Позже, когда они шли от машины к отелю, Плетнев сокрушенно оправдывался:
– Прошло больше двадцати лет. Я и подумать не мог, что это другой Домбровский. Тоже писатель, тоже сидел в Заксенхаузене, в то же самое время.
– Ты же видел фотографии! – недоумевал Варданов.
– Мы все там были как тени, без мяса, – мрачно глядя на Рейн, объяснил Плетнев. – Сам подумай! Я встречался потом с некоторыми – так узнавали друг друга только по глазам!
Варданов озабоченно слушал сбивчивый рассказ друга, как вдруг заметил у обочины синий «Вольво», рядом с которым скучали двое здоровых мужчин.
В номере Плетнев принялся складывать в сумку вещи, вывешенные накануне в шкаф.
– В синем «Вольво» наружка, – предупредил Вячеслав.
Плетнев испуганно подошел к окну и увидел ту самую машину и давно уставших созерцать живописный горный пейзаж агентов.
– Чья наружка? – спросил Валерий у Варданова.
Тот пожал плечами:
– Да чья угодно… Скорее всего, Штази. Засекли на переходе. Что-то в наших легендах им не понравилось. Решили присмотреть.
– Слава, а нам ничего не будет за то, что мы провалили задание?
– Ну, мы сделали, что могли. – Варданов задумался. – Уходить обратно будем завтра утром. Во-первых, народу на границе больше; во-вторых, при свете дня, кто бы они ни были, устранять или повязать нас они не посмеют.
– А сейчас куда? – растерянно спросил Плетнев.
– Ты хотел в стриптиз – значит, поедем в стриптиз, – уверенно ответил Варданов. – Там нас точно искать не будут.
– Давай, – попросил Плетнев, – но по пути заедем в аптеку и в магазин. Мне нужно лекарства и духи для Киры купить.
Варданов кивнул:
– Валер, имей в виду: в машине западает вторая скорость.
– Так ты же за рулем! – возразил Плетнев.
– На всякий случай: вдруг надо будет разделиться… – Вячеслав поделил поровну оставшиеся купюры и половину отдал Валерию. Тот обеспокоенно посмотрел, но возражать не стал.
Зато, когда он застрял в окне первого этажа, из которого друзья вылезали, чтобы не попасться на глаза слежке, Плетнев себя не сдерживал. Он пыхтел, повиснув над мусорными баками, и чертыхался, пока не услышал уверенный голос Варданова:
– Рукудавай.
Оказавшись с помощью друга на аккуратном газоне внутреннего дворика отеля, Плетнев тяжело перевел дух, опираясь дрожащими руками на колени. Вскоре друзья бежали прочь от отеля. Валерий на бегу проверял, на месте ли составленный Кирой список гостинцев.
Через полчаса они вышли из небольшого парфюмерного магазина. Плетнев с чувством выполненного долга нес у груди пакет из аптеки и красиво упакованные духи, которые он безуспешно попытался спрятать в небольшой карман.
– Давай сюда, а то торчим, как на сцене. Потом упакуем, – раздраженно сказал Варданов. Он огляделся, легко уложил аптечный пакет в свою сумку и поднял руку, подзывая такси. – Быстрее.
Как только оба оказались на заднем сиденье, такси понеслось. Водитель был рад отвезти гостей города «в какой-нибудь стриптиз-клуб».
Заведение было забито мужчинами, в основном – американскими и английскими солдатами. Парни шумно заказывали алкоголь и сорили деньгами, поощряя немецких стриптизерш раздеться. Помятые, вульгарного вида дамы двигались в сизом сигаретном дыму, постепенно снимая с себя чулки, перчатки и бюстгальтеры, украшенные стразами и перьями.
Плетнев и Варданов без тени энтузиазма наблюдали за ними с дальнего столика. Полуобнаженная официантка с пергидрольными кудрями поставила перед ними выпивку. Приятели чокнулись.
Сцена зажглась красным светом, и к шесту вышла яркая азиатка, похожая на цирковую актрису. Плетнев не сводил с нее глаз. Варданов наклонился к приятелю.
– Валер, я пойду осмотрюсь.
– Что? – рассеянно перекрикивая гремящую музыку, переспросил Плетнев.
– Насчет слежки проверю, – солгал Варданов. – И в пару магазинов забегу.
– Ага, – не отрывая взгляда от сцены, кивнул Плетнев.
– Если вдруг задержусь, поезжай на чекпойнт и переходи границу без меня. Встретимся на той стороне, – продолжил Вячеслав.
– А с чего ты вдруг задержишься? – удивился Валерий и оторвался от сцены.
– Ну, мало ли, – хмыкнул Варданов. Он бросил на Плетнева долгий взгляд и крепко обнял его. – Давай, брат.
Брюнетка на сцене начала вращаться, согнув одну ногу и прижав ее к шесту, а другую вытянув в сторону.
– Каков олененок! Давай еще! – кричали за соседним столиком американцы. – Молодец, детка!
Не в силах оторвать глаз от сцены, Плетнев, без сомнения, разделял их восторг. Варданов бросил на него последний взгляд и ушел.
Секретарь принесла очередной поднос с крепким чаем. Срочное заседание Политбюро длилось уже третий час, и, как язвительно заметил Крылов, все соображали так медленно, словно чувствовали на себе прямой прицел американских ракет.
– В соответствии с решением Политбюро… Приказом министра обороны с военно-морской базы Северного флота в поселке Гаджиево Мурманской области, – Горшков расхаживал вдоль огромной настенной карты, на которой были точками указаны подводные лодки, – сегодня в ноль часов десять минут по московскому времени в район Бермудских островов региона Атлантического океана отправлена флотилия подводных лодок с ядерными ракетами на борту. Каждая подводная лодка имеет на вооружении по 16 пусковых установок новейших баллистических ракет Р-27 мощностью 200 килотонн. Каждая.
– Ничего себе… – присвистнул Брежнев.
– Мягко сказано, – кивнул Гречко.
– Когда флотилия подойдет к назначенной точке? – деловито спросил Суслов.
– Флотилия окажется в назначенном месте, – хладнокровно сверился с часами Горшков, – через пять суток и десять часов.
– Спасибо, все понятно. – Суслов кивнул присутствовавшим на заседании генералам. – До свидания, товарищи офицеры.
Все поднялись и, пожав руки друг другу, направились к выходу.
В кабинете остались только Суслов и Брежнев.
– СССР во всем опережает США, и это доказывает, что наша система лучше. Рано или поздно американский народ сметет своих капиталистов, чтобы стать такими же, как мы. Их Ротшильды-Рокфеллеры этого страшно боятся, – твердо заговорил Суслов, собирая вещи в потертый портфель. Его взгляд остановился на Брежневе. – И знаешь, что это означает?
– Что? – спросил Брежнев.
– Что эта прогнившая Америка может и первой ударить. От страха за свой строй! От страха за свои деньги, потому что Советский Союз для них как кость в горле! – Толстая папка с документами застряла в отделении с молнией, и Суслов с силой протолкнул ее.
Брежнев молча достал из кармана пачку «Житан» и закурил.
– Вот с таких буржуазных финтифлюшек все и начинается, Леонид Ильич, – кивнул на сигареты Суслов. – Все это и есть идеологическая диверсия Запада…
Брежнев повертел пачку в руках:
– «Житан»? Это, между прочим, сигареты французских пролетариев. – Он задумчиво улыбнулся. – Мне де Голль подарил, а я ему – нашу «Новость».
– Сегодня французские сигареты, а завтра – предательство коммунистических идеалов. – Лицо Суслова оставалось суровым. – Вот что!
– Ну ты, Михал Андреевич, хватил! – тихо рассмеялся Брежнев.
– Я серьезно… – покачал головой Суслов. – Они втягивают незаметно и неслышно. Они успокоятся, только когда на месте нашей Родины увидят пепелище. Единственный способ избежать этого – подсунуть им наши ракеты под бок!
– Но чем же тогда мы лучше американцев? – пожал плечами Леонид Ильич. – Все время говорим «миру – мир», а сами… В случае войны сгорим все: и коммунисты, и капиталисты! По-твоему, за это наш народ сражался? Побеждал фашизм? Давай попробуем договориться.
– Нельзя с ними ни о чем договариваться, – упрямо помотал головой Суслов. – Пожалуйста, прекращай! Они даже Сталина обманули…
– Ленин нас учит: революция только тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться! – холодно и четко произнес Брежнев.
– Мне кажется, – помолчав, с легким шипением заговорил Суслов, – ты что-то замышляешь за спиной Политбюро, но партия тебе не позволит. – Он сжал кулаки. – Я с тобой разговариваю как товарищ. Но, если не послушаешь, ответишь по всей строгости.
В глазах Брежнева неожиданно появился колючий холод.
– Михал Андреевич, а почему ты говоришь за все Политбюро? Генеральный секретарь – я! – Он повернулся к собеседнику спиной и направился в свой кабинет.
Не ожидавший этого Суслов, выпучив глаза, несколько минут смотрел Брежневу вслед.
Варданов вышел из уютного фотоателье с круглым кофейным столиком у окна и убрал напечатанные фотографии в карман.
Проходя вдоль витрины соседнего магазина тканей с высокими манекенами, задрапированными в отрезы шелка и льна, он разглядел в отражении неотступно следующую за ним наружку. «Нельзя не отметить профессионализм западных коллег», – криво улыбнувшись, подумал он.
Сердце дрогнуло, когда под ноги вновь легла Хеерштрассе и на углу показался двухэтажный особняк с маленьким медным карпом на вывеске. На первом этаже продолжал работать открытый старым миланским рыбаком рыбный ресторан.
Он купил у продавца букет крупных, чашевидных роз «Ред Берлин», восхищенно вдыхая их удивительно нежный, волнующий аромат.
Та же дверь, та же лестница с увитыми коваными листьями балясинами – нетронутые временем джунгли его любви.
Варданов позвонил в дверь, ожидая увидеть удивленно приоткрытый пухлый рот и распахнутые глаза цвета зеленой мяты.
Но перед ним стоял парень в майке.
– Guten Tag. Ich suche eine Frau. Ihr Name ist Marta. Sie wohnte einst unter dieser Adress[38], – пояснил Варданов, доставая фото.
Тот внимательно посмотрел на изображение женщины, а затем отрицательно помотал головой:
– Ich wohne hier seit vor kurzem. Ich weiß nicht, wer vor mir hier wohnte. Kommen Sie morgen Nachmittag vorbei. Mein Nachbar macht Nachtschicht, und wird munter sein. Er kennt hier jeden[39].
Варданов кивнул. Парень с улыбкой вернул ему фотографии. Варданов мрачно сунул их в карман и ушел.
Когда дверь в подъезд хлопнула, лицо парня приняло озабоченный вид. Он подошел к телефону в гостиной и набрал номер:
– Jemand hat nach Marta gefragt. Ein Mann von geringer Statu[40].
За окном гремел неугомонный Берлин. В окнах кабинета главы ЦРУ Мёрфи, расположенном на первом этаже белокаменного особняка с серой крышей, помимо фигуры хозяина, были еще трое. Агенты расположились на мягких стульях за боковинами П-образного стола. Марта в черных водолазке и узкой юбке сидела в высоком кресле по правую руку от главы немецкой штаб-квартиры ЦРУ. На узком рукаве искрился бриллиантовый браслет.
Фотографию одного из русских она задержала чуть дольше, чем было необходимо, чтобы ее рассмотреть. От Мёрфи не укрылось, что отражения лампы в бриллиантах браслета дрожат, выдавая волнение Марты, невозмутимой и хладнокровной даже под дулом пистолета. Фотографию Плетнева она равнодушно передала коренастому агенту. Лицо, за которым пристально наблюдал шеф, снова стало непроницаемым.
– Zwei unidentifizierte Personen haben die Grenze zu Ostdeutschland überquert. Und allem Anschein nach, ist einer von ihnen ein KGB-Geheimagent[41], – доложил похожий на волейболиста агент.
– Nach Point-Charlie folgte ihnen ein Zivilfahnder, – allem Anschein nach ein Stasi-Mann[42], – продолжал агент.
Мёрфи снова взглянул на фото.
– Das ist schon interessant. Warum sollte Stasi den KGB überwachen? Es sei denn… die Sowjets wollen hinter dem Rücken der DDR ein Spiel anfangen. Lass Sie nicht aus den Augen, Tag und Nacht. Benachrichtigen mich direkt über alle Kontakte und Aktivitäten[43].
– Jawohl, Sir![44] – рявкнул первый агент.
«Как ретривер в моем доме в Коннектикуте», – подумал Мёрфи.
– Wirst du, Martha, etwas Intersönliches sagen?[45] – почти по-отечески глядя на женщину, спросил он.
– Unsere Mutmaßungen haben sich bestätigt. Brandt hat eine Geliebte, Journalistin Brigitte Seebacher[46]. – Она с победной улыбкой выложила на стол фотографии обнимающихся Бригитты и Вилли. – Hier ist Brandt in ihrer Wohnung[47].
– Dass er eine Geliebte hat, ist gut. Aber deine Fotos sind schlecht. Sie beweisen nichts. Wenn die Beziehung existiert, müssen die Fotos erschöpfend sein. Brandt ist ein guter Kerl, er gehört zu uns, aber ich brauche etwas Hartes gegen ihn… – Мёрфи сложил руки на столе. Затем убрал фотографии возлюбленной канцлера в папку. – Alles klar, an die Arbeit[48]. – Он потянулся к телефону для разговора с агентами, торчащими в квартале от стриптиз-клуба, в котором, по примеру американских пехотинцев, Плетнев взволнованно засовывал купюру в трусы стриптизерши.
Выйдя от патрона, Марта задержалась у широкого полукруглого окна с видом на торчащие туи. Ее руки вновь задрожали, отчего заколыхалось пламя серебряной зажигалки – подарка одного болтливого и очень храпевшего прованского антиквара.
Варданов снова был в Германии. Они могли встретиться.
Марта осторожно убрала с лица русый завиток, как когда-то делал Вячеслав, и нервно втянула сладковатый дым. В голове вспыхнули воспоминания. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Воробьевы горы. «Волга» Варданова припаркована у тротуара. И его молодое лицо так близко, потому что он держит ее в объятиях. Любовь, глубокая и запретная – их страны еще недавно стояли насмерть, – а потому обреченная.
Проходящая у моста поливальная машина окатывает их ледяным душем. Вода стекает с плеч Варданова на ее грудь. Они целуются еще более страстно, и это лето наполнено таким же волшебством, как радуга, следующая за поливальной машиной.
Оба вздрагивают от укоризненного оклика румяного, ушастого милиционера:
– Молодые люди!
Едва сдерживая смех и досаду, Варданов показывает удостоверение, затем ведет «Волгу» в небольшую гостиницу на Малой Грузинской, окна которой выходят на обычный, застроенный хрущевскими пятиэтажками двор.
В номере их ждал только лакированный стол с подносом, на котором сиротливо ютились стеклянный кувшин с водой и два граненых стакана, и неудобные кровати, которые они сдвинули, чтобы засыпать обнявшись…
В баре «Дарлинг» все так же смешивались тяжелые запахи приторных женских духов и крепких мужских сигарет. Варданов прошел в глубину зала, где за столиком сидели двое пройдох.
– Hallo an alle! Darf ich mich kurz hinsetzen?[49] – с галантной издевкой спросил Вячеслав.
– Hau ab[50], – привстал тот, лицо которого перечеркивал тонкий шрам, будто разрезавший правую щеку от нижней челюсти до уха.
– Geh mal spazieren[51], – обратился к приятелю второй. Его рука спешно накрыла лежащие на столе безделушки и незаметно убрала их в карман.
Мужчина неотрывно смотрел на Варданова как на привидение. Варданов в свою очередь не сводил с него ледяного взгляда.
Мужчина со шрамом хотел возразить, но, понаблюдав несколько секунд за приятелем и чужаком, молча встал из-за стола и ушел.
Варданов пересел на освободившийся стул:
– Die Zeit vergeht, Kurt, aber du änderst deine Präferenzen nicht[52].
– Ich dachte, du wurdest getötet oder eingesperrt. Ich hatte gehofft, dass ihr mich vergessen habt[53], – прошипел тот, но вовремя осекся.
– Das taten alle. Außer mir. Wie hätte ich dich vergessen können, wir sind doch Freunde[54], – улыбнулся Варданов.
Курт сморщился, отхлебнул светлого пива.
– Hör zu, was ich für euch tun konnte, habe ich getan… Ich habe keine Verbindung mehr zu Betrügern. Mit Fälschungen habe ich aufgehört[55].
Варданов усмехнулся:
– Ach, wirklich?[56]
– Bei Gott. Ab und zu spiele ich Karten. Ich habe Frau und zwei Kinder[57], – приложил руку к груди Курт.
– Ich brauche Auslandspässe. Etwa drei Stück. Etwas außerhalb Europas[58], – твердо сказал Варданов.
– Ich…[59]
– Mir persönlich… Du bist mir schuldig…[60] – перебил Варданов и протянул Курту свое фото.
– Für welches Land?[61] – вздохнул Курт.
– Welches kannst du?[62]
– Chile, Argentinien, Australien…[63] – начал перечислять Курт.
– Passt. Darüber hinaus, eine Wohnung[64].
– Wie lange?[65] – спросил Курт.
– Einen Monat, vielleicht. Oder für halbes Jahr. Mir persönlich[66], – ответил Варданов.
Курт кивнул, бросив взгляд на часы:
– Komm in einer Stunde wieder[67].
Варданов кивнул в ответ и, пожав протянутую руку, нырнул в дым.
Ранним утром Миша допивал пустой чай в ресторане аэропорта Шереметьево.
– Вниманию встречающих! Совершил посадку самолет авиакомпании «Аэрофлот», рейс 102 Берлин – Москва, – раздалось из динамика.
Миша поспешно опустошил стакан и направился к эскалатору. Проведя положенное время в толпе ожидающих, он внимательно рассмотрел каждого человека в иссякающем потоке пассажиров и ушел к телефону-автомату.
Вскоре его звонок раздался в одном из кабинетов залитой утренним солнцем высотки. Узнав новости, Андропов сурово кивнул:
– Я понял. Оставь там человека. Пусть смотрит. Да. Увидимся.
Он положил трубку и встретился глазами с вопросительным взглядом Брежнева:
– В самолете их не было. Они не вернулись.
Генеральный секретарь нахмурился.
– И на связь не выходили, – продолжил Андропов.
– У них семьи есть? – спросил Брежнев.
– У Варданова нет, а Плетнев женат на актрисе Желтовской, один ребенок, – отчеканил Андропов.
– Пани Тереза? – вскинул брови Брежнев. О любви вождя к телепередаче «Кабачок „13 стульев“» ходили легенды.
Андропов кивнул. Брежнев поморщился и задумчиво погрузился в молчание.
– Может быть, их арестовали? – наконец спросил он.
– Ну, тогда мы скоро об этом узнаем, – указал глазами на телефон Андропов.
По персиковым стенам кабинета детской поликлиники скакали нарисованные зайцы. За их спинами, над повисшими в розово-оранжевом небе облаками, соединяла окно с рукомойником радуга.
Плакат на стене в деталях разъяснял, почему необходимо мыть руки перед едой. Вера сидела напротив него и заполняла карточки пациентов, которых успела обойти до дневного приема. Череда елок, где дети щедро обменялись друг с другом вирусами, не оставила и следа от праздничного настроения. А Варданов с того злополучного дня, когда она выставила его из дома, так ни разу и не позвонил…
– Вера Петровна, вы идете? – участливо спросила уборщица, открывая дверь.
– Я еще поработаю, иди. Я сама тут уберусь, – улыбнулась Вера.
– Такая красивая, и не к кому спешить? Куда мужчины смотрят! – Уборщица окунула в ведро швабру с линялой тряпкой.
– Мне не нужны просто мужчины. – Вера взглянула в окно на мужчин, пытавшихся откопать заваленный снегом «Москвич». – Мне нужен самый лучший человек на свете.
– Самых лучших, Вера Петровна, в войну поубивали, – авторитетно заметила уборщица. – А новые пока не выросли.
– Иди, иди, я уберусь, – кивнув на ведро со шваброй, сказала Вера и вернулась к карточке первоклассника Мити Иванова, чья заботливая мама наклеила на картонную обложку букет сирени, вырезанный из открытки «Родное село».
Как только уборщица ушла, Вера повернулась к окну. Ее взгляд проследил за толпой, спешащей в метро. Вскоре она сама шла по оживленным улицам Москвы, мимо елочных базаров, чтобы спуститься на эскалаторе и почти затеряться среди предвкушающих праздник людей в вагоне.
Придя домой, Вера опустилась на табурет у входной двери, вяло расстегнула молнию одного сапога и пошевелила ногой, чтобы он сполз и, стукнувшись каблуком, упал на пол. Не в силах снять пальто, Вера прислонилась спиной к стене и, с трудом собравшись с силами, подняла голову, глядя в упор на вешалку. На ней висел мохеровый шарф Варданова в шотландскую клетку. Вера вновь натянула сапог, застегнула молнию и, намотав на шею шарф, вышла.
Бар «Дарлинг» начинал пустеть, когда Курт устало протянул Варданову паспорта. Вячеслав раскрыл их по очереди, убедился, что все правильно.
– Sind sie zuverlässig?[68] – спросил он.
– Der Meister arbeitet noch bei den Hindenburgs. Kannst es nicht von echten unterscheiden[69]. – Курст протянул ключ от квартиры. – Kurfürstendamm einunddreißig, Stockwerk zwei[70].
– Danke, Kurt, bis zum nächsten Meeting[71]. – Варданов поднялся.
– Hau ab[72], – фыркнул Курт.
Он представил, как Вячеслав входит в снятую для него квартиру в самом коротком переулке Пренцлауэр-Берга. В этом районе Берлина, полном богемных кофеен и художественных галерей, расслабленных деятелей искусства и амбициозных творческих студентов, вряд ли кому-то придет в голову искать русского шпиона.
Варданов бросил куртку на бархатную банкетку с каретной стяжкой и огляделся. Крошечная прихожая с полосатыми обоями вела в просторную гостиную. Отвыкшая от людей и сумрачная, она хранила память о прежних хозяевах – парочке хиппи, уехавшей за просветлением в Индию.
Бирюзовая органза на окнах перекликалась с голубыми пледами, свернутыми на оранжевом диване в рулоны. Всюду были разбросаны расшитые золотом синие и желтые подушки-валики из сатина, бархата и хан-атласа. Настенное зеркало в резной раме в форме солнца висело так, чтобы отражать дневной свет и огни окружавших телевизор толстых свечей.
Варданов раздвинул шторы, чтобы увидеть ночной Берлин. Затем попытался включить телевизор, но тот не работал.
В подставке для палочек-благовоний на журнальном столике еще лежал пепел. Должно быть, хозяева наслаждались ароматом сандала и пили кофе по-арабски в турке, забытой на газовой плите.
Плиту Варданов зажег, чтобы прикурить от конфорки, пошарил по карманам в поисках сигарет. В руке оказался пакет с лекарством, которое купил Плетнев. Вячеслав задумчиво провел пальцем по гладкой этикетке и, поморщившись, вышел.
…Улицы Берлина были пустынны и тихи. Зато стриптиз-клуб, где Варданов оставил друга, был по-прежнему полон шума и криков американских солдат. Несколько девиц вульгарно хохотали у входа, пряча оставленные напоследок купюры за кружево черных чулок.
Вячеслав обошел их и позвал гардеробщика.
– Womit kann ich dienen?[73] – спросил тот.
Варданов протянул ему лекарство и немецкую марку:
– Da drüben, in der fernen Ecke, ein runder Mann mit Brille. gib es ihm. Sagen Sie ihm, dass. Sagen Sie nichts.[74]
Гардеробщик убрал деньги в карман и собрался уйти, но, отдернув штору, замер:
– Es sieht so aus, als ob Ihr Freund geschlagen wird![75]
Варданов выглянул в зал и увидел, что пара американских солдат мутузит уже обмякшего и держащегося за оплывший глаз Плетнева. Забыв про лекарство, он подбежал к одному из американцев и отшвырнул его в сторону. Тот налетел на столик и упал, опрокинув стоявшие напитки.
– Слава!.. – простонал Плетнев.
Второй солдат замер в стойке. Вячеслав ударил его в челюсть и в корпус. Мгновение спустя оба противника корчились на полу под язвительные комментарии стриптизерш.
Не дожидаясь, пока опомнятся их сослуживцы в зале, Варданов схватил Плетнева за руку и потянул к двери. Оба выскочили из бара. Варданов на бегу выхватил лекарство из рук гардеробщика. Когда взвод американцев вывалился на крыльцо, друзья уже скрылись за углом.
Вера дважды позвонила и увидела в дверях Пашу. Она была наслышана о том, как на прошлый Новый год Паша ушел в запой, спрятав в запертом кухонном шкафу копченую сельдь. Та протухла, и соседи Варданова все новогодние праздники проветривали кухню и коридор.
– Здравствуйте, – галантно произнес Паша. Он оценил красоту женщины и даже не сомневался, к кому она пришла.
– Здравствуй. Слава дома? – Вера протянула руки, в которых держала мохеровый шарф.
Паша отступил в коридор, пропустив Веру внутрь.
– А он вроде как уехал…
– Что значит вроде как? Когда? – ошеломленно произнесла Вера.
– Я сам не понял, – смущенно пожал плечами Паша. – Попрощался, отдал мне удочки, как будто больше не увидимся, прощенья попросил. Сжег какие-то бумаги. Вроде как умирать собрался… Я вот его уже и помянул.
На лице Веры появилось озабоченное выражение. Она отдала Паше шарф и достала из сумочки записную книжку, как делала во время обхода пациентов.
– Позвони, когда появится, – Вера написала свой номер телефона, вырвала листок, отдала Паше и стремительно вышла.
Мысленно она продолжала играть в игру, к которой уже привыкла за неделю, как ей казалось, вечной разлуки. Вера постоянно спрашивала себя: «Где сейчас Слава?» И сама отвечала: «В редакции», «В командировке», «В Сочи». «В Берлине, где живет женщина, о которой он говорил во сне».
Варданов нес гамбургеры и газировку по перрону берлинского метро. На каменной скамейке, продолжая прикрывать глаз, его ждал Плетнев. В ногах Валерия мирно спал бомж. Несколько подозрительных мигрантов-турок стояли рядом, со смешками обсуждая «хорошо помятого» русского. Увидев, что к нему пружинистой походкой направляется крепкий Варданов, они отошли за колонну.
– Подъем. – Вячеслав, протягивая бутерброды и напиток, легко толкнул приятеля в бок. Плетнев жадно принялся за еду. – Не знал, что ты драчун.
– Они грубо вели себя с женщиной, – серьезно откликнулся Валерий с набитым ртом. Варданов хмыкнул. – Она русская. Ее девчонкой угнали в Германию.
– Ну конечно. Она тебе и румынской принцессой может представиться за пару марок.
Рукав пиджака и рубашка Плетнева были порваны. Под растрепанной одеждой виднелся концлагерный номер. Варданов замер.
– Ты чего? – перестав есть, спросил Плетнёв.
– Ты помнишь расположение бараков и строений в твоем лагере?
– Зачем тебе? – удивился Плетнев.
– Просто ответь: помнишь или нет?
– Буду помнить до самой смерти, – сказал тот твердо.
– Помнишь, как начальника лагеря зовут?
– Конечно. Клаус. Его любимое развлечение – душить заключенных ремешком от полевой сумки.
– А пулеметчика?
– Зачем тебе это? – окончательно растерялся Валерий.
– Сможешь нарисовать план лагеря с мелкими подробностями?
Плетнев кивнул.
Варданов поставил свой кофе на скамью и достал ручку:
– Бумага есть?
Плетнев отрицательно помотал головой, но, похлопав по карманам, извлек на свет меню из стриптиз-бара с нарисованной грудастой красоткой у шеста:
– Только это.
– Годится, – просиял Варданов.
Утренний Берлин гудел как улей. Сотрудники издательства Домбровского спешили по украшенному пасторальными пейзажами коридору и расходились по пахнущим крепким кофе кабинетам.
Хрустальное ограждение старой лифтовой шахты открылось, из латунных дверей появился Домбровский и стремительно направился в конец коридора.
– Guten Tag, Herr Dombrowski[76], – поприветствовал его один из работников.
– Guten Morgen[77], – сухо ответил тот, открывая дверь в приемную.
Невысокая молоденькая секретарша с убранными за уши волосами орехового цвета подняла глаза от договора, который печатала на машинке:
– Guten Morgen, Herr Dombrowski[78].
– Guten Morgen, Patricia[79], – со скупой улыбкой откликнулся патрон.
Она поднялась со стула и, простучав по березовому паркету широкими каблуками лаковых туфель, протянула Домбровскому тонкий пакет. Тот посмотрел на девушку вопросительно.
– Der Bote hat es mitgebracht[80], – улыбнулась Патрисия.
Домбровский, пожав плечами, вошел в кабинет, где сел за стол и вскрыл загадочный пакет. Оттуда выпали два листа бумаги с рисунками, в спешке начерченными на обратной стороне украшенного пошлой картинкой меню.
Домбровский с недоумением разложил их на столе, осторожно совместил и заметил сверху надпись «Saxenhausen»[81].
Это был план лагеря. Бараки с номерами, пулемет, газовая камера… Домбровский смотрел, а память воскрешала стоявшие за рисунками образы. Столовая, котельная, казарма.
Большая стрелка указывала на забор, под которым кто-то написал: «Das Loch im Zaun, durch das die Sicherheitskräfte ihren Dienst verließen. Ein Brett fehlte»[82]. Ниже – комментарий: «MG-Schütze hieß Rudolf»[83]. Рядом с изображением барака номер два стояли фамилии «Pletnjow» и «Dombrowski».
Издателя бросило в пот. Сердце билось часто-часто. Воздуха не хватало. Голова шла кругом. По лицу до корней волос разлилась краска.
Задыхаясь, Домбровский с трудом дотянулся до стоявшего на подносе стакана воды и, перевернув листки, прочел надпись: «Ich warte im KZ-Museum – da, wo 2 Baracke stand. Brauche deine Hilfe: heute um 13. Pletnjow, Inventar-Nr. 10124»[84].
Домбровский вдавил кнопку коммутатора:
– Patricia, komm bitte rein[85].
В кабинет вошла секретарша.
– Hat der Bote etwas gesagt, als er das Paket überreichte?[86] – стараясь говорить спокойно, спросил Домбровский.
– Er sagt, es ist sehr wichtig. Sagte das und ging sofort weg. Ich habe nicht einmal verstanden, woher er kam[87], – откликнулась Патрисия.
– Wie sah er aus?[88]
– Ein netter Mann[89], – секретарша мечтательно улыбнулась.
Домбровский сдержанно кивнул:
– Danke, Patricia[90].
Как только девушка вышла, он поднял трубку телефона и набрал номер:
– Tag, Bruno, weisst du noch, wie der MG-Schütze im Lager geheißen hat? Rudolf? Klar. Hör mal, wo kann man die Listen unserer KZ-Häftlinge bekommen?[91]
Зал заседаний в бундестаге вместил сто пятьдесят членов. Десять из них заняли места на трибуне. Суетливые, высокомерные журналисты с фотоаппаратами и блокнотами заполонили проходы.
Одетая в скромное темно-бордовое платье, взволнованная Бригитта затерялась среди них.
– Seit Anfang des Jahrhunderts erlitt unser Land die zweite unglückliche Niederlage. Und jetzt, wo die Menschen in Deutschland endlich Unterstützung gespürt haben, reist unser Staatsoberhaupt zu unseren Feinden und kniet nieder. Wenn das kein Verrat an den Interessen Deutschlands ist? Wäre es nicht ein Verrat, wenn wir die Unterzeichnung des Vertrags verschoben hätten, abgesehen von der Stationierung von Raketen? Unser wichtigster Verbündeter sind die Vereinigten Staaten, die uns von Anfang an unterstützen und die neuesten Waffen auf unserem Territorium platzieren wollen, um uns vor den Sowjets zu schützen! Und sie haben es nicht eilig, ratifiziert zu werden! Haben Sie etwas zu sagen, Herr Brandt?[92] – открыл дебаты лидер оппозиции Шеер.
Брандт невозмутимо прошагал к трибуне, заняв место оппонента:
– Ich bin alleine in die Knie gegangen. Und Sie, Scheer, und die nationalsozialistische Partei Ihres Bosses Adolf Hitlers, der Sie mal angehört hatten, haben ganz Deutschland in die Knien gezwungen! Mehr habe ich wirklich nichts zu sagen![93]
С этими словами канцлер покинул пьедестал под возмущенный гомон противников и слабые аплодисменты союзников.
Покидая здание в сопровождении Бара, он мрачно игнорировал вопросы представителей прессы.
– Herr Kanzler, wie würden Sie die Worte des Abgeordneten Scheer kommentieren? Soll die Stationierung der US-Raketen auf unserem Territorium ratifiziert werden? Welche Hoffnungen setzen Sie in eine Wiederwahl bei den nächsten Wahlen?[94] – настойчиво повторил заданный ранее вопрос журналист.
– Meine Herre, Journalisten, Sie erhalten Antworten auf alle Ihre Fragen bei der nächsten Pressekonferenz vom Kanzler eine Antwort. Und jetzt warten Staatsangelegenheiten auf uns[95], – объявил Эгон, прежде чем занял место в подъехавшей к ним машине.
Бранд не успел присоединиться к нему, потому что рядом, фальшиво улыбаясь, возник Мёрфи:
– Gratuliere, Herr Kanzler… Ein toller PR-Zug, niederzuknien. Ist auch sehr amerikanisch. Jetzt wird das ganze liberale Europa Sie anhimmeln. In Amerika würden die Wähler so was sicherlich zu schätzen wissen![96]
– Mich interessieren unsere Wähler, nicht die amerikanischen[97], – холодно ответил Бранд.
– Sicher. Ich verstehe. Lassen Sie einfach nicht mitreißen. Und halten Sie sich nicht zurück mit den Raketen. Wir warten einen unterschriebenen Vertrag von Ihnen[98], – переходя от сочувственного к приказному тону, отреагировал Мёрфи.
Нескромный взгляд главы ЦРУ задержался на проходившей мимо Бригитте. Он фамильярно похлопал Вилли по плечу:
– Sie haben einen vorzüglichen Geschmack für Frauen[99].
Мёрфи скрылся в толпе. Брандт занял место в машине.
Водитель прогрел салон так, что Бар давно снял шляпу и кожаные перчатки. Брандт же чувствовал, что его беспрестанно бьет сильнейший озноб. В ЦРУ знали о них с Бригиттой. Сбывался его худший кошмар. Если женщина рядом с политиком сама не была тираном, она всегда разделяла его судьбу. Представляя, что могут сделать с Бригиттой, он угрюмо смотрел в окно.
– Scheer kriegt immer mehr Stimmen im Norden. Er wird gefährlich[100], – раздался в салоне автомобиля голос Бара.
Брандт пропустил его реплику мимо ушей.
– Murphy weiß von meiner Beziehung mit Brigitte[101], – сквозь зубы произнес он.
– Die Opposition wird dich nicht wegen Brigitte auffressen[102], – отмахнулся Бар.
– Was habe ich damit zu tun? Das wird ihr Leben ruinieren[103].
– Dann verlass sie[104], – предложил Бар.
Вилли гневно посмотрел на него. Эгон спокойно выдержал взгляд друга. Какое-то время они ехали в молчании.
– Die Amerikaner setzen mich unter Druck. Aber wir haben keinen anderen Verbündeten. Das heisst, muss ich früher oder später diese Raketen unterzeichnen[105], – наконец сказал Брандт.
– Deutschland wird das unterzeichnen müssen, aber bedenke, die Unterbringung von Raketen bedeutet einen Schritt zurück in Richtung Krieg. Wir müssen eine neue Sicherheit Europas aufbauen[106], – твердо ответил Бар.
Концлагерь был превращен в музей в назидание потомкам. Но бараки, совсем не тронутые временем, остались в том состоянии, в котором их много лет назад застали войска СССР.
Дорога от Берлина составляла всего тридцать восемь километров. Машина, арендованная Вардановым, преодолела их за тридцать три минуты. Эти полчаса перенесли Плетнева в пережитый им более двадцати лет назад ужас. На его плечи словно снова нагрузили мешок с цементом. Он невольно подогнул пальцы ног, будто его обувь стала меньше на три размера. А плечо заныло, как в тот момент, когда он осознал, что его проткнул насквозь штык конвоира. Это случилось за три дня до 22 апреля 1945 года, когда войска Красной армии вошли в лагерь и солдаты нашли Валерия, истекающего кровью в лазарете.
Плетнев был уверен, что Домбровский, к которому он приехал на встречу, был за день до освобождения Заксенхаузена угнан на марш смерти. Немцы собирались доставить более тридцати тысяч узников на Балтику, погрузить на баржи и утопить в море. Тех, кто не мог следовать к пункту назначения, расстреливали. Неужели Дихтер выжил в этом аду? Подобное действо могли назвать маршем только нацисты, совмещавшие бесчеловечность с запредельным цинизмом? Отдельным пунктом издевательств над жертвами было требование ликовать, горячо приветствуя решения палачей.
В условленный час до Валерия донесся шум машины и чьи-то медленные шаги.
– Guten Tag[107], – окликнул его Домбровский.
Плетнев, засучив рукав, показал ему вытатуированный номер «10124». Домбровский тоже закатал рукав, обнажив синие цифры: «45618».
Они пожали друг другу руки.
Голос Домбровского задрожал, когда он показал на груду кирпичей:
– Hat hier die zweite Baracke gestanden?[108]
Плетнев молча кивнул. Домбровский подошел к развалинам с цветами и увидел на груде кирпичей букет свежих гвоздик. Он положил хризантемы рядом и замер в молчании. Из его глаз потекли слезы. Наконец он вытер их и вернулся к стоявшему поодаль Плетневу:
– Seit Kriegsende war ich hier nicht. Die Kameraden kamen vorbei, aber ich nicht. Hatte Angst. Mir schien, wenn ich einkomme, komme ich nicht raus. Und ich versuchte diese Zeiten zu vergessen. Habe auch vergessen, wie der Vorgesetzte, der MGSchütze, geheissen hatte. Sie haben mich daran erinner. Aber die Anordnung der Baracken kann ich nicht vergessen. Ich träume oft vom Lager[109].
– Ich, im Gegenteil, bin bemüht, nichts zu vergessen und erinnere mich bewusst an deren Gesichter. Mir liegt sehr daran, den Menschen zu erzählen, damit sich Ähnliches nicht wiederholt[110], – ответил Плетнев.
Домбровский пожал плечами, задумался:
– Ich griff auf die Briefe zurück und fand Sie und Ihren Freund. Leider schaffte es Dombrowski, mit dem Sie mich verwechselt haben, nicht lebend aus dem Lager herauszukommen[111].
«Значит, Дихтер умер здесь, пока я был в лазарете, еще до марша», – осознал Валерий.
– Viele haben es nicht geschafft. Ich habe Glück gehabt[112], – печально сказал он вслух.
– Wir haben Glück gehabt. Haben Sie ein Anliegen an mich?[113] – спросил Домбровский.
– Ich muss mich persönlich mit dem Staatssekretär Bahr treffen[114], – признался Плетнев.
– Das ist unmöglich. Die Bundesregierung unterstützt keine offiziellen Kontakte zu sowjetischen Einrichtungen und Machtorganen. Sie sind ein sowjetischer Journalist und müssen davon wissen…[115] – запротестовал Домбровский.
– Ich weiss. Aber trotzdem brauche ich ein persönliches Treffen mit dem Staatssekretär der Bundesregierung[116], – настаивал Плетнев. Он взял издателя за руку. – Erich, dieses Treffen brauche nicht nur ich. Auch Sie brauchen es. Das deutsche Volk braucht es. Ich kann Ihnen nicht alles erzählen. Aber bitte glauben Sie dem Menschen, der zusammen mit Ihnen vor 30 Jahren hier. an dieser Stelle, Schlange in die Gaskammer stand.[117]
Домбровский задумчиво двинулся вдоль бараков. Плетнев пошел следом.
– Gut, ich versuche es… Nach Weihnachten…[118] – наконец согласился издатель.
– Nein. Das brauche ich jetzt. Danach kann es zu spät sein[119], – твердо сказал Валерий.
Их глаза встретились. Плетнев протянул издателю записку с номером телефона:
– Das hier ist die Rufnummer der städtischen Telefonzelle. Rufen Sie von drei bis vier Uhr an[120].
Брандт смотрел по телевизору документальный фильм о разрушении городов Хиросима и Нагасаки. Он был в ужасе.
– In Hiroshima kamen auf einmal achtzigtausend Menschen um, ein Drittel aller Gebäude wurden in Trümmer gelegt. Aber die Folgen der Bombardierungen halten immer noch an. Menschen sterben bis heute. Nach Angaben des japanischen Gesundheitsministeriums starben bis jetzt an Krebs und Strahlenkrankheit weitere hundertvierzigtausend Menschen[121], – говорил ведущий.
Бранд закурил, опуская взгляд на разложенные на столе схемы бомб.
После короткого стука в дверь на пороге его кабинета появился помощник по вопросам стратегической безопасности. В свои шестьдесят генерал Кариус все еще отличался идеальной военной выправкой и носил свежевыглаженную форму.
– Sie haben um einen Raketenvertag mit den Amerikanern gebeten[122], – сказал он.
Брандт кивнул.
– Das hier ist die letzte, abgestimmte Fassung[123], – приблизился к его столу генерал.
Он положил бумаги перед канцлером. Тот мельком просмотрел их и подписал первый лист.
– Jetzt verrichten die ganze Arbeit für uns die Amerikaner[124], – кисло заметил Кариус.
Бранд пролистал договор и подписал второй лист.
– Wie meinen Sie das?[125] – не отрываясь от чтения договора, наконец, спросил.
– Sie kämpfen gegen die Sowjets. Wir brauchen nur noch unsere Unterschrift zu setzen. Alles andere machen die Staaten[126].
Брандт решительно подписал следующую страницу.
– Hitler hat einen groben Fehler gemacht[127], – пробубнил Кариус.
Брандт поднял усталые глаза и протянул листок генералу:
– Er hätte gegen Moskau losziehen müssen, da hätte es kein Stalingrad gegeben. Wir hätten den Krieg gewonnen. Ein Großdeutschland wäre da, nicht ein Großamerika[128].
Генерал протянул руку, чтобы забрать договор, но Брандт передумал:
– Ihr habt den Krieg verloren, gleich nachdem ihr ihn begonnen habt! Ihr alle, die «Heil Hitler!» riefen! Hau ab![129]
– Wie, bitte?[130] – вскинул толстые брови Кариус.
– Hau ab![131] – рявкнул Брандт.
Широкое лицо генерала побагровело от гнева. Кулаки сжались. Он усилием воли подавил оскорбления, готовые сорваться с губ, и, хлопнув дверью так, что секретарша в приемной подпрыгнула, вышел.
Оставшись один, Брандт закурил. Дрожащими руками налил в стакан виски из шкафа и выпив одним глотком, порвал составленный американцами договор.
Подслушивавший разговор Брандта с Кариусом и следующую за ним сцену Мёрфи с недоумением снял наушники и обратился к инженеру комнаты технического контроля:
– Ich verstehe nicht, hat er den Vertrag unterschrieben oder nicht?[132]
Высокий молодой человек с серьезным лицом тоже снял наушники, остановил крутящиеся бобины магнитофона:
– Mir scheint, er hat ihn zerrrissen[133].
Мёрфи раздраженно швырнул наушники. Его лицо помрачнело.
Молодая женщина тащила в гору упитанного малыша с перепачканным шоколадом ртом. Праздная толпа заполонила кафе и рестораны в районе самого старого здания Пренцлауэр-Берга – семьдесят седьмого дома по Кастаниеналлее.
Несколько девушек с крупными серьгами в изящных ушах, в макси-платьях с цветочными узорами под распахнутыми норковыми шубками смеялись на мозаичном крыльце крошечной кебабной.
– Богатый район, – вздохнул Плетнев.
Варданов хмыкнул:
– С ними хоть не дерись!
Они сидели на лавочке недалеко от будки телефона-автомата. Плетнев нервничал, оглядываясь на прохожих, и тряс ногой.
– Ты мог бы справиться и без меня, – проворчал он.
– Он знает твой голос, – возразил Вячеслав.
– Да не знает он ничего, – отмахнулся Плетнев. – Мы с ним всего пять минут говорили… – Он мечтательно вздохнул. – Сидел бы сейчас в гостинице. А еще лучше – дома.
Наконец женщина втиснула ребенка в будку и принялась кому-то звонить. Плетнев состроил смешную рожицу, привлекая внимание начинавшего капризничать ребенка. Женщина благодарно улыбнулась ему, когда закончила разговаривать, и ушла.
Варданов облегченно вздохнул. В этот самый момент в будке зазвонил телефон. Вячеслав слегка подтолкнул приятеля, и через секунду тот произнес в трубку:
– Hallo, Pletnjow[134].
– Dombrowski am Apparat. Bahr kann Sie in einer Stunde in seiner Residenz empfangen. Er kann Ihnen eine halbe Stunde widmen, danach muss er zum offiziellen Weihnachtsessen[135].
– Wo befindet sich Bahrs Residenz?[136] – спросил Плетнев.
– Pücklerstraße 16, Bezirk Wannsee. Bewachung benachrichtigt[137], – ответил Домбровский.
– Gut. Verstanden, Danke, Dombrowski[138]. – Плетнев кивнул и заметил под ногами игрушку: видимо, она выпала из коляски. Он спешно оглянулся: женщины нигде не было.
– Mach’s gut, Bruder[139], – попрощался Домбровский.
Плетнев поднял розового слоника в блестящем клоунском колпачке и, оставив его на полке в телефонной будке, вышел.
Варданов встретил его вопросительным взглядом. Плетнев сообщил:
– Встреча через час.
Они двинулись вниз по улице. Обернувшись, Варданов отметил, что зашедший в телефонную будку коренастый мужчина с перебитым носом взял с полки детскую игрушку и, стараясь не привлекать внимания прохожих, зашагал в сторону черной машины.
– Беги к метро, – бросил Вячеслав Плетневу. – Жди у входа.
Пораженный его словами, Валерий с удивлением наблюдал, как Варданов бросился за коренастым мужчиной и нагнал его у машины. Одним движением Вячеслав выхватил игрушку. Коренастый попытался отобрать ее, но получил удар под дых и сложился пополам. Варданов бросился прочь.
Однако на подмогу коренастому агенту Мёрфи из машины выскочил долговязый напарник и кинулся на Варданова. Берлинцы стали оборачиваться: на оживленной улице респектабельного района происходила драка за плюшевую игрушку. В конце концов трофей оказался в руках спортивного мужчины славянской внешности, который повалил американцев на асфальт и скрылся в метро.
Догнав Плетнева у спуска к поездам, Варданов порвал игрушку по шву, вынул из спины слоника портативный магнитофон, извлек оттуда магнитную ленту, положил ее в карман, а остальное выбросил.
– Где встреча? – спросил он Плетнева.
– Пюклерштрассе, 16, – ответил тот.
– Нам лучше разойтись. Я поеду заранее и присмотрю за входом. Когда выйдешь от Бара, иди к остановке – я тебя догоню, – произнес Варданов, направляясь к выходу. Ему в лицо ударил мокрый снег.
Шагая по мокрой мостовой, Плетнев чувствовал себя чужим в праздничной атмосфере Западного Берлина. Вот человек в костюме Санта-Клауса, а там – фигурки в красных шубах под елками, искрящимися огоньками гирлянд. В магазинных витринах плакаты с приносящим подарки волшебником соседствовали с рекламными постерами американских военных под лозунгом «Американский солдат – спаситель Германии»… Валерий остановился у сувенирной лавки и зашел внутрь.
Его поприветствовала симпатичная молодая продавщица в красном колпаке с блестками и белым помпоном на конце:
– Frohe Weihnachten![140]
– Und ich gratuliere Ihnen, gnädige Frau. Ich brauche ein offizielles Geschenk für meinen Kollegen, etwas Weihnachtliches[141], – ответил Плетнев.
– Da sind Sie richtig hier. – Она улыбнулась и выложила перед ним несколько зажигалок в виде мешков с подарками, ручек, наполненных похожими на льдинки кристаллами, и галстуков со снеговиками. – Sie dürfen wählen. Heute ist der letzte Heiligabend. In einer Stunde schließen wir, erhalten[142].
Плетнев рассмотрел подарки и выбрал ручку с Санта-Клаусом:
– Ich glaube, der Federhalter passt am besten[143].
Он пошарил по карманам в поисках денег и побледнел:
– Ich habe meine Geldbörse im Striptease-Club[144].
Ощущая всю неловкость своего положения, Валерий обезоруживающе улыбнулся. Немка оценила оригинальность шутки и осторожно хихикнула. Ей нравился посетитель.
Однако Плетнев с сожалением извлек из кармана какую-то мелочь и стыдливо протянул продавщице:
– Wäre etwas für dieses Kleingeld zu kaufen?[145]
Девушка беспомощно помотала головой, но вдруг спохватилась и побежала в подсобку, откуда вскоре принесла маленькую искусственную елочку с золотыми звездочками из фольги на иголках:
– Mit dem Rabatt können Sie nur das hier kaufen[146].
Плетнев оглядел скромный сувенир и согласно кивнул.
Дверной колокольчик в доме Бара зазвонил, и Эгон направился к двери. Он уже облачился в черный смокинг для встречи католического Рождества. Большего контраста нельзя было и представить. На пороге стоял промокший насквозь Плетнев, трогательно прижимавший к сердцу поникшую проволочную елочку.
– Guten Tag, ich heisse Pletnjow, ich komme von Erich Dombrowski[147], – почти жалобно сказал он.
– Kommen Sie rein, – пригласил Бар. Его удивил внешний вид Плетнева: совсем не такого посланника Кремля он ожидал увидеть. – Setzen Sie sich am Kamin[148].
Его жена, изящная блондинка с аристократическим лицом, с сочувствующей улыбкой встретила гостя. Валерий в свою очередь был восхищен ее элегантной женственностью.
– Frohe Weihnachten[149]. – Плетнев, краснея, вручил ей дешевый сувенир.
– Danke, netter Weihnachtsbaumbaum![150] – с искренней благодарностью ответила жена Бара и деликатно оставила мужчин.
Эгон гостеприимно предложил Плетневу место на диване у горящего камина.
– Ich werde Ihre Fragen beantworten, aber ich warne Sie, wir haben ganz wenig Zeit[151], – проговорил он.
Плетнев сел, боясь испачкать светлую обивку. На его очках дрожали капли воды. Ему было неловко за свой помятый вид.
На помощь пришла фрау Бар, которая принесла из ванной чистое полотенце. Валерий с облегчением вытер лицо.
– Danke[152], – мягко сказал он.
– Ich höre Ihnen zu[153], – перешел к делу Бар.
Плетнев закрыл глаза и начал неуверенно читать по памяти, периодически забывая слова:
– Lieber Leonid Iljich, mit zwanzig möchte ich Ihnen mitteilen, dass ich in die Kanzlerschaft eingetreten bin… ich hoffe auf die Zusammenarbeit zwischen unseren Ländern[154].
Бар нахмурился:
– Sonst noch was?[155]
– Die oberste Leitung der UdSSR möchte einen vertraulichen Kontakt direkt zum Kanzler Brandt herstellen, um eine wichtige Information zu übermitteln, von der das Leben vieler Menschen abhängt[156], – закончил Плетнев.
Бар помолчал какое-то время.
– Ist das alles? – поджав губы, спросил он. Плетнев кивнул. – Sie dürfen gehen[157].
Плетнев неуверенно поднялся:
– Aber ich brauche eine Antwort[158]…
– Die Audienz ist aus, auf Wiedersehen[159], – мрачно подытожил Бар.
– Auf Wiedersehen[160], – тихо сказал Плетнев.
Когда дверь за ним закрылась, жена недоуменно спросила Бара:
– Wer war das?[161]
– Dombrowski hat mich reingelegt! Der KGB hat gerade eben versucht, eine Provokation gegen mich durchzuführen. – Бар поднял трубку телефона. – Stell mich zur Polizeiverwaltung durch[162].
Жена успела опустить руку на рычаг:
– Egon! Diese deine Arbeit wird dich bald verrückt machen. Soll das ein Agent sein? Mit dem Weinachtsbäumchen!!![163] – всплеснула руками она.
Бар подумал и набрал номер:
– Dombrowski, grüß dich, ich muss mich dringend mit dir treffen. – Он помолчал. – Nicht nur du feierst Weihnachten. Das duldet keinen Aufschub[164].
Когда Плетнев вышел из резиденции Баров, к нему подошел Варданов.
– Ну как? – нетерпеливо спросил Вячеслав.
– Встреча состоялась, но результата нет, – нервно проговорил, глядя в сторону, Плетнев.
– Что сказал Бар? – настаивал Вячеслав.
– Он сказал «до свидания!» – съязвил Валерий.
– И всё? – Варданов опешил.
– И всё! – передразнил Плетнев.
Варданов нахмурился:
– Вот теперь тебе точно нужно срочно уезжать: уверен, что Бар нас уже сдал.
– Мне? – воскликнул Плетнев.
– Нам, – спохватился Варданов. – Кстати, за нами хвост.
– Мы же вроде ушли?
– Мы-то ушли, а за резиденцией Бара наружка. Теперь идут за нами.
Плетнев свернул к столикам у пивной:
– Хочу выпить. Пусть обзавидуются.
Варданов ехидно кивнул:
– Хочу пару кружек пилснера.
– Может, лучше шнапс? Двойной! – щелкнул пальцами Плетнев.
Вячеслав испытал удовольствие от созерцания промокших агентов Мёрфи на противоположной стороне улицы и их лиц, кислых, как капуста, которую вкушали посетители пивной.
Уже изрядно пьяные Варданов и Плетнев шагали по улице, любуясь ночным Берлином. Плетнев насвистывал гимн их маленького отряда «Бьют свинцовые ливни».
– Вообще не понимаю, как они тут живут! – беспечно пожал плечами Валерий. – Скоро Новый год, а снега нет. Мы с Кирой, например, каждое третье число ходим на лыжах. Берем чай в термосе, докторскую с бородинским – и в лес. Белочки, костерок…
– Тут тоже до черта белочек, – возразил Варданов.
– Они нерусские! – Плетнев заразительно рассмеялся над собственной шуткой.
Варданов обернулся на идущих вдалеке нескольких агентов Мёрфи, но не испуганно, а с вызовом.
– От кого наружка? – полюбопытствовал Плетнев.
– Да черт его знает, кто они такие! Похоже, что американцы, но могут быть и наши. По крайней мере, профессионалы.
– Так давай уйдем! – сказал Плетнев храбро.
Варданов огляделся и заметил на другой стороне улицы публичный дом. Под горящей красным светом неоновой вывеской курили проститутки. Он кивнул:
– Давай уйдем!
Не успел Плетнев опомниться, как приятель потащил его через улицу. Там они неожиданно свернули за угол – агенты наружки сразу ускорили шаг.
Их ждала странная группа из советских туристов и колоритных местных жриц любви. Варданов тепло улыбнулся бойцам невидимого фронта:
– Guten Tag, meine Herren, wollen Sie, dass wir den Tscheburaschka vorzeigen?[165]
Проститутки загоготали, услышав, как смешно он коверкает имя мультяшного персонажа.
– Ist nicht teuer. Nur noch hundert Mark. Na, stimmen Sie schon zu[166]. – Вячеслав подмигнул растерявшимся американцам.
Он сделал знак самой сексапильной из жриц любви, и та распахнула плащ. Агенты непроизвольно уставились на ее плоский живот, пышные бедра и грудь. У самого молодого мужчины отвисла челюсть.
– Nun, Sie haben gesehen… Bitte – hundert Mark, – сказал Вячеслав и подошел к агентам. – Los, macht! Kränkt die Dame nicht! Sie hat sich Mühe gegeben![167] – Тут его заискивающая улыбка исчезла. Он атаковал преследователей так внезапно, что лихая драка закончилась, едва начавшись, полной капитуляцией врага.
Вячеслав обшарил карманы агентов. Найдя у одного из них пухлый кошелек, он отдал половину денег фигуристой проститутке и, поцеловав ее в губы, убрал остальные купюры в карман.
– Sie sind großartig, gnädige Frau![168] – сказал он на прощание.
Когда они с Плетнёвым подходили к метро, Варданов доверительно произнес:
– Мне начинает нравиться Берлин.
Утром приятели заняли очередь к окошку на чекпойнте «Чарли» со стороны ФРГ. Оба еще не успели протрезветь.
– Валер, ты давай стой… Я пойду покурю, – сказал Варданов.
– Когда это ты курить начал? – с подозрением спросил Плетнев.
– Бывает иногда, когда руки опускаются. – Вячеслав остановился, сделав шаг. – Если раньше к окошку подойдешь, не жди меня, проходи на ту сторону. Это, кстати, и для конспирации лучше. Я тебя догоню. А если не догоню, лети в Москву. Встретимся там.
– Ты опять шутишь? – серьезно проговорил Плетнев.
– Какие шутки! Я же разведчик. У меня могут быть свои планы, – пожал плечами Варданов.
Плетнев досадливо наблюдал, как тот подошел к курильщику, стрельнул сигарету и исчез за углом.
Оказавшись на пустынной улице, Вячеслав выдохнул. Похмелье как рукой сняло. Он выбросил ненужную сигарету в урну и поспешил в сторону автобусной остановки, напоследок оглянувшись на готовящегося к переходу границы Плетнева.
Тот не заметил, как рядом с визгом остановилась машина с агентами, избитыми у публичного дома. Их сопровождали военные. Все пятеро стали осматриваться.
Варданов быстрым шагом вернулся к Плетневу:
– Пошли. Иди, говорю!
Они спешно показали паспорта в окошке и поспешили на нейтральную полосу. Когда агент Мёрфи заметил их и подбежал к будке, Варданов и Плетнев уже были на безопасной территории ГДР.
Бригитта бросила последний взгляд в зеркало трюмо. Довольная собой, она перешла в кухню и поставила две тарелки на стол. Рядышком уже стояли два бокала, бутылка вина и фрукты.
Девушка присела перед духовкой и приоткрыла створку, чтобы убедиться, что жаркое готово. Молочный поросенок, половина которого была облеплена сдобным тестом, запекался четвертый час. Она достала противень, чтобы полить поросенка вытекшим соком. Марта, сидевшая в конспиративной квартире в доме напротив, сделала еще фото.
В доме Брандта тоже готовились к Рождеству. Канцлер надел пиджак поверх туго накрахмаленной белой сорочки. Его жена Рут, сидевшая перед туалетным столиком из красного дерева, поправила выбившуюся из высокой прически прядь, застегнула на ушах крупные жемчужные серьги. Они прекрасно сочетались с ее пышным серебристым платьем из органзы, по которому вились вышитые шелковой нитью цветущие травы и дикий клевер. Этот незамысловатый узор из лугового сорняка в очередной раз напомнил Брандту, за что тот когда-то полюбил жену: обольстительная наивность вкупе с продуманной «сельской» прелестью.
В день знакомства он увидел в ней мать своих детей, чьи голоса теперь были слышны из детской. Брандт с печалью и нежностью прислушался к возне сыновей.
– Unsere Entlüftung ist wieder verstopft. Ich dachte, das wären Vögel, aber das war Herbstlaub. Die Linde ist ausgewachsen und jetzt gibt es vor ihr keine Rettung. Soll man sie vielleicht absägen?[169] – щебетала Рут.
Брандт молчал.
– Willi![170] – позвала она.
– Wie, bitte? Nein, ich mag die Linden. Die Arbeiter sollten bloß die Luftleitungen jeden Hebst prüfen[171], – отозвался он.
Они вышли из комнаты в зал.
– Ich habe eine Überraschung[172]. – Рут таинственно и лукаво улыбнулась и положила перед Брандтом билеты на самолет.
– Was ist das?[173] – чтобы потянуть время, спросил он.
– Im Februar fahren wir nach Norwegen. Du brauchst Urlaub. Wir fahren zu zweit, ohne Kinder, dorthin, wo wir uns kennengelernt haben[174].
Брандт на секунду задумался и сказал как можно мягче:
– Ruth, ich kann nicht. Ich habe viel zu tun[175].
– Ich habe das schon mit Bahr ausgemacht. Er verspricht, dich für eine Woche zu ersetzen. Mit deinem Deutschland wird nichts passieren! – обнимая его, пообещала жена. Его руки обвились вокруг ее талии. – Und wag nicht zu straiten![176] – Она подняла голову и крикнула, глядя в сторону лестницы на второй этаж:
– Jungs, seid ihr bereit?[177]
Их маленькие сыновья сбежали вниз по ступенькам:
– Ja, Mama. Und dürfen wir nicht mitmachen? Wann sind wir zurück?[178]
– Hört auf zu lärmen und zieht euch an[179], – спокойно призвала их к порядку Рут и взяла с комода у двери праздничное блюдо с еще теплыми имбирными человечками, накрытыми клетчатой салфеткой.
Они опаздывали на рождественскую службу. Бранд посмотрел на сыновей в бархатных галстуках-бабочках и на Рут, которая опустилась на колени, чтобы помочь застегнуть темно-серое пальто младшему из детей.
– Wartet. Ich muss einen Anruf machen[180]. – задумчиво сказал Брандт.
Он зашел в комнату и набрал номер.
– Ich komme heute nicht. Ich komme niemals mehr. Wir müssen uns trennen. Verzeih[181], – сказал он в трубку.
Марта успела сфотографировать, как Бригитта неловко положила трубку, бессильно опустилась на диван и беззвучно зарыдала, закрыв мокрое лицо руками.
Оторвавшись от погони, Плетнев с Вардановым шли к стоянке такси.
– Ты хотел остаться, – осуждающе сказал Валерий.
Варданов остановился как вкопанный:
– Что?
– Я знаю, ты хотел остаться! Я ведь не дурак. – Плетнев передразнил друга:
– У меня дела… Пройдусь по магазинам!..
– Валера… – начал было Варданов.
Но тот рассерженно перебил его:
– Знаешь, что меня больше всего поражает? Что ты мне говорил высокие слова. Про Родину, про спасение мира. А сам просто решил сбежать!
– Но я ведь тут.
– Сейчас ты скажешь, что вернулся ради меня, что ты меня спас. Это я тебя спас, Слава! – Плетнев помолчал. – Ты мне больше не друг!
Он ускорил шаг, подошел к стоянке для автомобилей и сел в такси.
Военный самолет НАТО приземлился на базу Рамштайн. К нему подъехал бронированный автомобиль и остановился перед спущенным задним разгрузочным фюзеляжем. Двери открылись одновременно. Водитель и солдаты слаженно поднялись по трапу. Им предстояло курировать смертоносные ракеты, от приземления которых должен был содрогнуться непокорный Советский Союз.
Бар сидел в кабинете Домбровского. Сотрудники издательства давно разошлись.
– Wer ist Pletnjow?[182] – спросил Эгон.
– Warum fragst du? – медленно отхлебнул кофе Домбровский. Бар выжидательно посмотрел на него в упор. – Ein Journalist. Wir waren zusammen in einem KZ. Was ist los? Er hat einfach um ein Interview gebeten![183]
– Er ist ein Provokateur[184], – безапелляционно заявил Бар.
– Er hat eine Nummer auf der Hand. Wird in den Listen geführt, – покачал головой Домбровский. Его непоколебимая уверенность была сильнее сомнений Бара. – Er kann nicht ein Provokateur sein[185].
Личный водитель Брандта остановился у ковровой дорожки, ведущей к украшенному гирляндами бундестагу. Эгон подошел к Вилли и Рут.
– Entschuldige, Ruth. Ich klaue kurz deinen Mann, – коротко улыбнувшись, произнес Бар. Он понизил голос, обращаясь к канцлеру: – Ich muss dich sprechen[186].
– Alle Gespräche werden morgen. Heute ist Weihnachten[187], – примирительно проговорил тот.
– Das ist sehr wichtig![188] – взмолился Бар.
– Verflucht! Komm![189] – взорвался Брандт.
Через десять минут он нервно курил в кабинете:
– Das ist eine Provokation[190].
– Auf den ersten Blick – ja, aber Pletnjow hat den Brief gelesen, welchen wir persönlich an Breshnew schrieben[191], – возразил Эгон.
– Na und? Wer weiß, wer alles ihn hat lesen können[192], – усмехнулся Вилли.
– Pletnjow hat gesagt, sie bräuchten ein direkte informelle Kommunikation und besäßen relevante Information[193].
– Du hättest ihn verhaften sollen[194], – помотал головой Брандт.
– Pletnjow wurde von Dombrowski empfohlen, die beiden saßen zusammen in einem KZ. Er hat auch ziemlich seltsam ausgesehen…Ganz feucht, der kleine Weihnachtsbaum, hat die Worte vergessen[195], – не сдавался Бар.
– Du kennst KGB schlecht. Wäre das erforderlich gewesen, hätte er brüllen oder gar in die Hose machen können. Apropos: das könnte durchaus Scheers Machenschaften gewesen sein. Sie wollen mich stürzen. Ich bin sicher![196] – затушил очередную сигарету Брандт.
Пепельница на даче в кабинете Брежнева тоже была полна окурков. Андропов вытряхнул их в ведро и открыл форточку. Леонид Ильич глубоко вдохнул свежий морозный воздух. Оба выглядели изможденными. У обоих от недосыпа и напряжения последних дней под глазами залегли тени.
Телефон на столе зазвонил. Андропов снял трубку:
– Хорошо, Миша, ясно… Кто у тебя в аэропорту?.. Немедленно звони.
Он разочарованно положил трубку:
– Еще два рейса без них. В Кремле никаких движений. Суслов работает из дома.
– Это хорошо или плохо? – спросил Брежнев.
– Да кто ж его знает. Из Берлина пока никаких официальных заявлений.
Андропов оперся лбом о руку. Брежнев снова закурил.
В штаб-квартире ЦРУ тоже праздновали Рождество. Мёрфи и Шеер чокались стаканами с виски.
– Frohe Weihnachten![197] – прикрыв глаза от удовольствия, сказал Мёрфи.
– Frohe Weihnachten! – ответил Шеер.
Обменявшись ободряющими взглядами, они выпили ещё.
– Mich beunruhigt, dass Brandt immer noch kein Raketenabkommen unterschrieben hat[198], – наконец поделился проблемой Мёрфи.
– Glauben Sie, das ärgert uns nicht? Seine Annäherungsversuche mit dem Osten beunruhigt immer mehr Menschen[199], – развел руками Шеер.
– Und wenn man jetzt eine Initiative über Brandts Machtenthebung unterbreiten würde? Bestünde da eine Chance diese zu gewinnen?[200] – оживился Мёрфи.
– Wir dachten daran, zogen zusammen mit Abgeordneten Erkundigungen ein. Drei Stimmen in der Grauzone der Schwankenden. Langen, Moritz und Weber. Langen und Moritz stammen aus den Gebirgsgebieten Bayerns und sind gewohnt, dass ihre Vorgesetzten immer Recht behalten. Aber man kann sie umstimmen, und Weber ist Industrieller und interessiert sich nicht für die Politik. Momentan ist bei ihm immer alles in Ordnung, deswegen passt ihm Brandt[201], – покачал головой Шеер.
– Ich rede mit ihnen. Und ihr sollt die Opposition sammeln, lasst euch einen Anlaß einfallen und leitet gleich nach Weihnachten das Machtenthebungsverfahren ein[202], – приказал Мёрфи.
С улицы раздались крики ликующей толпы. Мужчины снова чокнулись.
Плетнев и Варданов порознь вышли из зоны прилета в аэропорту Шереметьево. Надеясь объясниться, Варданов повернулся к другу. Но Плетнев отвернулся и пошел в другую сторону, не желая слушать неловкое вранье бывшего разведчика.
К Варданову подошел Миша. Они сухо поздоровались и сели в его машину, припаркованную у здания аэропорта.
Брандт и Бар расположились в комнате отдыха на втором этаже редакции Домбровского. Стеклянная дверь вела на крышу, откуда открывался прекрасный вид на Берлин.
– Ich habe die ganze Nacht nicht geschlafen, dachte an den gestrigen Besuch des Russen. Stimmt: höchst wahrscheinlich war das eine Provokation, und nicht unbedingt russisch. Es kann durchaus sein, dass dies die STASI erfindet hat[203], – с нажимом говорил Бар.
Бранд с сомнением покачал головой:
– Und wenn alles stimmt, wie dieser Pletnjow sagte? Wenn Breschnew eine wichtige Information nur für dich hat? Und wenn er tatsächlich Kontakt sucht? Einen geheimen, einen illegalen? Stell mal vor: er hat den ganzen KGB in seiner Hand, der der ganze Welt Angst macht. Und schick mir diesen Kerl mit dem kleinen Weihnachtsbaum zu… Hier stimmt etwas nicht. – Он почесал подбородок. – Breschnew ist seit vor kurzem an der Macht. Dort gibt es genau solche Opposition, bloß nicht öffentlich. Ist es möglich, dass dies der Grund für diese Geheimhaltung ist?[204]
Бар с интересом уставился на него, а Брандт продолжал:
– Nun gut, nehmen wir an. Und was derart Wichtiges kann uns Breschnew mitteilen? Weswegen könnte er so riskieren?[205]
– Außer der Gefahr der Anwendung von Atomwaffen kommt mir nicht in den Sinn[206], – пожал плечами Бар.
Брандт задумался. Его голос зазвучал твердо:
– Gestern hatte ich ein Gespräch mit Karius, Assistent für strategische Sicherheit. Dieser äußerte sein Bedauern über die Niederlage Hitlers. Sagte, Amerika tue alles für uns. Das stimmt. Nur tut es nicht so sehr für uns, sondern hinter unserem Rücken[207].
В комнату вошел Домбровский. Мужчины поздоровались.
– Gibt es Informationen über diesen Russen?[208] – спросил Бар.
– Nein. Aber es gibt eine schlechte Nachricht. Die Opposition mit Scheer bereitet eine Abstimmung über die Machtenthebung. Als Grund ist die Wirtschaft angegeben, doch alle sehen ein, dass der wirkliche Grund deine Politik gegenüber dem Osten ist. Sie planen, Machtenthebung in die Tagesordnung aufzunehmen, dich anzuhören und sofort abzustimmen[209], – сообщил издатель.
– Das wird ihnen nicht gelingen, das Volk, die Abgeordneten werden das nicht erlauben[210]. – Всем было очевидно, что Брандт храбрится.
– Nicht alle unterstützen deinen Schritt. Nach meinen Quellen soll die Opposition höchst wahrscheinlich die Abstimmung gewinnen[211], – предостерег Домбровский.
Все замолчали.
– Die Situation lässt sich retten, wenn man einen nicht standartmäßigen Schritt machte, der Oppositionen den Boden unter den Füßen wegzuziehen[212], – с надеждой заговорил Бар.
– Du hast Recht, Egon. Ein Schritt tut not. Aber das muss ein sehr harter Schritt sein, und zwar gegen die UdSSR[213], – согласился Брандт.
Он задумался:
– Und die Russen können uns dabei helfen[214].
Бар и Домбровский удивленно посмотрели на него.
– Ich werde hart gegen die Sowjets auftreten und von ihnen… zum Beispiel, die Freilassung Solschenizyns verlangen! Wenn sie tatsächlich ein Treffen mit mir suchen, so werden sie das tun! Bloß, wie kann man ihnen das klarstellen? Sollte ich nach einem Kontakt suchen, würde ich garantiert aufgefressen![215]
– Ich übernehme alle Risiken. Ich werde nach Moskau fliegen. Beim Nichtvorhandensein eines Friedensvertrages, darf ich als Staatssekretär in das Land fliegen, um die neue Administration zu präsentieren. Ich werde mich mit Gromyko treffen. Er soll gute Beziehung zu Breshnew haben und wird das irgendwie andeuten können. Vielleicht, ein Gespräch unter vier Augen. Vielleicht, werden sie ein Treffen mit Breshnew organisieren. Gerade dann unterbreite ich unsere Forderungen[216], – предложил Бар.
– Klingt gut[217], – подтвердил Брандт.
Сусловы ели куриный суп с черным хлебом в кухне. Чайник со свистком закипал на плите.
– Знаешь, я думал по поводу нашего разговора про Леонида, – произнес Михаил Андреевич. Он дотянулся до телевизора и сделал звук тише. – Может быть, ты права, а я не прав?
– Чего это ты? – насторожилась Елизавета Александровна.
– Недавно после заседания Политбюро он в шутку предложил всем скинуться мне на новое пальто, – неохотно ответил Суслов.
Его жена засмеялась:
– Не стоит на это обижаться…
Ему было приятно вновь увидеть ее улыбающейся, пусть и ценой собственной гордости.
– Не выгляжу ли я среди своих соратников как это старое пальто? – серьезно спросил он. – Не устарели ли постулаты классиков марксизма?
Елизавета Александровна нежно дотронулась до его руки.
– Ты, Миша, самый молодой у меня, самый умный, ты – теоретик, а никакая практика без теории невозможна. – Ее голова опустилась на его плечо. – Но пальто все же купи. – Она посмотрела на него и мягко добавила: – А то холодно.
В кабинете Михаила Андреевича зазвонил телефон. Суслов спешно подошел к столу и поднял трубку.
– Алло. Здравствуй, товарищ Хонеккер. – Он помолчал, внимательно слушая. – А как визит Эгона Бара связан с теми двумя? – Его голос зазвучал как на заседаниях Политбюро – ровно и твердо. – Эрих, хочу тебя заверить: что бы это ни значило, я и Политбюро никогда не предадим ГДР.
Домработница принесла большое блюдо с горячей шарлоткой в столовую, успев аккурат ко второму стакану хвойного чая с лесными ягодами, которым исподтишка лечила недосып Брежнева.
Увидев, что в комнату вошли Андропов и приезжавший недавно с ним журналист, она невозмутимо достала из серванта еще две чайные пары и коробку свежайшего яблочного зефира в шоколаде.
После короткого обмена приветствиями Леонид Ильич обратился к Варданову:
– Ну, докладывай.
– К сожалению, похвастаться нечем. Миссия провалилась: нас выслушали, но ничего не ответили. Думаю, Бар принял Плетнева за провокатора, – ответил тот.
– Значит, бесполезно съездили? – уточнил Брежнев.
– Так точно, – горько подтвердил Варданов.
Они замолчали. Угощение осталось нетронутым.
Внезапно дверь открылась и на пороге появился адъютант Брежнева.
– Леонид Ильич! – взволнованно заговорил он. – Громыко на проводе!
– Какой вопрос? – лицо Брежнева стало сосредоточенным.
– Эгон Бар запрашивает срочный официальный визит в Москву, – торжественно произнес адъютант.