лицо Марты. Она лежала у Варданова на груди совсем как много лет назад, и была только его.

– Ты по-прежнему хорош, – сладко потянувшись в его объятиях, сообщила она.

Варданов ничего не ответил: обсуждать подобное с женщиной он не привык.

– У тебя есть семья? В СССР? – вновь спросила Марта. – Хотя какое это имеет значение? Прости, – стушевалась она. Они оба не могли позволить себе настоящей откровенности друг с другом.

– Ты замужем? – спросил Варданов.

– Зачем нам это обсуждать? – возразила она и тут же задала встречный вопрос: – Ты думал, что мы когда-то можем встретиться вновь?

Думал ли он? Наверняка, если столько лет хранил ее фотокарточку, но ей, пожалуй, знать об этом не стоило.

– Это было мое лучшее время, – сказала она горячо. – Лучшее.

Марта говорила по-русски с заметным акцентом, но очень хорошо.

– Что ты будешь делать? Ты же не убила нас, – спросил он, прекрасно понимая, как она подставилась.

– Не знаю, – немного легкомысленно вздохнула Марта. – Подумаю об этом завтра. Найду трупы, Курт поможет. Или, может, ты ударишь меня? – вдруг оживилась она. – По голове? А лучше – свяжешь и изнасилуешь. – Она потянулась к нему, обнимая за шею и кокетливо хихикая. – Утром вы уедете, а меня найдут тут и спасут. – Она поцеловала его и внимательно посмотрела ему в глаза, вдруг сделавшись серьезной. – Но больше тебе сюда не приехать никогда. Какое грустное слово – «никогда». Слава, ты вспоминал меня?

– Каждый день, – признался он.

Марта недоверчиво рассмеялась, а Варданов смутился. Доказывать искренность своих слов он не привык. Пусть за него говорят поступки, а с ними был полный порядок. Хотя он частенько получал по лицу, зато совесть была спокойна. Своих женщин Варданов берег.

– А я иногда, – призналась Марта. – Вначале вообще не вспоминала, а потом вдруг начала искать в каждом мужчине.

– И много их было? – Не то чтобы он был ревнивцем, но среди всех его побед Марта стояла особняком.

– Тыща! – просто ответила Марта по-русски. – Но все хуже тебя. Хочешь остаться тут? Навсегда?

Это было чертовски соблазнительное предложение, и Варданов глубоко вздохнул, осознавая будущие перспективы.

– Я серьезно, – продолжала Марта, усаживаясь напротив него. – Попросим Курта, он спрячет тебя. А я буду к тебе приходить. Ты будешь мой секретный русский муж, – рассмеялась она.

Варданов по-прежнему молчал и улыбался, нежно глядя на женщину.

– Я знаю, что это невозможно, – сказала она после секундной паузы. – Ты коммунист, Слава? Ну конечно же, коммунист. Слава, ты убивал людей? – совсем по-детски спросила Марта.

– Это зачем? – Варданова озадачила резкая смена темы.

– А я убивала. Женщины должны дарить жизнь, а не забирать. – Она опустила взгляд на руки. – У тебя есть дети? Хотя не говори. Пусть я не знаю. У меня нет. Это как проклятие. Обними меня, Слава, я хочу еще раз.

– Разбудим больного, – улыбнулся Варданов, с удовольствием принимая ее в свои объятия.

– Я буду тихой как мышка, – прошептала Марта ему в губы. – А потом уйду навсегда. Сама разберусь с Куртом. Ты уедешь?

– Завтра, – ответил он.

– Обещаешь? – Бережно взяв в руки его лицо, она смотрела в его глаза. – Иначе они убьют тебя. А мне важно знать, что ты где-то есть.

Марта горячо поцеловала его, и Варданов снова позволил себе забыть обо всем, кроме этой восхитительной, красивой и опасной женщины. Его женщины.

* * *

Рабочий день только начался. По улицам торопились толпы служащих. Молодежь, сбиваясь в шумные группы, весело шла на учебу. Даже бездомный, одетый в старую грязную куртку с дырой на спине, уже «работал», приставая к прохожим.

Стараясь не отставать от общего потока, посреди улицы шел хиппи. Жизнь была к нему неблагосклонна. Вид у него был помятый. Старый кровоподтек не скрывала свежая щетина, а длинные до плеч волосы, вместо того чтобы романтично развеваться на ветру, неопрятно висели жирными сосульками.

Длинные клеши подметали улицу. Тесный полушубок был порван под мышками и застегивался только на одну пуговицу.

За спиной у хиппи была гитара.

Обогнув двух строго вида мужчин в штатском, стоящих рядом с главным входом, маргинальный тип легко прошел внутрь и тут же врезался в вахтера.

– Guten Tag[365], – неожиданно вежливо поздоровался «ребенок-цветок».

На вахтера это не произвело впечатления, и он заносчиво ответил:

– Einlass nur gegen Passierschein[366].

– Ich komme von Ziesel[367], – коротко ответил хиппи, в котором с трудом можно было узнать Варданова.

Вахтер тут же изменился в лице. Высокомерная спесь слетела с него как пожухлая листва с дерев после первых заморозков.

– Von Frau Ziesel?[368] – переспросил он на всякий случай, понизив голос.

Варданов кивнул в ответ.

– Kommen Sie rein![369] – вахтер поспешил выйти из-за стойки и проводил Варданова до самого лифта.

* * *

Закрытые двери кабинета главного редактора газеты, в которой трудился Плетнев, не спасали от всепроникающего шума. Слышался стук пишущих машинок и бесконечные разговоры, которые составляли столь же неотъемлемую часть рабочего процесса, как и постоянные перекуры.

Желтовская, баюкая дурные предчувствия, шла к главному редактору. Ей было жизненно необходимо выяснить все до возвращения мужа.

– Кира Николаевна! – Всплеснул руками редактор. – Валерий Владимирович попросил отгул. Он в последнее время часто отпрашивается с работы: то творческий отпуск берет, то неоплачиваемые выходные. – Голос его стал тише: – Работает над большим исследованием.

Желтовской совсем не понравилось то, что она услышала. Она слишком хорошо знала, что у людей творческих профессий может называться «большим исследованием».

– Над каким исследованием? – только и смогла выдавить из себя женщина.

– Я не знаю, – поспешил сказать редактор, движимый, несомненно, мужской солидарностью. – А что случилось? – спросил он с самым невинным видом.

– Леночка на месте? – холодно осведомилась Кира.

– Да, в его редакторской. – Редактор не совсем понимал, к чему она клонит.

В результате недолгих препирательств в кабинет главного редактора вызвали Леночку. Нервно теребя растянутый край вязаного кардигана, женщина испуганно смотрела то на своего начальника, то на знаменитую актрису, лицо которой приветливым отнюдь не показалось.

– Валерий Владимирович сказал, что, пока он пишет книгу, ему звонить бесполезно, – тараторила она. – Он на даче отключает телефон.

– На какой даче? У нас нет дачи. Он никак ее не достроит, – хриплым от бешенства голосом сказала Кира Николаевна.

– Я не знаю, – чуть не плача, прошептала помощница Плетнева.

– Леночка! Скажите, пожалуйста, с кем в последнее время общался Валера? – взяла себя в руки Желтовская. – Фамилия Варданов, имя Вячеслав вам не попадались?

– Нет, – уверенно ответила Леночка.

* * *

Сквозняк шевелил бумаги на столе в кабинете Домбровского. Варданова усадили на стул, напротив него расположились Бар и Брандт. После дежурных приветствий канцлер начал:

– Wir vertrauen der übermittelten Information, und werden unser Bestes tun, damit die Raketen nicht auf dem Territorium Deutschlands stationiert würden. Nachdem ich mit den Amerikanern klargekommen bin, werde ich einen offiziellen Besuch nach Moskau anfragen. Wir werden einen Friedensvertrag vorbereiten[370].

Варданов заметно расслабился. Услышанное означало, что их миссия с Валерой увенчалась успехом.

– Danke[371], – с облегчением сказал он и собрался уходить.

– Grüßen Sie die schöne Vera von mir[372],– сказал Бар, протягивая руку Варданову.

– Ich will, dass Sie mündlich Leonid Iljich meinen aufrichtigen Dank überbringen. Und hier ist dieser Brief[373], – сказал канцлер, протягивая листок.

На дорогой бумаге был отпечатан следующий текст за подписью Брандта:

«Lieber Leonid, wir werden gemeinsam die Welt retten. Die Völker der UdSSR und Deutschlands können und sollten Verantwortung für den Frieden in Europa übernehmen…

Als Reaktion auf die Versuche der USA, Atomsprengköpfe auf westdeutschem Territorium zu stationieren, baut Ihr Land derzeit eine Überlegenheit im Bereich der Mittelstreckenraketen auf. Aber Sie und ich sind gemeinsam in der Lage, eine solche Bedrohung zu überwinden und eine neue, sehr gefährliche Runde des Wettrüstens zu verhindern.

Nachdem wir einen schweren Krieg überstanden haben, streben unsere Völker nach Frieden und unsere Aufgabe ist es, ihnen Garantien für ein friedliches Zusammenleben zu geben.

Dir gewidmet Willy Brandt»[374].

Варданов прочел только первые строчки и поднял глаза на канцлера:

– Ich darf leider keine Briefe und sonstige Druckdokumente überbringen. Nur mündliche Botschaften. Das verlangen Konspiration und Sicherheit. Wenn Sie mir bitte fünf Minuten gewährten, würde ich Ihre Botschaft auswendig lernen, aber danach soll sie vernichtet werden[375].

Брандт согласно кивнул и отошел к окну, чтобы не мешать. Варданов тем временем цепко водил по строчкам глазами, проговаривая про себя слова послания. У них получилось.

* * *

Спустя час в кабинет, где еще недавно сидело первое лицо государства, незаметно вошла уборщица. Поправив форменный халат, она огляделась. Поводив для вида тряпкой по столу, заглянула в урну: внутри валялись мелкие клочки бумаги. Уборщица, заправив за ухо прядь короткого каре, собрала мусор и аккуратно завернула его в салфетку. Больше в кабинете ее ничего не интересовало.

* * *

Неважно, какие новости Марта приносила своему шефу, – штаб-квартира ЦРУ в Берлине не выглядела приветливее: все тот же холодный свет, и все тот же Мёрфи с его внимательными глазами, которые норовили выжечь дырку в черепе того, с кем он имел несчастье беседовать.

– Es ist erledigt,[376] – коротко доложила Марта, стараясь не выдать волнения.

– Die Leichen?[377] – с чуть заметной улыбкой спросил Мёрфи.

– Am Spreeboden,[378] – ответила она, чувствуя, как вспотели ее ладони.

К счастью, дверь в кабинет начальника ЦРУ отворилась, и вошедший агент вручил Мёрфи то самое письмо, собранное из обрывков, которое зубрил Варданов несколько часов назад.

– Brandts Brief an Breschnew[379], – доложил агент.

В кабинете воцарилась тишина. Мёрфи несколько минут внимательно читал письмо, затем отложил его и произнес:

– Wurde die Echtheit des Briefes identifiziert?[380]

– Jawohl[381], – отрапортовал агент.

– Wenigstens eine gute Nachricht, – опасно сверкнул глазами Мёрфи. – Ein ausgezeichnetes Beweisstück. Nichtsdestotrotz bedeutet das, dass die Agenten ihr Ziel erreicht haben, und Brandt die Information über die Raketen erhalten hat. Geht beide[382].

Он определенно был в бешенстве, и ему не нужно было повторять дважды. Марта встала и зацокала к выходу на своих каблуках. У самого выхода она остановилась, пропуская агента вперед: сделала вид, что уронила сумочку. Со стороны шефа ее не было видно. Думая, что остался один, Мёрфи придвинул телефон. Подождав, пока ему ответят, он сказал не терпящим возражений голосом:

– Das ist Murphy. Ich brauche Erlaubnis zum Kontakt[383].

* * *

С реки Хафель, которая кое-где была подернута льдом, дул пронзительный холодный ветер. Прямо посреди Глиникского моста стоял Мильке, кутаясь в высокий воротник пальто. Рядом с главой Штази появился Мёрфи. Они обошлись без приветствий: слишком многое стояло на кону. С разных концов моста за начальством наблюдали агенты.

Мёрфи протянул коллеге склеенное письмо Брандта:

– Dieser Brief wurde eigenhändig von Brandt an Breschnew geschrieben, Die Handschrift lässt sich leicht identifizieren, und das ist ein hartes Stück, das Breschnew in Misskredit bringen und seinen Rücktritt nach sich ziehen würde[384], – серьезно сказал он.

С минуту Мильке внимательно читал письмо, затем убрал его в карман.

– Wir sind Gegner, aber jetzt fallen unsere Interessen zusammen[385], – продолжил Мерфи.

– Wir werden ihn auf Echtheit prüfen. Aber warum wollt ihr selber nicht diesen Brief gegen Brandt nutzten?[386] – резонно спросил Мильке.

– Würden wir ihn veröffentlichen, wird er Rücktritt Brands bewirken, aber wird schon nicht gegen Breschnew funktionieren. Dieser kann immer erklären, das wären Machenschaften der Imperialisten. Es ist wichtiger, Breschnew abzusetzen[387], – честно ответил глава ЦРУ.

– Sollte Breschnew abgesetzt werden, hat Brandt ja niemanden zum Vereinbaren?[388] – догадался Мильке.

– Exakt. Aber damit das funktioniert, sollte er in Moskau durch die DDR-Kanäle ankommen[389],– опасно улыбнулся Мёрфи и, не простившись, ушел к своим людям.

Мильке какое-то время постоял на мосту, обдумывая услышанное, но холодный ветер прогнал его в тепло автомобиля.

* * *

В кухне сидел Плетнев. После приступа накануне вечером он ощущал небольшую слабость в ногах, но сердце больше не беспокоило. Он даже немного порозовел, глядя на то, как Варданов собирает нехитрый обед. Он выпил таблетку и оперся о стол.

– Валер, ты как? Ехать в состоянии? – спросил Варданов.

– По дороге узнаем, – ухмыльнулся Плетнев.

Их разговор был прерван звонком в дверь. Варданов поднялся, чтобы посмотреть, кого принесло, но Марта опередила его и вошла сама, не дожидаясь приглашения.

– Sie dürfen nicht in die UdSSR zurück![390] – с порога заявила она.

Варданов не спешил отвечать.

– Ich habe gerade eben erfahren, dass Milke jetzt ein stichfestes, Breschnew belastendes Material hat, das man jetzt nach Moskau zu Suslow schicken wird. Wann und mit wem, weiss ich freilich nicht, vielleicht ist das schon geschehen. Breschnew soll abgesetzt werden. Wenn dem so sein sollte, werden Sie verhaftet[391], – объяснила Марта.

Эта новость застала друзей врасплох. Порозовевший было Плетнев снова сидел бледный и тревожно смотрел на Варданова. О том, чтобы продолжить завтракать, не могло быть и речи.

– Sie sollten verreisen,[392] – настойчиво повторила Марта.

Варданов сидел молча, судорожно соображая, что делать дальше. Остаться – означало предать Родину. Да и что он будет делать на чужбине?

– Sie müssen kein Verräter werden und nicht für die Amerikaner arbeiten. Ich selbst werde Ihnen Ausweispapiere und ein ruhiges Leben arrangieren. – Она то ли попыталась приободрить их, то ли умоляла. – Deine KGB-Leute werden dir nicht verzeihen, Slava. Bitte, fahr nicht nach Moskau ab.[393]

Варданов молчал и смотрел Марте в глаза. Плетневу показалось, что между этим двумя происходит еще один, безмолвный диалог.

– Na, da sind wir uns einig… Ich muß alles einrichten. In ein paar Stunden bin ich zurück[394], – сказала она и торопливо покинула квартиру, опасаясь промедлить и услышать отказ.

Друзья не спешили начинать разговор. Варданов курил, а Плетнев разложил на столе содержимое своих карманов и принялся пришивать пуговицу к пиджаку. – Слав, – все же решается Плетнев. – Ты из-за нее погорел? – Вместо ответа Варданов встал к плите и, достав из холодильника несколько куриных яиц, аккуратно положил их в кастрюлю.

– Я всегда мечтал, что на пенсии буду жить где-нибудь на берегу Истры, писать роман и ловить карасей, – пустился в лирические рассуждения Валера.

– А я всегда был уверен, что не доживу до пенсии, – невесело сказал Варданов и зажег газ под кастрюлей с яйцами.

Плетнев усмехнулся, оборвал нитку и в тон другу возразил:

– С моим сердцем у меня больше шансов.

Вода в кастрюле закипала.

– А помнишь, на канатке, на Домбае, ты пьяный чуть не сорвался? – вдруг сказал Варданов.

В следующую секунду они оба смеялись.

– Никогда не знаешь, что будет завтра, – вдруг посерьезнел Варданов. – Планируешь, кажется, что все учел. И тут вдруг всё меняется и может оборваться в любую секунду по любой причине: канат, компромат, выстрел из пистолета. Нужно уже перестать жить по подстрочнику – пора писать чистовик.

Плетнев внимательно посмотрел на друга. Нужно было принять решение, и Плетнев решился, потому что рядом был Славка.

* * *

Склонившись над томом Ленина, в своей квартире в кабинете сидел Суслов. На стене мирно тикали часы, а из соседней комнаты доносились звуки музыки: не иначе, Лиза включила телевизор. На столе зазвонил телефон.

– Алло. Соединяйте, – сухо согласился Суслов, нахмурив брови – Здравствуйте, товарищ Хонеккер.

По мере того как он слушал, лицо Суслова приобретало все более озабоченное выражение. То, что он услышал, только подтверждало его подозрения и вынуждало к решительным действиям.

– Какого рода материал у вас на Леонида Ильича? – спросил он и, дождавшись ответа, продолжил: – А что это доказывает? Там написано, что Брежнев ему что-то передал? – Какие бы ни были сильные разногласия у них с Брежневым, вот так, на веру, чужие слова принимать не стоило.

– Не может быть провокацией? – Суслов предположил очевидное, но ответ ему не понравился. – Когда пришлете? – вновь спросил он. – Хорошо. Я вас понял.

Разговор был окончен. Вздохнув и одернув шерстяной кардиган, Суслов вышел из-за стола и направился в комнату жены. Он был расстроен и зол. В конце концов, он же предупреждал Брежнева, но тот всегда был слишком своенравным.

– Лиза, помоги мне, пожалуйста, – попросил он жену.

– Что случилось, Миша? – взволнованно спросила Елизавета Александровна: на нем лица не было.

– Нужно напечатать проект одного документа, – начал он.

Жена с готовностью поднялась с кресла. Вместе они вернулись в кабинет, где она расчехлила печатную машинку, вставила бумагу и выжидательно посмотрела на мужа.

– Постановление, – начал он диктовать, – о выводе Леонида Ильича Брежнева из состава Политбюро и исключении из партии…

Елизавета Александровна, бодро отстукивая по клавишам, вдруг споткнулась и недоумевающе посмотрела на мужа. Тот выдержал ее взгляд и продолжил:

– За надклассовый подход в международной политике.

Машинка вновь застучала.

– В свете недавних фактов, которые стали известны Политбюро… – продолжил диктовать он, не замечая, как вытягивается лицо его жены.

* * *

Марта вернулась спустя два часа, как и обещала. Едва открыв дверь, она тут же приступила к объяснению деталей плана.

– Jungs, wir müssen dringend zum Flughafen. Ich habe alles arrangiert. Ihr fliegt mit einer privaten Maschine. Zypern, dann Mexiko. Und in Mexiko.[395]

Тут до нее дошло, что квартира пустая, друзья уехали. На столе ее ждала записка со стихотворением Шиллера, написанная Вардановым:

Марта перечитала записку несколько раз. Посмотрела на часы и села на диван. Неужели она и вправду думала, что он останется? Как же глупо было с ее стороны поддаться порыву. Глупо и чертовски приятно. Она вновь посмотрела на записку и стала складывать ее, тщательно разравнивая места сгибов. Когда самолетик был готов, Марта подошла к окну, открыла его и запустила самолетик наружу. Подхваченный ветром, он полетел на восток, в сторону стены и разделительной полосы, совсем как ее мысли сейчас…

Стрелки наручных часов показывали два. Пора было уходить. Она еще какое-то время постояла возле окна, прежде чем покинуть квартиру окончательно.

* * *

После того как Марта неожиданно прервала их завтрак, рассказав о возможном аресте, Варданов решил жить с чистого листа, как и обещал другу. Для этого необходимо было вернуться на Родину. Поэтому он достал из тайника несколько паспортов Чили и Аргентины, что так любезно сделал для него Курт. Бросив взгляд на удостоверение журналиста ТАСС, которое все еще лежало на столе, Варданов вырезал оттуда фотографию Валеры и аккуратно вклеил в один из паспортов.

* * *

Леонид Ильич в пижаме сидел перед телевизором на своей даче. Показывали «Кабачок 13 стульев». Неожиданный телефонный звонок вынудил его прервать развлечение.

– Доброй ночи, Лиза, – сказал он обеспокоенно. – Что-то случилось с Мишей?

Получив отрицательный ответ, он облегченно выдохнул и поспешил успокоить Елизавету Александровну:

– Слава богу, конечно, приеду, – пообещал он и положил трубку.

Планы на спокойный вечер стремительно таяли. Леонид Ильич налил воды из графина, выпил, поставил стакан, погасил свет и вышел в коридор.

* * *

Двигатели почти остановились. В салоне самолета становилось шумно. Уставшие от долгого перелета пассажиры спешили собрать вещи. Из динамиков раздался голос стюардессы:

– Уважаемые пассажиры, наш самолет приземлился в городе-герое Москве, столице Советского Союза. Температура воздуха – минус тринадцать градусов.

Плетнев теперь боялся не полетов, а приземления, ареста и обвинений в госизмене. Он боязливо смотрел в иллюминатор: вслед за трапом к их самолету подъехала черная «Волга», из которой вышли двое в штатском. Плетнев толкнул Варданова в бок, показывая на машину. Внутри Варданова что-то оборвалось, и он побледнел. Глядя на то, как его друг изменился в лице, Плетнев достал таблетку валидола и положил под язык. Не хватало еще потерять сознание!

Пассажиры постепенно покидали свои места, продвигаясь к выходу. Вдруг краем глаза Варданов заметил, как в проход самолета кто-то вошел и остановился. Лица рассмотреть не удавалось, и он не смог понять, кого за ними послали. Но вот стюардессы расступились, и Вячеслав увидел представителя технических служб.

Плетнев продолжал смотреть в иллюминатор, и его взору предстал спускающийся по трапу человек в черном плаще, – судя по всему, чиновник. Он сел в черную «Волгу» и уехал.

– Товарищи, у вас что-то случилось? – подошла к ним стюардесса.

Плетнев отрицательно замотал головой.

– Можно выходить, – сообщила она.

Друзья осторожно двинулись к выходу и с опаской выглянули наружу: у трапа не было никого, в ком можно было заподозрить конвоира.

– По какому паспорту будем проходить, мучачос? – спросил мигом повеселевший Плетнев, доставая фальшивый документ.

Варданов улыбнулся другу и забрал паспорт: ни к чему это сейчас. Они вернулись домой.

В зале прилетов Шереметьево Варданов умчался к телефону-автомату, оставив Плетнева напряженно озираться по сторонам. Вокруг разносился голос диктора:

– Вниманию встречающих: совершил посадку самолет, следующий по маршруту Париж – Москва…

* * *

Рано утром возле американской базы Рамштайн уже собрались протестующие и представители прессы. Возле самого пункта КПП борцы за мир развернули палатки и заблокировали проезд. В руках демонстранты держали плакаты с надписями: «Нет войне! Нет ракетам! Хотим мира!» Среди журналистов, фотографов и телевизионщиков мелькнула хрупкая фигура Бригитты. Она ринулась в самую гущу толпы протестующих и принялась снимать. За всем наблюдал лично Домбровский, сидя в своем автобусе и что-то записывая в блокнот.

Люди тем временем перешли к активным протестам. Повсюду раздавались призывы закрыть базу:

– Nein zum amerikanischen Imperialismus! Raketen raus aus Deutschland! Zeigt uns unseren Stützpunkt!!! Das Volk Deutschlands will wissen, was hinter diesem Zaun ist! Nein zum Atomkrieg![397]

Сквозь крики пробивались сигналы грузовиков, которые не пустили на базу. Американские военные вышли к протестующим и попытались оттеснить их с дороги. Разгоряченная человеческая масса двинулась на солдат, не желая уступать чужакам в своем праве знать, что происходит у них под носом. Началась драка.

Бригитта снимала, как американские военнослужащие избивали безоружную толпу демонстрантов. Один из солдат, вырвавшись из круга протестующих, приблизился к журналистке и толкнул ее на землю. Ее камера выпала из рук и отлетела в сторону. Женщину было трудно заметить в этой давке. Воздух пронзил звук идущего на посадку самолета.

– Auf unser Land fliegt der Tod![398] – раздалось со всех сторон.

Какому-то смельчаку все-таки удалось перепрыгнуть через шлагбаум. Он побежал к взлетной полосе. Почти сразу на него спустили собак, задержали и, заломив руки, отвели под стражу. Бригитту, всю в крови, отвели к автобусу с прессой. Ее чудом не затоптали. Камера разбилась вдребезги. Протесты оказались главной темой всех информационных выпусков. Рут Брандт в волнении смотрела новости. Ее муж беседовал с Баром и не особенно наблюдал за происходящим на экране.

– Egon, alles läuft nach Plan. Dombrowski ist laut genug. Ich brauche einen Anlaß zur Ansprache. Mal abwarten, bis die Morgenzeitungen raus sind, und ausgehend von deren Reaktion, werde ich meine Ansprache abfassen. Wir werden sie in die Enge treiben![399]

Кадры с окровавленной Бригиттой показали крупным планом. Рут воскликнула, пораженная увиденным:

– Empörend! Willi, komm mal her, sieh dir das an! Das Mädchen kommt mir bekannt vor! Ich glaube, sie ist Korrespondentin![400]

Канцлер подошел к жене и замер, увидев кадры с Бригиттой. Ничего не сказав, он накинул пальто в прихожей и стремительно вышел прочь.

– Wo willst du hin, Willi?[401] – удивленно спросила Рут, но ответа не последовало.

* * *

В тесной ванной маленькой квартиры стояла Бригитта и рассматривала себя в зеркало. Она легко отделалась. На лице синяков не было, только несколько рассеченных ран на лбу, заклеенных медицинским пластырем, и царапины на щеке. Женщина поморщилась от боли, дотронувшись до них.

В дверь позвонили. Набросив халат, Бригитта открыла дверь. На пороге стоял Брандт.

– Bist du in Ordnung?[402] – взволнованно спросил он женщину.

Бригитта так удивилась встрече, что сумела только показать ссадину на лбу:

– ’ne Kleinigkeit[403], – сказала она и тут же оказалась в объятиях канцлера.

– Ich erschreckte so sehr. Brig, ich liebe dich![404] – зашептал он ей в губы и крепко поцеловал ее.

В это самое время в конспиративной квартире ЦРУ в доме напротив щелкнул затвор фотоаппарата. Сквозь плотные темно-зеленые шторы наблюдающий прекрасно видел расцвет последней поздней страсти канцлера Брандта.

* * *

Софиты ярко освещали съемочную площадку «Кабачка 13 стульев». Перед камерами блистала Желтовская, изображая сердечный приступ пани Терезы. В глубине павильона появился Плетнев. Стараясь не шуметь, он подошел почти к самой площадке и помахал жене. Он очень соскучился. Кира, окинув его равнодушным взглядом, продолжила играть.

– Вторая сцена снята, переходим на сцену с появлением пана директора! Спартак Васильевич, вы готовы к репетиции? – засуетился режиссер.

На ходу убирая салфетки из-под воротничка, на площадке появился Спартак Мишулин.

– Готов! – коротко бросил он и занял место возле отметки.

Кира была свободна. Она подошла к мужу, который собирался поцеловать ее, но отстранилась, всем своим видом показывая, что сердита.

– Тишина! – закричал режиссер и дал отмашку Мишулину.

В наступившей тишине, как выстрел, прозвучала пощечина, которой Желтовская от души наградила мужа. Съемки тут же отошли на второй план: все внимание было приковано к семейной трагедии пани Терезы. Плетнев стоял растерянный и смущенный, лихорадочно вспоминая все свои грехи робел и готовясь вот-вот начать извиняться.

– Дома в коридоре стоят два чемодана. Там твои вещи! Надеюсь, ты исчезнешь до моего появления! – отрезала Кира Николаевна.

– Кира, я не понимаю… – пролепетал Плетнев.

– Меня все предупреждали, что ты бабник, говорили, что я – третья жена и не последняя! – горько выдала Желтовская и, сдерживая слезы, чтобы не потек грим, вновь появилась на площадке, гордо неся собственное горе.

Окружающие смущенно прятали глаза. Желтовская безупречно разыграла сцену семейного скандала. Это оживило съемочную рутину. Плетнев, не любивший и всегда старавшийся избегать публичных выяснений отношений, был сбит с толку таким поворотом. Но жену он любил и прощал ей излишнюю театральность, списывая это на профессиональную деформацию. В конце концов, он сам давно стал продолжением пишущей машинки…

* * *

Мёрфи смотрел знакомые кадры беспорядков возле американской базы Рамштайн у себя в кабинете. Он был чертовски зол. Его игра, пусть и не отличавшаяся изяществом, но сильная и мощная, теперь теряла смысл: никто не станет поддерживать союзников, избивающих беззащитных людей. Мёрфи недовольно поморщился, когда в очередной раз крупным планом показали американских солдат, заламывающих руки одному из протестующих.

– Die Sachlage um den Stützpunkt Rammstein eskaliert. Zusammenstöße mit der Polizei und der amerikanischen Bewachung halten an, die Anzahl der Demonstranten wächst an. Deutschen Nachrichten – Kanäle zufolge, wolle Kanzler Brandt dazu eine Erklärung abgeben[405], – вещал диктор.

Эта новость окончательно выбила почву из-под ног Мёрфи. В ярости он налил себе виски и залпом осушил стакан. В дверь постучали. На пороге оказался один из его агентов.

– Darf ich rein?[406] – спросил он.

– Nur mit guten Nachrichten[407], – отрезал Мерфи.

Слушать очередную бесполезную информацию у него не было никаких сил.

Агент хитро улыбнулся и положил на стол шефу папку с фотографиями. На них немолодой, но все еще обаятельный канцлер в компании молодой женщины делал то, что вызвало бы праведный гнев у пуритан и определенно не понравилось бы его жене. Мёрфи оценил снимки. Ему нравилось иметь рычаги давления на тех, кто мог ему отказать. А это – он снова посмотрел на фотографии, – пусть и не слишком изящный инструмент шантажа, зато, как показывал его многолетний опыт подковерных игр, наиболее действенный. Человеку необходимо выглядеть хорошо в глазах окружающих, и ради этого он пойдет на многое.

– Wann ist das passiert?[408] – уточнил он.

– Vor etwa einer Stunde. Danach fuhr er in das Regierungshaus. Ihr Mann sagt, er habe vor, seine Ansprache an den Toren des Stützpunktes Rammstein zu halten[409], – доложил агент.

Мёрфи хищно улыбнулся. Что ж, если канцлеру угодно произнести речь, он ее напишет.

* * *

В кабинете физиотерапии стояло легкое гудение приборов. Елизавета Александровна полулежала на кушетке, когда медсестра шустро проскользнула внутрь и высоким от волнения голосом прощебетала:

– Елизавета Александровна, к вам Леонид Ильич.

– Хорошо, – ответила женщина, приводя себя в порядок.

Входя, Брежнев приветливо улыбнулся:

– Здравствуй, Лиза, – мягко сказал он.

– Здравствуй, Леонид.

Брежнев внимательно осмотрелся. Елизавета Александровна всегда была к нему благосклонна, и он ценил это. А сейчас все знали, что здоровье ее подводило, и помочь этому он был не в силах. Сам Суслов очень переживал, пусть вида и не показывал, но жена была его слабостью. Этот несгибаемый теоретик марксистко-ленинской теории в присутствии жены становился человечнее, что ли.

– Что случилось? – спросил Брежнев.

Елизавета Александровна выразительно посмотрела на процедурную сестру, которая так и стояла рядом, глядя во все глаза на Генерального секретаря. Заметив строгий взгляд пациентки, она поспешила ретироваться.

– Ты же знаешь, как я не люблю врачей, – как будто извиняясь, сказала она.

Брежнев понимающе кивнул и опустился на стул.

– Я специально записалась на процедуры и осмотр, чтобы встретиться с тобой, – начала Суслова. – Леонид, Миша собирает секретное заседание Политбюро, он хочет тебя снять.

Пусть Брежнев знал, что в случае неудачи ему придется уйти, все равно эта новость застала его врасплох.

Суслова между тем продолжала:

– Я уверена, что вам нельзя ссориться. Это вредно для страны. Вам нужно договориться, разработать совместный план. Вы дополняете друг друга. Пожалуйста, попробуй с ним помириться.

Брежнев помолчал с минуту, думая, что ответить. Глубоко вздохнул и опустил руку на плечо женщины:

– Спасибо, Лиза, вряд ли у меня что-то получится, – заключил он и вышел прочь.

Он рискнул собственным положением внутри партии и, кажется, проиграл. Но бежать от ответственности было не в его характере.

* * *

Толпа возле базы Рамштайн и не думала расходиться. С начала беспорядков число протестующих только увеличивалось. Приехали чиновники и иностранная пресса. Прямо перед воротами устроили импровизированную площадку, установив микрофоны и приготовив все для выступления канцлера.

Машина Брандта подъехала к базе. Крики тут же смолкли, все ждали речи первого лица государства. Решительной пружинящей походкой Брандт направился к микрофонам, но тут услышал знакомый голос:

– Herr Kanzler, nur ein paar Sekunden![410], – окликнул его Мёрфи.

– Guten Tag,[411] – поприветствовал Брандт шефа ЦРУ.

Тот ничего не ответил, и Брандт с удивлением увидел, как этот еще недавно лощеный мужчина теперь выглядел изрядно помятым и явно был пьян.

– Ich will Ihnen einige Fotos zeigen. Ich denke mal, sie würden Sie interessieren[412]. – Он протянул снимки канцлеру.

Брандт невозмутимо смотрел на фото, но с ответом не спешил.

– Sie sollten einen richtigen Beschluss fassen und das sagen, was von Ihnen die Verbündeten erwarten… Sonst gelangen die Bilder an die Öffentlichkeit,[413] – произнес Мёрфи, разя перегаром.

– Darf ich’s an mich nehmen?[414] – как ни в чем не бывало спросил Брандт.

Мёрфи согласно кивнул, но тут же добавил:

– Aber Sie sehen doch wohl ein, dass es Negative gibt[415].

– Die Fotos sind sehr nützlich. Es würde mir schwerfallen, es meiner Frau zu gestehen. Sie ihr zu zeigen, wird einfacher sein. Bin Ihnen sehr verbunden, Murphy[416], – спокойно ответил Брандт.

Канцлер ушел, а Мёрфи остался один. Ярости уже не было – осталась раздражение. Он не сомневался, что этот проигрыш не сможет простить себе до конца жизни. Ему теперь оставалось лишь надеяться, что агенты Штази не подведут и компромат на Брежнева окажется более действенным, чем любовные приключения Брандта.

* * *

В зале прилета Шереметьево снова было многолюдно. Петухов, облокотившись о колонну, кого-то ждал, рассматривая пеструю толпу.

– Приземлился самолет, следующий по маршруту Варшава – Москва, – объявил диктор, и Петухов сверился с часами.

Спустя еще десять минут Кёне вышел навстречу Петухову: он нес в руках папку. Мужчина забрал ее и быстрым шагом покинул аэропорт. Через минуту его автомобиль уже несся к Москве.

* * *

Обгоняя машины, по трассе ехал лимузин Леонида Ильича. Он смотрел в окно, а в голове крутились мрачные мысли. Что толку ждать и прятаться, когда знаешь наверняка, откуда последует удар? Увидев указатель на Москву, Брежнев решился:

– Коль, разворачивайся, едем в Сосновку, – приказал он водителю.

* * *

Под вспышки фотокамер и выкрики демонстрантов Брандт занял место за трибуной у микрофонов. Все стихло в ожидании слов канцлера. Чуть в стороне канцлер заметил Домбровского, который специально вышел из автобуса, чтобы поддержать старого друга. Не укрылся от него и злой взгляд Мёрфи, которого заметно покачивало от выпитого.

Бранд не спешил начинать, держа паузу, так что со стороны могло показаться, что он просто забыл текст. Из толпы раздался свист.

– Mir wird oft vorwerfen, dass ich in Polen, vor dem Mahnmal an den Aufstand im Warschauer Ghetto, niedergekniet habe. Ich habe das getan, was die Menschen tun, wenn ihnen die Worte fehlen. Auf diese Art und Weise ehrte ich in meinem Namen und im Namen meiner Landsleute, der Millionen von Toten[417], – начал он.

Из толпы на него влюбленными глазами смотрела Бригитта.

– Wo sonst, wenn nicht auf dem Territorium des ehemaligen Warschauer Ghettos, findet man einen passenderen Platz für einen deutschen Bundeskanzler, um die Last der Verantwortung hautnah zu erleben, und diese auf sich nehmend, die Schuld zu sühnen, – продолжал он. – Momentan macht Deutschland eine schwere Zeit durch. Es ist zweiteilt, und jeder Teil ist nicht selbstständig. Ich maße mir kein Urteil über den Osten an, aber wir müssen endlich Herren auf eigenem Boden werden[418].

Последнюю фразу протестующие встретили ликованием. Потребовалось время, чтобы одобрительные крики стихли и канцлер смог продолжить. Он понимал, что внимание почти всего мира сейчас приковано к нему и у него нет права на ошибку.

Все это время Рут, его жена, не отрывалась от телеэкрана, восхищенно глядя на мужа. Он снова был решительным и смелым мужчиной в поисках справедливости. Именно в такого Вилли она когда-то влюбилась.

– Die Vereinigten Staaten ist unser Hauptverbündeter. Eben Verbündeter, nicht Herr. Wir dürfen nicht länger dulden, dass jemand in unserem Land, hinter unserem Rücken, das macht, was ihm gerade beliebt! – решительно произнес Брандт, чем вызвал новый шквал одобрительных выкриков. – Deutschland wird das Ersetzen der Pershing-Raketen durch modernere Modifikation nicht ratifizieren[419].

Толпа неистовствовала. Крики были настолько сильными, что говорить дальше было невозможно. Голос канцлера тонул в людском гомоне.

– …sowie versichert Osteuropa, dass vom Territorium der BRD kein Kriegsüberfall geplant, und niemals geschehen wird. Uns sind die Pläne einiger Hitzköpfe bekannt, einen neue Krieg in Europa zu entfesseln. Wir werden das nie zulassen. Wir treten für eine europäische Ordnung und die Freundschaft zwischen Ost und West ein! Außerdem, befürworten wir die Unterzeichnung eines Friedensvertrages mit der Sowjetunion auf gegenseitig vorteilhaften Bedingungen,[420] – продолжил канцлер после паузы.

Даже издалека было заметно, как помрачнел Мёрфи. Договор с Советским Союзом означал крах всех его планов.

* * *

На даче Суслова собралось много народа – почти весь старый состав Политбюро. Даже Шелепин, глава партийно-государственного контроля при ЦК КПСС, был здесь. Несмотря на высокий статус, Суслов жил скромно. В комнате, где они сидели, была простая мебель с инвентарными номерами. Разговоры постепенно стихли: все ждали слова хозяина, но он не торопился.

– Михаил Андреевич, вы так и не сказали, какая повестка? – наконец спросил Машеров, Первый секретарь ЦК Компартии Беларуси.

– Кого-то ждем? – предположил Первый секретарь Компартии Казахстана Кунаев.

Воспользовавшись тем, что в это время в комнату вошли работницы и принялись сервировать стол к чаю, расставляя по столу сервизы и пряники в вазах, Суслов на правах хлебосольного хозяина сказал:

– Прошу к столу, товарищи. Выпьем чаю, после поговорим, – и посмотрел на часы: Петухов должен был уже приехать.

В это время к дому подъехал лимузин с Брежневым. Он вышел из салона, на ходу запахивая пальто, и поспешил в сторону крыльца. Оказавшись внутри, Леонид Ильич поприветствовал присутствующих с самым беззаботным видом:

– Здравствуйте, товарищи! Извините за опоздание. Михаил Андреевич, – обратился он к Суслову, – я бы тоже от чая не отказался.

Приход Брежнева никак не вписывался в планы Суслова. Он был удивлен, если не сказать больше, но вида не подал: он не первый день вел аппаратную игру.

– Лариса, принесите еще один прибор, – крикнул он помощнице, пока Брежнев перекидывался с присутствующими приветственными фразами.

Леонид Ильич шумно сел за стол. Лариса поставила перед ним блюдце и чашку с чаем. Он тотчас захрустел баранкой. Разговоры за столом продолжились. Никто не замечал, как ставшие оппонентами Суслов и Брежнев буравили друг друга взглядом.

Машина Петухова подъехала к дому, и он, заметив авто Генерального секретаря, кивнул водителю и направился с докладом к Суслову.

На заднем фоне в выпуске новостей послышалась речь Брандта. Романов подошел к телевизору и прибавил громкость. Все тут же прекратили разговоры и теперь слушали выступление немецкого канцлера возле базы Рамштайн.

– Канцлер потребовал от властей США предоставить права на досмотр военных грузов, свободный доступ представителей Германии на военные объекты США, – прокомментировал диктор, после чего пошли кадры с Брандтом.

– Германия не ратифицирует замену ракет «Першинг» на более современную модификацию, – вещал канцлер.

В комнате повисла тишина. Брежнев и Суслов жадно слушали каждое слово, доносящееся с экрана телевизора.

– …sowie versichert Osteuropa, dass vom Territorium der BRD kein Kriegsüberfall geplant, und niemals geschehen wird. Uns sind die Pläne einiger Hitzköpfe bekannt, einen neue Krieg in Europa zu entfesseln. Wir werden das nie zulassen. Wir treten für eine europäische Ordnung und die Freundschaft zwischen Ost und West ein! Außerdem, befürworten wir die Unterzeichnung eines Friedensvertrages mit der Sowjetunion auf gegenseitig vorteilhaften Bedingungen[421].

Немецкий канцлер держался уверенно и смотрел прямо в камеру, отчего у всех присутствующих создалось впечатление, что он обращался непосредственно к ним. Мужчины одобрительно закивали. Атмосфера в комнате заметно потеплела.

В комнату зашел Петухов в сопровождении адъютанта Суслова и передал папку Михаилу Андреевичу. Суслов достал конверт из папки, разорвал его и быстро пробежался по тексту на немецком языке, написанному самим Вилли Брандтом. Однако сейчас письмо было бесполезно: обвинить Брежнева в чем-либо не выйдет, и Суслов прекрасно это понял, убирая письмо в карман.

– Михаил Андреевич, так все-таки какова повестка? – напомнил Пельше.

Суслов не знал, что ответить: слишком много событий произошло в эти несколько минут.

– Да нет никакой повестки, – пришел на помощь Брежнев. – Мы с Михаил Андреичем просто собрали вас по-товарищески посидеть, выпить, старый Новый год отметить! Вас ведь просто так не дозовешься. Всякие причины находите. То болезни, то работа… А на Политбюро сразу все приехали!

Он внимательно посмотрел на Суслова.

– Это идея Михал Андреича. Но раз уж мы все здесь. Кто за то, чтобы изменить предыдущее решение Политбюро и отозвать подводные лодки к местам дислокации? – сказал он и первый поднял руку.

Вслед за ним «за» высказались Косыгин и Андропов. Остальные члены Политбюро не спешили. Брежнев напряженно ожидал решения.

– Ну, раз угрозы больше нет… – начал рассуждать Кунаев и почти сразу поднял руку.

Рассуждения в таком ключе вполне успокоили присутствующих. Сначала руку поднял Пельше, к нему присоединились все остальные. Суслов, однако, не спешил голосовать, продолжая мериться взглядами с Брежневым. Но в итоге Михаил Андреевич сдался и тоже поднял руку.

– Единогласно. Спасибо, товарищи, – сказал он, улыбаясь. – Товарищ Гречко, – обратился он к Андрею Антоновичу, – прошу отдать приказ немедленно.

Чаепитие затягивалось. Брежнев стоял на веранде и смотрел на заснеженные деревья. К нему подошел Суслов. Леонид Ильич, предчувствуя важный разговор, достал пачку сигарет «Новость» и закурил. Суслов без долгих предисловий протянул ему письмо.

– Что это? – удивленно спросил Леонид Ильич.

– Я так полагаю, вам все известно, – наступал Суслов. – Леонид Ильич, давайте начистоту, – предложил он.

– Давайте.

– Вы думаете, что победили? – укоризненно спросил Суслов. – Это не победа, Леонид Ильич. Действовать за спиной товарищей – это далеко не победа! Имейте в виду, Запад все равно нас обманет. Рано или поздно. И вы просто отодвинули этот момент. И чем позже это произойдет, тем сильнее будет этот обман и тем чудовищнее будут его последствия. В этом будете виноваты вы, – горько подытожил Михаил Андреевич, протирая очки.

– Михаил Андреевич, – примирительно начал Брежнев. – Пускай нас рассудит история. Один умный человек сказал мне, что нам нужно быть вместе. Мы – оба правы но каждый по-своему.

Суслов ничего не ответил, и мужчины какое-то время стояли молча. Позади раздавался смех и громкие разговоры, бессовестно далекие от политики. Суслов закашлялся, случайно вдохнув сигаретный дым, и поспешил уйти внутрь. Брежнев остался один. Погода обещала быть теплой, а это значит, что можно пойти на лисицу. Леонид Ильич довольно зажмурился в предвкушении охоты.

* * *

На столе перед Вардановым стояла глубокая миска горячего кулеша. На закуску – рубленая зелень, драники и холодец. Рядом в хрустальном графине – ледяная водка.

– Как только Брандт подтвердил согласие на контакт, мы перешли границу и вылетели в Москву. Вот и всё, – объяснял Варданов, с тоской поглядывая на разносолы.

– Нет, не всё, – настаивал Андропов. – Где ночевали? Как границу переходили? Как купили билеты на самолет?

Вопросы определенно требовали обдумывания, Варданов не торопился отвечать. Видимо, уловив его настроение, Брежнев решил прийти на помощь. Задание-то выполнено!

– Ну, это он тебе как подчиненный и действующий офицер КГБ рапорт напишет и все отразит, – сказал он Юрию Владимировичу, а сам, улыбаясь, пододвинул Варданову листок бумаги, который до этого неприметно лежал у края. – Хотел вернуться в игру? Теперь ты в игре. С повышением в звании и государственной наградой, – поздравил Генеральный секретарь и принялся разливать водку. Андропову налил минералку.

Варданов молча таращился на листок бумаги, не в силах ничего сказать.

– Что, дар речи от радости потерял? – ухмыльнулся Брежнев.

– Никак нет! – внезапно охрипшим голосом ответил Варданов. – Спасибо, но вынужден отказаться от предложения, – тихо закончил он.

Теперь настала очередь Брежнева и Андропова потерять дар речи. И Варданову ничего не оставалось, как пояснить:

– Изменились личные обстоятельства.

Брежнев понимающе кивнул и, пододвинув рюмку с водкой Варданову, молча чокнулся с ним.

* * *

Фонограмма гремела на весь павильон. Желтовская и Ткачук в который раз отыгрывали номер. Режиссер следил за процессом, как вдруг его помощник стал что-то оживленно шептать ему на ухо и показывать рукой на вход в павильон. Какое-то время ослепленные софитами Желтовская и ее партнер пели по инерции, но, заметив в конце концов, что съемки остановлены, ушли с площадки.

Леонид Ильич решил лично посетить съемки любимой телепередачи. Едва он оказался внутри, его окружили члены съемочной группы.

– Дорогой Леонид Ильич! Вот это неожиданность! Если бы знали, мы бы подготовились, – начал оправдываться режиссер.

– Я здесь с неофициальным визитом. Тайно, – поспешил успокоить его Леонид Ильич и со смехом продолжил: – Товарищи, я ваш старый поклонник, не пропускаю ни одного выпуска! Заехал, чтобы вас поблагодарить.

Взгляд его остановился на Желтовской.

– А вас, Кира Николаевна, я попрошу передать вашему мужу огромную благодарность. Недавно он выполнил по моему поручению особо важное задание за границей, помог Родине.

Желтовская не могла поверить в услышанное и растерянно кивнула.

– Леонид Ильич! А можно совместное фото?! – попросил режиссер.

– Конечно, – с радостью согласился Брежнев.

– Товарищи, – начал привычно командовать режиссер, – давайте встанем вокруг нашего любимого Леонида Ильича.

– Ну, не нужно таких эпитетов, – сказал Брежнев насмешливо, пока артисты и члены съемочной группы вставали вокруг.

Несколько фотографий и пара необязательных фраз с любимыми актерами – и Леонид Ильич откланялся. Впереди ему предстоял еще один визит. Он не любил оставаться должным и теперь с удовольствием долг возвращал.

– Где остановить, Леонид Ильич? – спросил водитель, когда Шаболовка осталась далеко позади, а впереди маячило издательство «Иностранной литературы».

– Прямо у входа, – ответил Брежнев.

Едва он зашел внутрь, как столкнулся с Никитой. От неожиданности тот сдавленно промямлил:

– Здравствуйте.

– Приветствую! – бодро ответил Леонид Ильич и направился вверх по лестнице к кабинету главного редактора.

* * *

– Честно говоря, Эдик, я думал, тебя убьют, – сказал Леонид Ильич.

На столе перед ним стояла бутылка водки и какая-то закуска, наспех собранная секретаршей редактора. Кабинет по случаю визита Генерального секретаря был заперт. В редакции стояла непривычная тишина, а сам редактор, отложив рукописи в сторону, принимал дорого гостя.

– Ты всегда лез со своим фотоаппаратом в самое пекло. Думал, ну все, больше этого парня не увижу, а ты всегда выходил, да еще с великолепными снимками. Вроде их даже американцы печатали? – предавался воспоминаниям Леонид Ильич.

– Англичане, – поправил Эдуард.

Вместе с будущим Генеральным секретарем они пережили многое. Военный корреспондент и замначальника политуправления, вместе они прошли Украину, Кавказ, освобождали Чехословакию. Им было, что вспомнить и о чем помолчать.

Брежнев разлил водку, и они снова выпили, на этот раз не чокаясь.

– Вы же не просто так ко мне приехали, Леонид Ильич? – спросил главред.

– Говорю же, мимо ехал, решил зайти, поздороваться: давно не виделись, – улыбнулся он, пожимая руку старому фронтовому товарищу.

Они попрощались, и уже в дверях Брежнев обронил:

– Слушай, тут у тебя работает хороший парень, Варданов.

– Мы его уволили, – ответил Эдуард после долгой паузы.

– Надо помогать талантам. Печатать, – недовольно покачал головой Брежнев.

* * *

Раннее утро в коммуналке застало Варданова без сна. Этой ночью он размышлял над тем, как жить дальше. Удивительным было то, что его почти не волновало увольнение из «Иностранки», хотя еще некоторое время назад оно бы больно ударило по его самолюбию. Сейчас его мысли шли совсем в другом направлении. Он тепло посмотрел на храпящего на полу Плетнева. Валера сжимал в руках купленные для Киры духи. Стараясь не разбудить друга, Варданов подобрал одежду и вышел в общий коридор. Тот был почти пуст, только сосед слонялся от кухни до туалета, что-то починяя на ходу и вяло переругиваясь с соседками.

* * *

Сегодня дежурства у Веры не было, и она сидела на диване в домашнем халате и лениво листала журнал «Работница». Одна из статей называлась «Шампунь без мыла». В дверь позвонили. На пороге стоял Варданов. Вера застыла, не в силах сказать ни слова. Так они стояли несколько секунд, пока Варданов не достал из сумки гаечный ключ и не сказал:

– Там у тебя кран течет в ванной. Вот… Пришел починить.

Вера едва не плакала, но решила сохранить лицо, открыла дверь, приглашая мужчину войти. Без лишних слов Варданов направился прямиком в ванную. Вера ушла к себе. Она открыла шифоньер и стала торопливо перебирать вещи. Нашла нарядный халат и надела его. Потом набрала номер больницы и шепотом, чтобы Варданов не услышал, заговорила:

– Алло, Наташа, Кононыхин у себя? Скажи ему, когда появится, что я беру отгул на неделю: заболела.

Вера бросила в зеркало критический взгляд. Поправила прическу и надушилась. За дверью ее комнаты уже стоял Варданов.

– Я все починил, – сказал он и сделал шаг навстречу.

Долго сердиться у Веры не получилось: она расплылась в улыбке, стоило оказаться в его объятиях.

* * *

У Леонида Ильича было прекрасное настроение. Он вышел победителем и предотвратил ядерную войну. По крайней мере, на время. Суслов все-таки что-то понимал, и было бы безрассудством не принимать его мнение в расчет. Но прямо сейчас Брежнев торжествовал. Он зашел в приемную, и его адъютант встал наизготовку:

– Здравствуйте, Леонид Ильич!

– Привет. Как мама? Перевез? – поинтересовался Брежнев.

– Передает вам огромное спасибо, Леонид Ильич, – адъютант расплылся в улыбке.

– Соедини меня с Германией, с Вилли Брандтом, – попросил Брежнев и открыл двери кабинета.

– Леонид Ильич, вы, наверное, хотели сказать с Хонеккером? – уточнил мужчина.

– Если бы хотел сказать с Хонеккером, так бы и сказал. Соедини меня с канцлером ФРГ, Вилли Брандтом, – даже не думая сердиться, повторил Леонид Ильич.

Адъютант лишь выкатил глаза и полным ужаса голосом попытался объяснить:

– Брандтом? Так… У нас связи нет. У нас нет отношений… Мы же.

Улыбка постепенно сошла с лица Леонида Ильича.

– Никита, прояви находчивость, – жестко приказал он.

Адъютант тут же собрался и вышел прочь.

* * *

Оказавшись у себя в кабинете, Леонид Ильич первым делом взял сигареты «Новость», но, подумав, достал из ящика стола «Житан» и закурил. Пять минут спустя на его столе зазвонил телефон.

– Да, соединяйте, – разрешил он. – Дорогой Вилли!