Из окна неуютной съемной квартиры в муниципальном центре Манхэттена открывался вид на величественный небоскреб на Парк-Роу, сорок один, – бывшую штаб-квартиру газеты The New York Times, некогда служившей рупором лжи о Советском Союзе. Даже валивший с полудня густой снег не мог скрасить этот симметричный до тошноты пейзаж.

Пожилой седовласый мужчина отвел цепкий взгляд от высокого окна и вернулся к сборам. Отражение его широкой фигуры в добротном пальто на мгновение задержалось в окне, словно пойманное в капкан из света и стекла.

Неприметная дорожная сумка легко вместила умывальные принадлежности, смену белья и пушистый свитер. Под ним пряталась тонкая папка с секретными документами. Мужчина решительно застегнул клапан, подхватил сумку и вновь подошел к окну, прощаясь с суетливым городом. Затем стремительно вышел из комнаты, будто кто-то его преследовал.

Так и было. Из неприметного золотисто-коричневого «Форд Таунус», остановившегося на углу, вышли агенты, присланные главой советского отдела ЦРУ в Западном Берлине Дейвом Мёрфи. Впереди двигалась молодая женщина, чуть поодаль не отставали двое мужчин: долговязый, похожий на бывшего волейболиста, и коренастый, с перебитым носом. Оба были в одинаковых утепленных плащах и фетровых шляпах. Водитель остался в машине.

Пара зевак, сидевших за зеленой стойкой старого ирландского паба, меланхолично проводила оценивающими взглядами длинноногую Марту в короткой норковой шубке, надетой поверх обтягивающего изумрудного платья. Она стремительно прошла мимо: ни один волос не выбился из густого, темно-русого каре с легким медным отливом.

Марта на секунду замедлила шаг, пропуская агентов Мёрфи в широкие деревянные двери с витражами Тиффани. Губы в красной помаде скривились усмешкой в предвкушении скорой победы.

Как только девушка нырнула вслед за агентами в полутьму подъезда, мужчина с дорожной сумкой спустился по пожарной лестнице и, пробежав через узкий переулок вдоль здания, сел в припаркованное у аптеки такси. Нерасторопный водитель-индус еще не успел завести мотор, когда преследователи выскочили из подъезда, беспомощно оглядывая улицу. Долговязый первым заметил такси и бросился в переулок догонять его.

Низкие каблуки их лакированных ботинок еще стучали по нью-йоркской мостовой, когда Марта разъяренной пантерой запрыгнула в подогнанный водителем «Форд», прорычав: «Гони!» Золотисто-коричневый автомобиль влился в поток машин, дав коротким гудком сигнал долговязому и коренастому двигаться следом.

Отдышавшись, агенты направились к стоянке такси. Она располагалась за пабом, и, проходя мимо, они невольно заглянули в окно: везунчики потягивали темный пенный «Гиннесс», а за стойкой хлопотала рыжеволосая ирландка с ослепительной улыбкой и точеной фигурой. Вот если бы их собачья жизнь в этот холодный день холодной войны тоже была такой!

* * *

Центральный вокзал Нью-Йорка, как всегда, был полон людей. Пассажиры тащили ручную кладь. Проводники встречали их у вагонов как часовые.

В этом гаме, криках смазливого лоточника с сигаретами «Кэмел» и настойчивых гудках поездов никто не замечал погони за пожилым мужчиной, начавшейся, едва он вышел из такси. Умело лавируя в потоке людей, его неутомимо преследовали женщина в черной шубке и верзила, который ее привез. На перроне к ним присоединились долговязый и коренастый, за ними последовали местные полицейские.

Пожилой мужчина бежал по перрону к переходу на соседний поездной путь. Там, на платформе, стояла скамейка, на которой сидел и невозмутимо читал The New York Times его связной. Он как раз поднялся навстречу мужчине, но заметил слежку и сделал вид, что нагнулся за оброненной зажигалкой.

Пожилой мужчина с сумкой прекрасно знал, что за ним гонятся. Оценив ситуацию как безнадежную и отчаянную, он послал связному предостерегающий взгляд и бросился за угол, к неприметной нише, где стояла мусорная урна.

Здесь преследуемый раскрыл сумку, нащупал под шерстяным свитером папку, бросил ее в урну и вновь помчался по просматриваемой части перрона. Он не успел сделать и пары шагов, как путь ему преградил агент. Мужчина оглянулся в надежде найти выход, но увидел второго агента. В этот момент появилась женщина. Бежать было некуда. С мрачной решимостью мужчина закусил воротник, скрывающий капсулу с ядом.

Последнее, что он ощутил, были горечь цианида и впившиеся в язык осколки. Сознание угасло мгновенно. Пока преследователи, сжав кулаки, замерли, не в силах оторвать взгляд от забившейся в предсмертных конвульсиях жертвы, связной беспрепятственно подошел к урне, достал оттуда папку и скрылся в здании вокзала.

Преследователи беспомощно окружили мертвеца. Долговязый с кислой миной пощупал его пульс и покачал головой. Подоспели полицейские. Все трое одновременно достали жетоны ЦРУ, заставив стражей порядка отступить.

Тонкие руки Марты заскользили по пальто покойного. Коренастый распотрошил сумку. Долговязый вывернул карманы брюк.

– He hasn’t anything, and he wasn’t able to transmit anything[1], – с досадой произнесла женщина.

Агенты Мёрфи кивнули. На перроне распласталось мертвое тело советского агента. Его дорожная сумка оказалась заполнена обычными вещами. Они не успели, и женщина поняла это первой. Резко поднявшись, она с раздражением пнула багаж покойника.

* * *

По Фрунзенской набережной скользили бледные лучи скупого зимнего солнца. Высокие дома величественной сталинской застройки застыли вдоль укрытой снегом Москвы-реки. В их окнах, за тюлевыми занавесками, жены партийной элиты СССР, повязав фартуки, уже фаршировали щук и варили говяжьи языки к ужину. На противоположном берегу раскинулись парк имени Максима Горького и Нескучный сад.

Из здания вышел статный мужчина в брюках с лампасами и лакированных ботинках Он направился к черной «Волге», припаркованной неподалеку. Караул отдал честь. Мужчина едва заметно поднял правую руку: к запястью был пристегнут портфель. Водитель встрепенулся, увидев его у машины, и сел прямо, спешно заводя мотор. Мужчина заглянул в салон. На заднем сиденье дремал военный курьер.

– Солдат спит, служба идет, – пробурчал военный и, освободившись от портфеля, застегнул его на запястье курьера. Тот резко дернулся, собираясь отдать честь, но мужчина махнул рукой.

«Волга» двигалась вдоль Москвы-реки в сторону Воздвиженки. Снег валил так плотно, что улицы терялись из виду. Водитель вглядывался в мельтешение хлопьев за лобовым стеклом, борясь со сном и усталостью. Курьер молча смотрел в окно, наблюдая, как школьники топчутся в сугробах перед особняком Арсения Морозова – фантастическим замком с кружевными башенками и лепниной, словно сошедшим со страниц сказки.

Пухлый мальчик в ушанке хрустнул льдом и от страха прикусил язык. На дружный издевательский хохот пионеров обернулись прохожие.

Вячеслав Варданов вздрогнул. Громкий смех показался дурной приметой. Заходить в особняк, где располагалась редакция журнала «Культура и жизнь», расхотелось. Но было поздно: несколько мужчин в очках с толстой оправой и серых свитерах крупной вязки под распахнутыми дубленками курили на крыльце и уже заметили его. Каждый сотрудник редакции считал себя недооцененным Хемингуэем.

– Привет! – раздался за спиной чуть осипший от мороза голос Никиты.

– Здорово!

Они вошли в здание вдвоем.

Проходя мимо высокого окна, Варданов увидел свое отражение: все еще крепкое тело бывшего боксера и чуть скучающее выражение на лице. Оно оставалось неизменным даже в часы шумных застолий в компании Алексея Аджубея, где гуляли все журналисты «Комсомольской правды» и «Известий».

* * *

Варданов с Никитой поднимались по лестнице, привычно перекрикивая шум редакции. Никита поморщился, услышав откуда-то свою фамилию, и заговорил нарочито громко:

– Слава, у тебя нет какой-нибудь готовой статьи про балет?

– Где я и где балет? – Варданов смотрел вопросительно. Морщины на высоком лбу собрались в неровную гармошку.

– Шуйский из Большого театра вроде твой приятель? – уточнил Никита.

Варданов настороженно кивнул.

– Я для «Советской культуры» писал очерк про него, – продолжал Никита, – а он, гад, в Штатах остался. – Его лицо стало кислым. – Статью убрали, но нужно что-то вставить по теме. – Он развел руками. – А времени нет.

Голос Варданова засочился сарказмом:

– Твои статьи, Никита, тем и хороши… Замени фамилию, даты и названия. Ничего не изменится.

Он похлопал приятеля по плечу и, смахнув с ладони капли от растаявшего снега с воротника Никиты, пошел к своему кабинету. Обиженный Никита остался за спиной.

– Ты помнишь, что должен мне пятерку? – догнал неожиданно злой окрик.

– Сегодня у меня расчет за перевод и аванс за книгу. Так что минут через пятнадцать отдам, – невозмутимо откликнулся Варданов и свернул к белой двери с надписью «Бухгалтерия».

Никита недоверчиво постучал ботинком по ковровой дорожке. Главбух редакции носила фамилию Честная – худшая судьба для человека, работающего в окружении литераторов. Редакторы мысленно правили ее фамилию на Нечестная, писатели называли Наичестнейшая, критики и вовсе предпочитали эзопов язык. Варданов же часто просто заходил к ней поупражняться в остроумии.

Ольга Петровна, много лет прослужившая на Путиловском заводе и не понаслышке знакомая с фольклором простых работяг, негодующих по поводу «единодушной подписки на государственный заем», благосклонно принимала вардановский сарказм за воркование. Ему одному она наливала чай с коньяком и отвечала на тонкую иронию раблезианскими шутками, к которым иногда из любви к искусству прибавляла аванс.

Черная «Волга» уже миновала Красную площадь, объехав длинную очередь туристов, и бесшумно вкатилась в Спасские ворота. К машине твердым шагом подошли крепкие молодые люди в штатском – работники Кремля. Первый бесшумно открыл портфель, пристегнутый к руке курьера, и достал оттуда папку. Именно эта папка была передана советскому связному под носом агентов Мёрфи на Центральном вокзале Нью-Йорка. Как боевой офицер, он не впервые держал в руках вещь, стоившую человеку жизни, но никогда ещё вещь не была настолько ценной.

Стоявший рядом второй невольно потер запястье, вывихнутое в их последнюю встречу с Мартой. Он бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас ее лицо.

* * *

В кабинете главного редактора издательства «Иностранная литература» стоял треск печатной машинки. Полная, увенчанная седым перманентом машинистка в шерстяном платье, насупившись, ловила каждое слово начальника, ходившего из угла в угол с курительной трубкой в руке.

Его голос с узнаваемой интонацией Левитана, в такт которому качалась тонкая цепочка на очках машинистки, торжественно звучал в кабинете: «За время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых вьетнамских писателей… Нет. – Он досадливо потер лоб, ткнув себя трубкой в глаз. – Нет! Да. „Вьетнам, и „вьетнамский, два раза. Давай так: за время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых писателей маленькой, но гордой коммунистической страны.»

Машинистка согласно застучала клавишами и не обернулась, когда в кабинет, распахнув дверь, стремительно вошел сердитый Варданов.

– Здравствуй, Эдик!

Предчувствуя бурю и точно понимая ее причину, редактор в мольбе поднял глаза к потолку:

– Здравствуй, Слава!

Машинистка правильно истолковала его кивок. Она послушно встала, собрала листы и покинула кабинет.

– Мне в бухгалтерии сказали, что денег нет и не будет! – зарычал Варданов. – Якобы это твое распоряжение!

Мужчина коротко вздохнул и пригласил Варданова присесть. Разговор обещал быть непростым.

– Из Берлина звонил Ханке… Не мне! – Он показал пальцем наверх. – Жаловался, что ты переврал его роман.

Варданов положил ногу на ногу, сплел руки на груди и усмехнулся.

– Конечно, переврал. Во-первых, Ханке пишет плохо; во-вторых, он сам переврал факты. Я сделал из его графоманской рукописи, по крайней мере, произведение, отдаленно похожее на правду. Ну, Эдик, согласись, лучше ведь стало?!

Главред устало и нехотя кивнул.

– Это наше с тобой мнение, но Ханке – заслуженный литератор ГДР, коммунист, и мы должны переводить его слово в слово. – Его речь прервалась вздохом. – Слава, ты уже не в первый раз позволяешь себе подобные вольности, а ведь я предупреждал и просил делать все, как надо.

Он положил трубку у малахитового пресс-папье с бронзовой ручкой и, достав из стола напечатанный листок, вяло бросил его Варданову:

– А это заключение Главлита по твоей книге переводов.

Варданов брезгливо взял бумагу и бегло прочел.

– Мы с тобой договаривались: ты переводишь Ханке, Фогеля и… – Главный редактор наморщил лоб, попытавшись вспомнить.

– Кто там еще у них пишет. – Он поднял палец вверх: – Келлера!!! А я выбиваю для тебя заказ на перевод Винклера!

– Что значит «выбиваю»?! Винклер – второй Ремарк! – возмутился Варданов.

– Его роман – сорокового года! – Голос редактора стал сухим и жестким. – Ты понимаешь, что у власти был Гитлер?!

– Винклер – антифашист! – сжал кулаки Варданов.

– А живет в ФРГ! – Взгляд редактора становился колючим при каждом упоминании оплота послевоенного фашизма. – Короче, или ты переводишь этих… Как их там… Ну, ты понял… или. Другой работы для тебя нет!

Какое-то время оба мужчины молчали. Варданов кивнул, скомкал ответ Главлита, положил бумагу во внутренний карман пиджака. Вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Оставшись один, главный редактор тяжело вздохнул и обернулся к портретам членов Политбюро КПСС, словно ища у них поддержки.

* * *

На столе в зале заседаний Кремля лежала та самая папка, которую только вчера достали из урны на вокзале в Нью-Йорке. За столом сидели секретари компартий, заведующие отделами, обласканные званиями герои СССР и министры.

Заведующий Международным отделом ЦК Борис Николаевич Пономарев обводил соседей цепким профессорским взглядом. Петр Ефимович Шелест, Первый секретарь Компартии Украины, некогда предавший благоволившего ему Хрущева, не внушал доверия. Первый секретарь Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, обаятельный, умевший слушать, сохранивший тонкий ум военного разведчика, напротив, казался человеком достойным, но при этом себе на уме, обходительным и хитрым.

Его соратник и формально самый могущественный из всех присутствующих, Председатель Совмина Алексей Николаевич Косыгин, был хмур. Человек, который никогда и никому не был «своим», кроме советского народа, и рассматривал власть только как инструмент служения и преодоления трудностей, презрительно оценивал нервозность Арвида Яновича Пельше, председателя Партийного контроля и бывшего Первого секретаря ЦК КП Латвии. Этот заядлый театрал поощрял в республике постановки опер «Саломея» и «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера.

Напротив Пономарева занял место Первый секретарь Компартии Казахстана Динмухамед Ахмедович Кунаев. Цепкий хозяйственник, он истово радел за целостность республики. Его стараниями аграрная мощь Казахской ССР росла из года в год.

От мыслей его отвлек кашель Андрея Антоновича Гречко. Маршал Советского Союза третий день переносил на ногах грипп. Сидевший рядом с ним Дмитрий Федорович Устинов желал соседу сибирского здоровья каждый раз, когда тот чихал в платок.

Остроты Устинова откровенно забавляли двух маршалов – главкома ракетных войск стратегического назначения Николая Ивановича Крылова и героя Гражданской войны Семена Михайловича Буденного. Шутку Буденного с пулеметом, выставленным в чердачном окне в день ареста, знали все присутствующие, а потому его побаивались. Не стала исключением и группировка Леонида Ильича Брежнева и его выдвиженцев – главы МИДа Андрея Андреевича Громыко и главы КГБ Юрия Владимировича Андропова.

Обмен взглядами прервала речь начальника ГРУ. Генерал Ивашутин постучал указкой по карте СССР, занимавшей целую стену, и кивнул на папку. – Из абсолютно надежного источника, – заговорил Петр Иванович, – нами получен совершенно секретный план Пентагона.

Сидящие за столом переглянулись. Голоса зашуршали одобрительно.

– Это план, – продолжал Ивашутин, – о размещении на территории ФРГ в обход международных соглашений ракет с ядерными боеголовками. Это сделает возможным нанесение ядерного удара по СССР с ядерных баз ФРГ…

В зале повисло тягостное молчание. Брежнев, который до этого момента читал лежавшие перед ним бумаги, поднял взгляд на Ивашутина. Лишь Суслов, очевидно, не услышал ничего неожиданного. Широкое лицо с мятыми щеками и высокими скулами не выражало ни удивления, ни ужаса. Понимающие кивки в такт словам Ивашутина отвлекали товарищей от мыслей, что Суслов вдумчиво считывает их реакцию.

– Подлетное время какое? – сориентировался первым Кунаев.

– Пятнадцать минут до Центрального командного пункта, Главного штаба и Управления главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения СССР, – мрачно ответил Ивашутин.

Сидевший рядом с Леонидом Ильичом Буденный что-то зло прошептал себе в усы. Стенографистка замерла в нерешительности. Суслов с видом хозяина положения милостиво кивнул ей, дозволяя сделать секундный перерыв. Все заметили, что он перехватил лидерство у своего соперника – Брежнева.

– Мы не успеем даже ответить, если что… – пробормотал Кунаев.

– Не успеем. Какие будут мнения, товарищи? – деловито прервал его Суслов.

– Предлагаю обратиться по дипломатическим каналам к руководству США за разъяснениями, – откликнулся Косыгин. – Сообщить, что мы знаем об их планах. Думаю, нелишним было бы подготовить ноту протеста по поводу агрессивных замыслов.

Буденный сердито перебил:

– Какую еще ноту?! Ноты пускай симфонический оркестр выражает! Да и клали они прибор на наши протесты.

Стенографистка вновь подняла голову и прекратила стучать по клавишам.

Суслов кивнул ей:

– Прошу вас, Семен Михайлович, подбирать выражения.

Буденный хмыкнул, давая понять, что от его выражений масштаб подобных событий не зависит.

Стенографистка продолжила печатать. Суслов посмотрел на переставшего кашлять Гречко:

– Что скажет товарищ маршал?

Гречко принялся шумно вставать со стула.

– Товарищи члены Политбюро, Леонид Ильич! Данный план американцев считаю опасным! Но! – Он предупредительно поднял палец. – Ударить они могут, если будут уверены, что мы не ждем от них удара… Могут, потому что американцы думают, что мы, Советский Союз, зажирели, что мы, товарищ Косыгин, уже не те, что победили фашистскую гидру. Они теперь думают, что нам бы только посытнее пожрать.

– Вы, Андрей Антонович, считаете, что советский народ, чтобы быть сильным, должен быть голодным? – с иронией в голосе заметил обидевшийся на такой выпад Косыгин.

– Советский народ лучше вас, товарищ Косыгин, знает, что ему лучше, – ответил не понимавший иронии и пасовавший перед словесными играми Гречко.

– Товарищи, давайте ближе к теме, – повысив голос, призвал к порядку Суслов.

– Андрей Андреевич… Как называется план? У американцев, – обратился к Громыко Брежнев.

Тот сверился с бумагами:

– «Невозможное».

Брежнев расслабленно усмехнулся:

– Вот видите. Они сами в него не очень верят.

За столом раздались смешки. Все будто выдохнули.

– В конце, в сносках и примечаниях, сказано, что ядерные боеголовки будут поставлены в Германию, – Ивашутин прищурился, читая текст внизу страницы, – не позднее 30 января. А сегодня, товарищи… конец декабря.

В наступившей тишине раздался уверенный голос Брежнева:

– Давайте рассмотрим предложение товарища Косыгина и обнародуем этот документ.

– Американцы отбрешутся! – махнул рукой Буденный. – В первый раз, что ли? – Затем серьезно добавил: – А потом ударят по нам.

Ивашутин согласно кивнул:

– Мы считаем, что в обнародованные нами документы на Западе никто не поверит. Мы только раскроем нашего резидента в США, а Пентагон просто изменит план. Мы раскроем карты, и американцы их перетасуют.

– И ударят по нам, – повторил с нажимом Буденный.

Брежнев едва заметно поморщился.

– Пятнадцать минут подлетного времени – это наш гарантированный проигрыш в ядерной войне, товарищи. Мы обязаны защитить советский народ, – твердо произнес Суслов.

За окном поднялся ветер. Снег полетел в окно, будто бросился в атаку.

* * *

Варданов вслушивался в гул метели за окном: он был благодарен непогоде за возможность отвлечься от созерцания коллег.

От его стола можно было легко дотянуться до трех таких же заваленных бумагами рабочих мест, где стучали по клавишам творческие партии редакции. Эксцентричная, в тяжелых серьгах и самовязанном пончо, переводчица мексиканской литературы Ира Семина. Миниатюрная, с неровными широкими стрелками китаистка Ольга Курышова. Молодой талантливый арабист Владлен Бузлов в неизменном горчичном вельветовом пиджаке.

Парень нервно дымил сигаретой, с усталым сочувствием глядя на Варданова; наконец, протянул ему листок бумаги:

– Слав, мы не можем одолжить тебе денег. Ты и так всем должен. Вот список. В общей сложности, восемьдесят семь рублей тридцать копеек. – Варданов хмуро посмотрел в бумагу, а Владик продолжил: – Извини.

Варданов вышел. За его спиной равнодушно застучали пишущие машинки.

В коридоре его догнал вездесущий Никита.

– Слышал, – Никита не замечал тяжелого взгляда, – главный тебя обломал.

Варданов понимающе кивнул:

– Я отдам.

– Да ладно… – помялся Никита. – Мне не к спеху.

Варданов серьезно кивнул:

– Спасибо.

Никита посмотрел на него, упиваясь моментом:

– Вот ты смеешься надо мной. Дескать, ты творец, а я бумагу мараю.

Варданов нахмурился:

– Я не творец. Я переводчик.

Никита покачал головой:

– А ведь все не так. Просто не нужно на рожон лезть. Может, я и пишу под копирку, но зато многим талантам помогаю. Японцев, которые под запретом были, первым в СССР перевел, американцев тоже. Нужно быть гибче. – Он приложил руки к груди и проникновенно посмотрел на Варданова: – Понимаешь?

Варданов остановился и мрачно глянул на Никиту.

– А иначе что тебе остается? – продолжал тот. – На Запад бежать, как Шуйскому? И что там?

Варданов молчал, подавленный насмешкой в глазах Никиты.

– Сколько надо? – Тот нанес последний удар.

Варданову хотелось уйти, но листок с долгом, который показали коллеги, повелевал сдаться.

– Тридцать.

Никита достал из кармана кожаный, без единого залома портмоне, полный червонцев, и протянул Варданову три купюры:

– Взаимопомощь – это главное. Кстати, я тут собираюсь про австрийских поэтов писать… Ты ведь в теме?

Варданов молчал.

– Поможешь?

Рука Никиты с червонцами застыла в воздухе. Повисла пауза. Затем, видно, что-то для себя решив, Варданов забрал деньги.

– Ну, вот и славно, – улыбнулся Никита, похлопал Варданова по плечу совсем так, как сделал это сам Варданов двадцать минут назад, и пошел к своему кабинету. Позже, выпуская дым в форточку, он увидел своего должника, отходившего от цветочного ларька с букетом нежно-розовых пышных гвоздик. «Give me the luxuries and I can do without the necessities.[2] Тоже мне, Оскар Уайльд!» – усмехнулся про себя Никита.

* * *

В зале заседаний Политбюро светила хрустальная люстра, заменявшая свет рано уходившего зимнего солнца.

– Мы должны быть в равных условиях. До нас – пятнадцать минут, и до них – пятнадцать минут. Причем паритет должен быть именно с американцами. То, что мы можем разнести Бонн, их вообще не волнует, – говорил Громыко.

Суслов внимательно посмотрел на Гречко:

– Мы можем это обеспечить? Равные условия?

– Если отправим подводные лодки, – с готовностью ответил тот.

– Новый Карибский кризис? Мощности нам хватит? – спросил Брежнев.

– Докладываю, Леонид Ильич! – снова начал тянуть время Гречко. – По военной мощи СССР уже может на равных тягаться с США. У американцев не так уж и много ядерных ракет. – Он обратился ко всем, словно вступал в бой с их раздражением. – А у нас?! – Маршал победоносно обвел слушателей взглядом – Как думаешь, Леня? Сказать, сколько у нас ядерных ракет?

– Не надо, Андрюха! Не пугай! – вздохнул Брежнев.

В зале раздался хохот. Суслов с трудом дождался, когда он стихнет, и заговорил горячо, раздраженно:

– Предлагаю немедленно отправить к берегам США флотилию подводных лодок с ядерными ракетами на борту.

– Подожди, подожди, Михаил Андреевич… – выставил руки перед собой Брежнев. Его растерянное лицо обратилось к Ивашутину:

– Товарищ Ивашутин, а немцы в курсе, что американцы собираются бить с их территории?

Суслов смерил его раздраженным взглядом.

Ивашутин только помотал головой:

– Нет, не в курсе. Согласно статье семь Американо-германского договора американцы не обязаны ставить немцев в известность о своих действиях на территории Германии.

Брежнев вскинул голову. Суслов поймал его взгляд и развел руками: дескать, вот видишь, ничего тут не попишешь.

– Какое это имеет значение? – между тем с нажимом продолжал Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Его рука первой взметнулась в воздух.

– А если они наплюют на наш ультиматум? – осторожно предположил Брежнев.

– Нанести упреждающий ядерный удар. Ну, может, не изо всех орудий, а так, пугнуть, – стукнул кулаком по столу Буденный.

Все обернулись к нему с немым вопросом, пытаясь понять, шутит ли закаленный в боях старик.

– Вернемся к голосованию, – спокойно продолжил Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Все, кроме Косыгина, подняли руки. Брежнев и Андропов не отреагировали. Все посмотрели на них.

Леонид Ильич медленно положил ладони на стол, нерешительно сплел пальцы. Юрий Владимирович, помедлив, все же поднял руку.

– Большинством голосов принимается мое предложение, – сухо подытожил Суслов и обернулся к стенографистке – Прошу внести в стенограмму. На этом предлагаю расширенное заседание Политбюро считать закрытым. – Его голос стал издевательским. – Ты не против, Леонид Ильич?

Брежнев промолчал, затем едва заметно помотал головой.

Стулья вокруг с шумом отодвигались. Разговоры переходили на бытовые темы.

Стенографистка собирала напечатанные листы, думая о маленьком сыне. Он сейчас играл в пирамидку-петушка у пожилой соседки. Не октябренок. Не пионер. Не комсомолец. Не знает фразы: «А завтра была война…».

* * *

Варданов вышел из лифта и остановился перед дверью в квартиру Веры с ключом наготове. Попытался улыбнуться, но даже без зеркала было очевидно, что попытка не удалась. Он выглядел как мужчина, не способный заработать на кусок хлеба, с цветами, купленными на деньги от подлеца.

Он попробовал еще, затем еще. Наконец открыл дверь и вошел внутрь.

– Вера!!! Душа моя!

Он вспомнил шум прибоя в морской раковине, которую они привезли этим летом из Коктебеля и положили у зеркала как обещание каждый август проводить у моря. Считаные недели назад эта раковина была символом их близости. Теперь держала платежки за газ, воду и свет.

Варданов поднял голову и увидел Веру. Она замерла на пороге комнаты в модном халате с китайским рисунком. Халат подчеркивал ее женственную фигуру и оттенял еще не расставшуюся с загаром кожу.

Вячеслав, как всегда, залюбовался ее длинными, каштановыми, чуть растрепанными волосами до середины спины, озорными карими глазами с черными стрелками на широком выразительном лице со вздернутым носиком, перченным веснушками.

Они познакомились на пляже в Сочи, где она ела мидии в кафе, сняв неудобные туфли. Оба были с другими людьми, о которых с утра уже и не вспомнили, потому что с момента, когда их взгляды встретились, до восхода над бескрайним морем золотого солнца прошла целая жизнь.

Вспомнив тот день, Варданов приблизился и вручил цветы. Она прильнула лицом к кудрявым и трепетным лепесткам гвоздик, вдыхая их аромат.

– А почему мы еще не готовы?! – Варданов провел рукой по ее нежной щеке, шутливо журя, как ребенка. Она была совсем юной с этими цветами в руках и улыбкой, полной счастливого ожидания. – Нас ждет столик в Доме литераторов, и нам есть что праздновать!

Она захлопала в ладоши:

– Ура! Книгу напечатают?

Варданов кивнул, и Вера бросилась к нему на шею. Он почувствовал запах ее духов. Когда-то она вычитала в «Советском экране» слова Мэрилин Монро: «Единственное, что я надеваю на ночь, это капелька Chanel № 5». С тех пор Вера наносила парфюм на мочки ушей даже перед мытьем посуды.

– У тебя есть двадцать минут! – прошептал он.

– Это у тебя есть двадцать минут, – маняще ответила она, обнимая его и целуя в губы.

Спустя некоторое время Варданов стоял в душе, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Наконец он заставил себя выключить душ. Но кран несколько раз провернулся, и его ошпарило кипятком.

Варданов вскрикнул, осторожно закрыл кран, но, заметив, что вода продолжает капать, выругался:

– Что за день? Вот же черт!

Он решительно отдернул ванную шторку. Должны же неприятности кончиться на сегодня, в конце концов?!

* * *

На третьем этаже Сенатского дворца светились три окна. В «Высоте», как называли соратники кабинет Брежнева, пахло сигаретным дымом.

Леонид Ильич чиркнул зажигалкой, и очередная сигарета «Житан» разгорелась в его руке. Он нервно закурил и вновь взял со стола листок с постановлением Политбюро.

Сидящий напротив него Андропов мрачно наблюдал за раздраженным чтением:

– Вначале решают отправить лодки, потом решат нанести упреждающий ядерный удар! Я Суслова знаю. – Брежнев поднял усталые глаза на Юрия Владимировича.

Тот увидел в них минутное бессилие. На большее, насколько он знал, Леонид Ильич был не способен.

– Ни Суслов, ни Романов не воевали. У нас в Политбюро почти никто не воевал. Война – не парад Победы. Легко сказать «ядерный удар». – Брежнев с силой затушил сигарету в тяжелой пепельнице. – У меня внук в пионеры вступает! Я хочу, чтобы потом комсомол у него был и целая жизнь впереди!

– Если бы вы возразили Михал Андреевичу, я бы вас поддержал, Косыгин бы вас поддержал, – уверенно сказал Андропов и осторожно добавил: – Остальные товарищи, возможно, тоже.

Брежнев отрицательно помотал головой:

– Нет. Не поддержали бы. Ты же знаешь, как они разговаривают… – Он раздраженно передразнил, кривляясь: – «…вы, конечно, правы, Леонид Ильич, но.» – Его голос стал глухим и мрачным. – Думаешь, я не знаю, почему меня протащили на генсека? Знаю: со мной удобно. Я не конфликтный. – Повисла пауза. – Ну и пусть так думают. Пока. Не время еще публично возражать Михал Андреичу. – Брежнев обвел глазами светлые панели на стенах, дотронулся до настольных часов в виде корабельного штурвала. – Один на один попробую. Пойду к нему, поговорю.

– О чем? – настороженно спросил Андропов.

– Думаю, нам надо договариваться с немцами. С западными немцами.

Андропов уверенно покачал головой:

– Он не поддержит.

Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.

* * *

Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.

Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь боялся рецидива и защищался от сквозняков как мог: всегда закрытые окна в автомобиле, плащ и калоши даже в июльский зной.

Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.

– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.

Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.

– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.

– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.

Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.

– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.

Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.

– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.

– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.

– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?

Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.

– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.

– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.

– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.

– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.

– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.

В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»

* * *

Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.

Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.

– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.

– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.

– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!

Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.

– Дорогая…

Она решительно отстранилась.

– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?

– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.

– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.

«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».

– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!

Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.

Варданов вздохнул:

– Слушай, Вера…

– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!

Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.

* * *

Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.

«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»

Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.

«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у них пока есть». Автомобиль въехал в дачные ворота.

* * *

В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.

Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:

– Дед! – наконец не выдержал мальчик.

Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.

В глазах проступила нежность:

– Привет, Андрюха!

Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.

– Как школа? – буднично спросил Брежнев.

– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.

– Что? – растерялся дед.

Губа мальчика задрожала от обиды.

– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.

Брежнев виновато вздохнул:

– Поздравляю, Андрейка.

И весомо пожал внуку руку.

– Гордись, учись, старайся! – Слова прозвучали буднично и фальшиво, как на сотнях школьных линеек, где ему приходилось бывать.

Внук этого не почувствовал:

– Ты кино обещал!

– Обещал – сделаем. Мне новые картины подвезли, про разведчиков. – Генсек бросил взгляд на часы и направился в кинозал.

* * *

Брежнев с внуком сидели в домашнем кинотеатре – гордости генсека. Перед ними стоял журнальный столик с крепким чаем в стаканах с серебряными подстаканниками, фарфоровой сахарницей и блюдцем с крупно нарезанным лимоном из ботанического питомника в Павлово-на-Оке. В фаянсовой конфетнице лежало домашнее печенье на маргарине. Хрустальная ваза была полна мандаринов.

Леонид Ильич подал знак адъютанту-киномеханику.

– Сначала новости, – сказал Брежнев.

На экране появилась подборка международных новостей, напоминая о секретности угловой пометкой «Для служебного пользования».

С огромного аэродрома стартовала ракета. Невидимый диктор взволнованно произнес:

– Соединенные Штаты Америки произвели испытание новой баллистической ракеты. Как утверждает Пентагон, испытания прошли успешно и данная ракета способна долететь до территории СССР.

Практически перекрикивая толпу людей, шедших по залитой палящим солнцем улице, голос за кадром возвещал:

– В Израиле прошли массовые протесты против визита министра иностранных дел Австрии, бывшего нацистского генерала Курта Вальдхайма.

На плакатах, которые они несли, Андрей с удивлением обнаружил под голубыми звездами надписи с нецензурными ругательствами на русском языке.

– Канцлер Германии Вилли Брандт во время визита в Польскую Народную Республику возложил венки к памятнику жертвам Варшавского гетто, а потом неожиданно встал на колени, тем самым признав вину Германии в злодеяниях фашистов, – почти в религиозном экстазе проговорил диктор. – «Я ощутил, что просто склонить голову будет недостаточно», – в бессильной ярости цитирует признание «канцлера покаяния» The New York Times.

Леонид Ильич не отрываясь смотрел на стоящего на коленях высокого и худого Брандта. Вернее, Герберта Фрама, как его называли, стараясь уязвить, оппоненты, недовольные курсом на «восточную политику», предполагавшую сближение с ГДР и СССР.

В досье на первого канцлера, лидера Социал-демократической партии Германии, которое Андропов предоставил Брежневу, говорилось, что «Вилли Брандт» – псевдоним отчаянного журналиста, воспитывавшегося без отца и скитавшегося благодаря нерадивой мамаше по приемным семьям. Столь суровая закалка помогла ему избежать вступления в гитлерюгенд, писать репортажи о Гражданской войне в Испании, лишиться паспорта Третьего рейха, побывать в плену у соотечественников и ни разу не поднять руку, прославляя нелюдя.

«Вот это настоящий железный канцлер», – прошептал Брежнев.

Генсек очнулся от мыслей о Брандте, чье широкое лицо крупным планом застыло на экране, когда почувствовал, что внук настойчиво дергает его за рукав.

– Дед, давай смотреть кино… Дед! Ты обещал кино! – Голос внука слышался, как сквозь пелену.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Брежнев двинулся к телефону и, не дожидаясь чеканного приветствия разучившегося спать помощника, коротко произнес:

– Алло. Найди мне Андропова.

Брежнев снова посмотрел на изображение Брандта.

– Деда!.. – обиженно напомнил о себе Андрей.

Леонид Ильич рассеянно подал знак адъютанту-киномеханику. По экрану заскользили титры, среди которых выделялось имя «Шон Коннери». – Бонд? – подпрыгнул в кресле Андрей. – Джеймс Бонд, деда?!

Голос за кадром горделиво и таинственно возвестил:

– «Шаровая молния»!

Мальчик зачарованно застыл, вмиг позабыв про мандарины. Домработница, пользуясь случаем, ловко убрала лишнюю посуду со стола.

* * *

Брежнев и приехавший пять минут назад Андропов шли по дорожке, петлявшей между кедровыми и горными соснами.

– Брандт – вот кто нам нужен! – Генсек наклонил пушистую ветвь, и та ответила водопадом снега.

Андропов с улыбкой кивнул, отряхивая рукав.

– С ним мне и нужен контакт! Личный контакт! – горячо говорил Брежнев. – Секретный! Настолько секретный, чтобы ни одна душа о нем не знала. Только он и я… Иначе ничего не дадут сделать. Ни американцы, ни наши. – Он брезгливо поморщился, представив Суслова и компанию. – Замурыжат.

– Леонид Ильич! – запротестовал с тревогой и даже со страхом Юрий Владимирович. – Это невозможно. Без официального решения Политбюро невозможно.

– Значит, мы должны устроить без Политбюро, – в раздражении бросил Брежнев.

Андропов изумленно уставился на него:

– Без решения Политбюро даже попытка установления контакта с лидером враждебного государства будет трактоваться как преступление. Леонид Ильич. Понимаете.

– Этот парень, Брандт, – невозмутимо возразил генсек, – он что, не рискует? Очень даже рискует! Такой нам и нужен. Слушай сюда. Найди в КГБ человека, который сможет организовать мне выход на этого Вилли. Лично!

Андропов покачал головой, очевидно смирившись:

– Нельзя. Через КГБ – нельзя. Рано или поздно найдется предатель, и о том, что вы за спиной у Политбюро ищите контакт с лидером вражеского государства, обязательно узнают в ЦРУ, в БНД[3], но самое главное, – он понизил голос, – об этом узнает Суслов. Леонид Ильич, – в голосе Юрия Владимировича звучала тревога, – идея нереализуемая и опасная.

– Юра, – пожал плечами Брежнев, – только такая и сработает.

Он на мгновение задумался и приказал:

– Найди человека не из КГБ…

* * *

Ночь накрыла сквер чернотой, как заботливые матери укутывают детей одеялом, прежде чем погасить желтый свет в окнах многоэтажек, мимо которых брел, пусто глядя перед собой, захмелевший Варданов. Тридцать сребреников, данные Иудой-Никитой, волшебным образом преобразились вслед за гвоздиками в ресторанные дары солнечной Грузии.

У скамейки, мимо которой шел Вячеслав, стояла пьяная компания – четверо парней в шапках-ушанках, темных спортивных костюмах и коротких драповых куртках. Они окружили потасканного вида девушку в каракулевой шубке и повязанном на голову сером пуховом платке. Флиртуя и хихикая, она дула на озябшие ладони. До Варданова долетело сально произнесенное имя – «Нюра».

– Мужик, хочешь чебурашку посмотреть? – лениво окликнул его гопник, куртка которого была подвязана армейским ремнем, а не широким шарфом, как у остальных.

– Спасибо, не в настроении. – От Варданова не укрылась заточенная бляха.

– Нюр, давай, – бросил гопник.

Девушка послушно распахнула шубку, обнажив узкобедрое тело с плоским животом и большой грудью. «Прыгунья в воду, – на автомате отметил Варданов. – Или пловчиха».

– Посмотрел – с тебя десятка, дядя, – издевательски сообщил парень.

– Десятку за такую красоту мало, – отозвался Вячеслав. – Тут сотню платить надо, а столько у меня нет.

Девушка расплылась в улыбке, сверкнув вставным золотым зубом. Варданов равнодушно продолжил путь.

– Ты че? – озверел гопник. – Хочешь девушку обидеть?

– Что ты! – бросил через плечо журналист. – Как можно! Женщины, старики и сироты – моя слабость.

– Стоять! – проорал парень, и его крик гулко отозвался в тяжелой от долгого дня голове Варданова.

Гопник нагнал его в одно мгновение. Цепкая рука легла на плечо журналиста и развернула его на 180 градусов. Дальше, как показалось остолбеневшей от холода и шока Нюре, события разворачивались очень быстро.

Варданов скинул руку нападавшего со своего плеча и нанес ему удар лбом в лицо. Затем сломал нос и челюсть товарищам гопника, подоспевшим ему на помощь.

– Валим! – прохрипел, запрокинув голову, парень со сломанным носом. Темная кровь хлестала из его ноздрей и стекала на торчавший под подбородком воротник олимпийки. Вскоре компания скрылась за деревьями, черневшими в аллее, ведущей к трамвайной остановке.

– Ух ты! Мужчина! – Нюра соблазняющим жестом прикоснулась к шубке, томно напоминая о том, как прекрасен спрятанный под ней приз. – А можно мне с вами?

* * *

Вячеслав еле разлепил глаза, разбуженный звоном в ушах, которым его тело откликнулось на громкий стук. Стучали в дверь его узкой комнаты в коммунальной квартире. Все, что он помнил о вчерашнем вечере, – как втащил в комнату чемодан с вещами и упал на кровать прямо в шляпе.

Вячеслав тяжело поднялся с кровати и открыл дверь, обнаружив за ней всегда опрятную и вежливую старушку Даниловну, которая до жизни с Верой угощала его вареньем по выходным. Позади старушки стоял широкоплечий парень.

«Одни спортсмены вокруг, – уважительно отметил Варданов.

– Вячеслав, к вам пришли. – Голос старушки был ровным, а глаза – предупредительно большими. Варданов знал, что ее когда-то допрашивали как близкую подругу Яна Леопольдовича Ларри.

– Доброе утро, Вячеслав. – Парень сразу шагнул в комнату, выставив, как щит, удостоверение.

– Чего ж вы никак не успокоитесь? – горько спросил Варданов. – Вы меня из КГБ выгнали, из партии исключили, жизнь сломали! Что вам еще нужно? Меня уже сто раз проверили!

Злоба, копившаяся последние годы, нашла выход. Герой-фронтовик, выполнявший особые задания по поиску нацистских преступников в Западной Европе, должен по первому зову ехать туда, куда вздумается какому-то штатскому сопляку!

Миша наблюдал за ним снисходительно, сохраняя абсолютное спокойствие.

– Если вы по поводу Шуйского, – догадался Вячеслав, – то я его лет пять не видел. Как-то после отставки у меня друзей поубавилось!

Гость посмотрел на него в упор:

– Прошу проехать со мной.

– А у меня, – с язвительной готовностью отозвался Варданов, – совершенно случайно чемодан с вещами собран!

– Вещи, – в голосе гостя не было и тени иронии, – можете оставить.

Даниловна скрылась за дверью своей комнаты, на прощание бросив осуждающий взгляд. Варданов вспомнил стопку червонцев в кошельке Никиты и разговор о Шуйском. Снова здорово, прямо под Новый год, который как встретишь, так и проведешь.

* * *

«Волга», за рулем которой сидел Миша, изредка поглядывавший на хмурого Варданова, неслась к Красной площади. В это время Андропов уже стоял перед Брежневым, делая доклад. Под его глазами от недосыпа залегли тени, но в голосе слышались гордость и воодушевление человека, справившегося с масштабной задачей:

– Это лучший кандидат на выполнение задания. Знаю его лично по работе в тылу врага. Бесстрашный, верный, умный, умеет хранить тайну. В совершенстве владеет немецким. Блестящий разведчик, эрудит, выполнял сложнейшие задания. Имеет боевые награды. Уволен из системы, – Юрий Владимирович кашлянул, – за связь с немкой.

Брежнев, сам большой любитель красивых женщин, одобрительно усмехнулся. В материалах на Брандта было сказано, что тот ходок, каких свет не видывал. В его донжуанском списке были чиновницы, стюардессы, балерины, стенографистки, актрисы и журналистки. Его фотография в серебряной оправе стояла у самой Роми Шнайдер как святыня! Роми Шнайдер – это серьезно! Пожалуй, они с этим Вардановым должны найти общий язык.

– Его совершенно несправедливо вывели из игры. Гениальный поисковик. Лучше его нет, – продолжал Андропов. – Уверен, он сможет выполнить операцию. Работает переводчиком в «Иностранной литературе».

* * *

«Волга», которой уверенно правил Миша, к удивлению Варданова, направлялась не в Кремль. Она выехала из города по Можайскому шоссе и остановилась у перелеска на повороте к какой-то деревне. Здесь, на обочине, Вячеслав увидел припаркованный «Мерседес».

«Волга» остановилась. Миша сделал знак пассажиру выйти. Он проводил Варданова до иномарки и открыл дверь, приглашая сесть. Изумленный переводчик обнаружил, что за рулем автомобиля сидит генсек, а на заднем сиденье – Андропов. Не в силах поверить своим глазам, Варданов переводил взгляд с одного члена Политбюро на другого.

Андропов заговорил первым:

– Садитесь, молодой человек.

После недолгих колебаний Варданов, наконец, принял приглашение. Миша захлопнул за ним дверцу и ушел к другой машине.

– Познакомьтесь, Леонид Ильич, – начал Андропов, – Вячеслав Варданов, мой старый знакомый, о котором я вам говорил.

Генсек испытующе посмотрел на Вячеслава, сразу оценив его, мягко говоря, нетоварный вид:

– Знаешь анекдоты про Брежнева?

Варданов обернулся к Андропову – тот сидел с непроницаемым лицом, затем к Брежневу – тот сурово и выжидательно смотрел.

– Знаю, но похабные, – твердо сказал Варданов. – И обидные.

– Давай! – Генсек без колебаний махнул рукой.

– Посещаете вы Третьяковскую галерею. Директор говорит: «Это Репин». Вы: «Ну, Репин». Идете дальше. Директор поясняет: «Это Ге». Вы: «Это не гэ. Мне нравится».

Андропов хмыкнул, а Варданов продолжал:

– Идете дальше. Директор снова: «Это Врубель». Вы: «Хорошая картина… и недорогая!»

Брежнев засмеялся:

– Этот я знаю. Еще могешь?

– Брежневу звонит женщина:

– Меня зовут Мария Ивановна Сидорова. – Простите, не припомню. – Мы с вами вместе спали… – Как?! Когда?! – Во Дворце съездов. – Не было такого! – Было, было. Вы спали в президиуме, а я – в зале.

Брежнев расхохотался, едва заметно одобрительно кивнул Андропову в зеркало заднего вида. «А парень-то – наш человек!» – подумал он, протягивая Вячеславу руку:

– Ну, здравствуй.

Варданов ответил крепким рукопожатием.

– Слушай последний. – Леонид Ильич прищурился. – Приходит Брежнев в гости к Никсону. У того в кабинете две кнопочки – белая и черная. Никсон говорит Брежневу:

– Если я нажму на белую, то на СССР упадет атомная бомба, а если на черную, то на СССР упадет водородная бомба.

А Брежнев ему отвечает:

– Вы знаете, мистер президент, во время войны у меня в Польше была одна знакомая пани. У нее в доме было два унитаза: один – голубой, а другой – розовый. Но, когда в Варшаву вошли советские танки, она обгадилась прямо на лестнице!

Андропов усмехнулся. Варданов и Брежнев покатились со смеху. Внезапно Леонид Ильич стал серьезным:

– В анекдотах про меня в основном врут. Но тут есть правда. Знаешь о чем? О кнопочках. Они существуют. И ты нам нужен, чтобы на них никто не нажал.

Он достал из кармана пальто свернутую немецкую газету с фотографией стоящего на коленях Вилли Брандта на первой полосе:

– На этого человека ты должен выйти лично и завербовать.

Варданов, поморгав, удивленно уставился на собеседников.

– Нужно наладить секретный контакт между Леонидом Ильичом и канцлером ФРГ Вилли Брандтом, – подтвердил Андропов.

– Канал тайный, без помощи КГБ и других структур, – пояснил Брежнев. – Нужно довести до сведения немецкой стороны, что у меня есть очень важная информация для Брандта, от которой зависит судьба Европы и всего мира.

Варданов нахмурился: примерно так начинались все плохие книжки про шпионов, которые ему довелось переводить.

– Главное, чтобы он пошел на контакт, поверил в то, что информация исходит с самого верха, и изучил ее, – предостерег Андропов.

Вячеслав глубоко задумался, чувствуя, как Леонид Ильич ловит малейшие изменения на его лице.

– Придется работать против трех разведок: ЦРУ, Штази и КГБ, – сухо продолжал Андропов.

– Это я понимаю, – Варданов кивнул.

– Даем тебе на подумать сутки, – подытожил Андропов. – Связь через Мишу. – Юрий Владимирович кивнул в сторону «Волги», водитель которой уже завел мотор. – Он в твоем распоряжении.

«Длительность беседы оговорили заранее», – понял Варданов и, коротко кивнув на прощание, покинул автомобиль.

* * *

Окна здания федерального правительства Германии в Бонне, представлявшего собой коричневую коробку из кирпича и металла, выходили на зеленый даже в конце декабря газон. В коридорах ведомства федерального канцлера, как всегда, царило оживление. Вилли Брандт был трудоголиком, и эту страсть поневоле разделяли его коллеги. Лучше всех это удавалось его другу и соратнику – госсекретарю Эгону Бару, архитектору проводимых канцлером реформ, сотрясавших страну.

Сейчас Бар сидел напротив патрона с сердитым и озабоченным выражением лица.

– Du weißt ja Willi, das ich immer auf deiner Seite bin, aber du hast vorzeitig gehandelt. Die Wähler werden sich von dir abwenden, und die Opposition dich auffressen. Ehe man sich so etwas erlaubt, muß man erst überlegen, sich beraten lassen[4], – твердил он, глядя в отполированную столешницу.

Этот разговор повторялся между ними уже не впервые.

Брандт раздраженно швырнул ручку. За его спиной послушно качнулся флаг ФРГ.

– Hör zu, Egon. Deutschland muß die Beziehungen zu den Ländern aufnehmen, denen es geschadet hat. Und ohne Buße wäre das nicht machbar! Man soll endlich die Verantwortung übernehmen. Was nun die Opposition angeht, so Gestern noch waren sie Faschisten… Sie alle waren Mitglieder der NSDAP[5] und wie es den meisten von ihnen gelang, einem Tribunal zu entgehen – das ist unklar! Ich habe keine Angst, ich bin doch vom deutschen Volk gewählt worden![6]

– Die Menschen glauben, das du hättest Deutschland erneut erniedrigt[7], – не сдавался Бар.

– Woher willst du das wissen?[8] – спросил Брандт с горечью.

– Das wird bereits in allen Nachtzeitungen und im Fernsehen diskutiert. Fast niemand unterstützt dich. Hör zu, wir redeten mit dir darüber, dass Europa ein eigenes Sicherheitssystem braucht, also ohne die USA. Wir brauchen ein Bündnis mit dem Warschauer Block. Aber wir haben es noch nicht beredet, wie dies allmählich, ohne scharfe Wendungen zu machen. Du hast bloß die Aufgabe erschwert[9]. – Бар с укором посмотрел на Брандта.

– Egon, heute habe ich genug von Belehrungen. Ich bin müde[10], – сокрушенно сказал тот.

– Erlaub mir nur noch eine Frage[11], – не отступал Бар.

– Komm schon![12] – обреченно кивнул канцлер.

– Das ist eine Frage des Freundes. Deine Beziehungen zu Brigitte[13], – осторожно заговорил Бар.

– Egon, verzeih mir, aber ich bin nicht bereit, dies zu besprechen[14], – откликнулся Брандт. Его голос звучал твердо.

– Willy, ich spreche dich an wie die Kanzlerin. Du hast eine tolle Familie. Ein Vorbild für die Deutschen[15], – напомнил Бар.

– Ich plane keine Scheidung[16], – отрешенно глядя в окно, процедил Брандт. Его брак был вечен, как эта трава за окном.

– Das ist gut. Sei vorsichtig[17], – мягко попросил Бар.

* * *

Проходя через белые занавески с размытыми розовыми цветами, солнечные лучи мягко ложились на волосы и плечи Бригитты Зеебахер, просвечивающие сквозь газовую блузку. Ее холеные пальцы с бело-лиловым маникюром порхали над клавиатурой. Рычаги послушно ударяли по пропитанной чернилами ленте, оставляя на бумаге темный след.

Тихий звонок в дверь заставил девушку поднять голову. Она на секунду прислушалась и, когда звук повторился, легко поднялась и подошла к входной двери.

Влюбленный взгляд Брандта заставил ее широко улыбнуться. Всесильный, жесткий и загадочный канцлер ФРГ был неотразим как всегда.

Он поднял бровь:

– Störe ich nicht?[18]

Бригитта ответила нежными объятиями и долгим поцелуем. Вилли услышал ее легкий выдох. Она всегда расслаблялась в его руках, и это давало гораздо большее ощущение силы, чем ликование толпы, приветствующей кортеж канцлера.

– Ich habe mich mit Bahr verzankt[19], – признался он.

– Schade. Er ist dein Freund und der klügste Mensch, den ich kenne[20]. – Ее красивое лицо сделалось печальным.

– Klüger als ich?[21]

Она поймала его лукавый взгляд и заворковала, нашептывая в ухо:

– Du bist zu emotional. Zu ehrlich. Und unglaublich schön[22].

Ее губы коснулись его губ.

Брандт улыбнулся.

В ее квартире всегда пахло кофе с ирландским виски и деревенским сливочным маслом, взбитым с сахарной пудрой и горьковатым какао. Бригитта подавала этот крем к его любимому бисквитному печенью из домашней кондитерской напротив. Здесь был уголок спокойствия, остров любви, окруженный океаном ласковой неги. Любви недолгой – он знал себя, – но настоящей.

Бригитта поднялась, позволяя Вилли любоваться ее стройным телом, и зашторила окно.

* * *

Марта, следившая за влюбленными из дома напротив, с кислой миной убрала бинокль и, нетерпеливо заложив ногу за ногу, принялась звонить. Эта любовница Брандта с дешевым печеньем, от которого несло ванилью, – Марта специально купила на пробу упаковку в лавке Франка Беккера через два дома, – раздражала ее больше других.

Прокручивая телефонный диск, Марта сломала ноготь и, послав проклятия Бригитте, жалкому интригану Брандту и всему Бонну с его романским собором и всюду звучащим Бетховеном, резко положила трубку. На том конце не отвечали. Мёрфи был так занят, что игнорировал свою Миледи. Так он называл Марту, когда был доволен ею.

Шпионка капризно надула губки и осмотрела узкую ладонь с едва заметным шрамом, оставленным советскими наручниками несколько лет назад. Его, надо признать, удачно скрывал привезенный из Нью-Йорка браслет. Сувенир сенатора от штата Мэн, купленный его помощником в бутике «Tiffany & Co» на углу Пятой авеню и 57-й улицы в Манхэттене, радовал ее не меньше болтливости дарителя. Все это было даже забавно, если отбросить скучнейшие подробности, которые ей пришлось выслушивать. Они касались ловли лобстеров и местного фестиваля омаров. Ловлей лобстеров уже больше полувека занималась принадлежащая его достопочтенной семье компания. Кроме того, это полезно для советского отдела ЦРУ в Берлине.

При воспоминании о том, как страдающий одышкой сенатор нервничал, протягивая ей мятно-голубую коробочку, Марта усмехнулась. Она еще раз бросила взгляд на браслет, но опять увидела обломанный ноготь и раздраженно скинула на пол бумажный пакет с замысловатой надписью «Франк Беккер».

* * *

Варданов курил в кровати, глядя на безупречное лицо Марлен Дитрих, чей портрет висел у него на стене. Плакат смотрелся в его комнате так же уместно, как батистовая заплата с вышитым дворянским гербом на колхозном картофельном мешке.

Приподняв подбородок, Дитрих слегка прикасалась к щеке тыльной стороной ладони, демонстрируя длинные пальцы и тонкое запястье, хрупкую грациозность которого подчеркивал массивный, в виде широкой петли, усыпанной рубинами в окружении бриллиантов, браслет. Она снималась в нем у Альфреда Хичкока в «Страхе сцены». В ее обширной ювелирной коллекции браслету-манжете отводилось особое место, ведь он был изготовлен для «Голубого ангела» по заказу Ремарка. «Журналист и писатель, влюбленный в актрису, – мысленно хмыкнул Вячеслав, – должен соответствовать своему образу».

Журналист, влюбленный в актрису… Что-то в этом было.

Он потянулся к пепельнице, краем глаза зацепив заметку в газете, исполнявшей роль скатерти. Черный шрифт, как мошкара, окружал снимок широкоплечего мужчины, замершего в свете фотовспышек: «Солист Большого театра Шуйский остался в Нью-Йорке, попросив политического убежища. Деятели советской культуры осудили предательский поступок артиста».

Затушив сигарету, Варданов задумчиво смотрел на статью в газете, а затем, будто повинуясь внезапному порыву, встал с постели и вышел в длинный, пахнущий гороховым супом Даниловны коридор коммунальной квартиры.

Дождавшись, когда женщины разбредутся с кастрюлями и из-за дверей послышатся неторопливые застольные разговоры, он подошел к тумбочке с телефоном и набрал номер.

– Алло. Михаил? – Ответ не заставил себя ждать. – Я согласен. – На том конце выразили готовность содействовать. – Мне нужны подшивки немецких газет за два года. И… – Варданов отыскал в карманах список, составленный сотрудниками редакции. – …восемьдесят семь рублей, тридцать копеек. Именно тридцать копеек.

Пусть коллеги вздохнут спокойно и купят новогодние подарки родным: им, в отличие от одного идиота, было кому их дарить.

* * *

Через час заскочил Миша, оставил высокую стопку подшивок и деньги. Варданов включил радио и приступил к работе. «Начинаем концерт народного артиста СССР Леонида Осиповича Утесова», – сквозь треск объявил диктор, и Вячеслав достал из ящика письменного стола блокнот, ножницы, ручку и заточенные простые карандаши.

«От чего, ты спросишь, я всегда в печали. Слезы подступают, льются через край. У меня есть сердце, а у сердца – песня, а у песни – тайна. Хочешь, отгадай», – вкрадчиво просил даму сердца Утесов, пока Варданов стоял на коленях посреди комнаты в окружении сомкнувших ряды политиков ФРГ: Вилли Брандта, Эгона Бара, Гельмута Коля, Эриха Домбровского, Гюнтера Грасса, Зигфрида Ленца.

В центре блокнотного листа он написал фамилию «Брандт», прочертил от нее три луча и обозначил их как «Бар», «Шитсен», «Конрад». От них шли новые линии и стрелки, и все они заканчивались одним из двух выводов: «Фашист» или «Бесполезен».

На глаза ему попался крупный снимок Эгона Бара с Эрихом Домбровским. Варданов провел от имени госсекретаря стрелку, на острие которой написал «Домбровский». Вскоре его рука потянулась к другому листу, где через минуту появилась схема «Брандт – Бар – Домбровский».

Вячеслав вновь закурил и едва улыбнулся, замерев над заинтересовавшей его прошлогодней статьей.

* * *

«Есть город, который я вижу во сне.

О, если б вы знали, как дорог

У Чёрного моря явившийся мне

В цветущих акациях город.

В цветущих акациях город

У Чёрного моря!» – пел Утесов.

Валерий Плетнев подпевал, вспоминая последний отпуск с семьей на море. Тогда яичница с нашинкованной докторской колбасой жарилась на костре, на обед были персики с пахлавой, а на ужин – грузинский лаваш, белое мускатное вино с цветочным ароматом и напитанный сладостью, вызревший под жарким солнцем темный виноград. Они с женой шутили, что поправились, как актеры на съемках комедии «Три плюс два» Генриха Оганесяна.

К октябрю супруга пришла в форму, сохранив золотой загар, заставлявший мужчин оборачиваться ей вслед. Она и впрямь была под стать упрямым красавицам из фильма – роковым героиням Натальи Кустинской и Натальи Фатеевой.

Он же так и остался полным, немного несуразным, мягким интеллигентом-очкариком.

В дверь позвонили. Где-то залаяла маленькая болонка. Валерий посмотрел в глазок и, увидев давнего приятеля, поморщился. Накинув цепочку, он нехотя выглянул за дверь.

– Здорово, Валер, – поприветствовал Варданов, бодро усмехаясь.

– Здравствуй, – процедил Плетнев.

– Как жизнь? – Варданов явно был в хорошем расположении духа, и Плетнев расценил это как плохой знак. – Не впустишь?

– Слава, я боюсь твоих появлений, – выдавил Плетнев. – От тебя одни неприятности. В прошлый раз со мной развелась жена.

– Тебе ведь знаком Эрих Домбровский? – бесцеремонно сменил тему Варданов. – Он сидел в Заксенхаузене в одно время с тобой.

Плетнев был так шокирован, что, помедлив, снял цепочку с двери. Довольный произведенным эффектом, Варданов нагловато протиснулся внутрь, закрывая за собой дверь.

– А что? – раздался настороженный голос Валерия.

– Насколько близко вы знакомы? – не отступал Вячеслав.

– Мы жили с ним в одном бараке, – взгляд Плетнева затуманился, голос потеплел. – И звали мы Домбровского… – Он задумался… – …Дихтер, поэт. Все время что-то писал. Талант.

– А тебя как звали? – прервал Варданов.

– Цизель.

– Суслик??

– Я умел запасаться едой, – кивнул Плетнев, приглашая гостя к накрытому столу.

Варданов с готовностью сел на табуретку, достал принесенный коньяк:

– Допустим, ты оказался в Германии, допустим, встретил Домбровского. Сможешь обратиться к нему с просьбой?

Плетнев пожал плечами:

– Столько лет прошло… Помнит ли он меня… Зачем он тебе?

– Чтобы устроил тебе интервью с госсекретарем Баром, а тот помог донести до Брандта очень важную информацию, – просто сказал Варданов.

Плетнев выставил из серванта рюмки:

– Тебя вернули на службу?

Варданов разлил коньяк, протянул одну из рюмок приятелю:

– Сможешь или нет?

* * *

К пустой бутылке коньяка на столе давно присоединилась также принесенная Вардановым бутылка водки. Гость и хозяин были уже изрядно пьяны. В таких декорациях речь Варданова звучала почти комично, но все же пафосно:

– Ты пойми: Родине помочь надо!

– Прямо так вопрос стоит? – Плетнев поднял голову.

Варданов кивнул:

– Родина в опасности.

– Она всегда в опасности, сколько себя помню. А если я Родину подведу?! А? – Плетнев положил подбородок на кулак. Они замолчали. – Вооот! – как бы отвечая общим мыслям, воскликнул Валерий. – У меня простая жизнь, спокойная. Какой я разведчик? Может, кто-то еще устроит интервью?

– Я бы тогда к тебе не обращался, – разливая водку, веско сказал Вячеслав. – Может, по герою получим!

Они молча выпили. Плетнев погрузился в размышления. Большой треугольник Заксенхаузена, огороженный колючей проволокой и забором под напряжением. Надпись на воротах «Arbeit macht frei»[23]. Широкий плац для публичных казней беглецов. Распухшие, в кровавых мозолях ноги в узких хромовых сапогах, которые они с Домбровским разнашивали для немецких офицеров. Вкус баланды на разбитых губах. Дым печей крематория. Упражнения в стрельбе по распятым людям. Стихи Дихтера, напоминавшие о том, что еще не весь мир сошел с ума. Прощальный оклик перед расстрелом за попытку побега: «Цизель!»

– Какой я герой? У меня больное сердце. Да и Кира будет против, – сказал он вслух.

* * *

Студия Шаболовского телецентра, стилизованная под польское кафе, вмещала съемочную группу «Кабачка „13 стульев“», кочующий по площадкам табор массовки и уставший оркестр. Музыканты в который раз аккомпанировали Кире Желтовской, жене Плетнева, которая исполняла песенку «Die Señoritas», кокетничая со своим «экранным мужем». Кира и Роман Ткачук играли семейную пару пани Терезы и пана Владека столько лет, что и правда знали друг друга как старые супруги.

Кире было сорок, но она была из тех женщин, чья красота была неподвластна годам. Присутствующие с восхищением слушали ее молодой, полный сил голос и следили за тем, как золотистые локоны, небрежно подколотые китайскими палочками, – подарком первого мужа-режиссера, – полыхали в свете софитов, как отбивали чечетку ноги с крепкими икрами в белых туфлях на широком, винтовом каблуке.

Серо-голубые глаза Киры украшали стрелки, которые она делала еще более выразительными, оттеняя веки грифельно-серым, под цвет радужки, карандашом, отчего ее взгляд становился «лисьим» и таинственным. Плетневу иногда казалось, что его жизнь с этой женщиной – сон, который начался в тот самый миг, когда он навсегда утонул в ее глазах.

До съемок в кино и выхода на театральные подмостки Кира Желтовская работала манекенщицей. Умение носить красивые туалеты и эффектно себя подавать в конце концов привели её на сатирическую телепередачу «Кабачок „13 стульев“». Причудливые шляпы пани Терезы в рабочие перерывы обсуждала вся прекрасная половина необъятного СССР.

– Я и умру на каблуках, – пошутила она однажды, когда в одних черных «лодочках» встретила Плетнева из командировки в Египет на пороге их квартиры.

Валерий втайне считал ее сошедшей с небес богиней. И теперь он, пьяный, ввалился на съемочную площадку, да еще с Вардановым, из-за кутежа с которым – Кира прекрасно это знала – и разрушился его первый брак.

– Не уговаривай, я не могу! – продолжал умолять приятеля Плетнев, не замечая, что на них с любопытством оборачивается вся массовка. – У Киры недавно был день рождения, а меня отправили в Африку, я провинился и обещал ей, что никуда не поеду в ближайшие три месяца! Не могу ее подвести!

– Как ты можешь сравнивать? – комично вопрошал, наступая на собственный шарф, Варданов.

– Могу! – упрямо отвечал, спотыкаясь о тот же шарф, Плетнев. – Она для меня – всё!

В этот миг песня закончилась, и режиссер возвестил в громкоговоритель:

– Перерыв – пять минут!

Плетнев предусмотрительно натянул заискивающую улыбку, заметив, что Кира подходит к ним.

– Лапа… Познакомься, – проблеял он. – Это мой друг, Слава Варданов.

Варданов прильнул поцелуем к протянутой изящной руке. Плетнев под смешки массовки незамедлительно оттащил его.

– Мы немного выпили за встречу, – продолжал он, – и Слава, – Плетнев вновь подтолкнул друга вперед, будто демонстрируя всем, – попросил показать съемки. Мы тут постоим, посмотрим? Ты не будешь ругаться при посторонних?

Последнюю фразу он добавил скороговоркой, облегченно выдохнув, поскольку заметил, что Желтовская, как ни старается, не может сдержать улыбку.

Она сдержанно ответила:

– Хорошо. Не буду.

– А потом остынешь? – не отставал Плетнев.

– Остыну, – снисходительно пообещала Кира.

– Прости меня, лапа! – взорвался раскаянием супруг и бросился к ней с поцелуем.

– Вот уговариваю Валеру поехать со мной командировку, а он отказывается, говорит, что вы не отпускаете! – вывел миротворческие союзные силы с фланга Варданов.

– Куда? – устало спросила Кира.

Варданов отдал ей честь:

– Западный Берлин.

Желтовская из деликатности сохраняла спокойствие:

– Надолго?

– Неделя максимум, – пообещал Вячеслав.

Она задумалась:

– А знаешь, Валера, слетай. Маме лекарства нужны, мне – духи… И вообще, – в ее голосе проснулась деловитая решительность, – я список напишу.

Плетнев, перед глазами которого на секунду возникло видение, как он везет из Берлина бидон крема для лица и чемодан колготок со швом сзади, удивленно уставился на нее. Варданов довольно улыбался.

– Продолжаем! – нетерпеливым тоном дал команду режиссер.

Желтовская поцеловала Плетнева в нос и ушла в студию, встав ровно на отмеченное крестом место на полу. Валерий развел руками.

– Ну вот… – подбодрил его Варданов. – Приказ от самого главного начальника получен. Пора приступать к выполнению задания.

– А я все думал, чего это ты меня сюда потащил, как будто съемок никогда не видел! Какая же ты зараза! Все просчитал! – с усмешкой толкнул его в плечо Плетнев.

– Ой! – потер ушибленное место Варданов.

– Я же не сильно, – приятель смутился.

– Да я ночью с гопниками подрался.

– Что?!

– На голую девушку в сквере посмотрел – благородные доны вступились за поруганную честь сеньориты.

Плетнев присвистнул:

– Интересно наше приключение начинается. Хотя… – продолжал он шепотом, – сколько раз был за границей, ни разу на стриптиз не попал. Давай сходим.

– Непременно! – тоже понизив голос, заговорщически поклялся Варданов и ударил себя рукой в грудь:

– В первую очередь! Все бросим, и сразу туда пойдем!

– Клянемся! – произнесли они хором.

И оба расхохотались как ненормальные.

Уже на улице, проходя в обнимку мимо Шуховской башни, оба, подняв указательные пальцы, пели:

– Бьют свинцовые ливни,

Нам пророчат беду,

Мы на плечи взвалили

И войну, и нужду.

Наблюдавший эту картину Миша уже представлял, с каким выражением будет слушать его рассказ обожавший «Неуловимых мстителей» Юрий Владимирович Андропов.

* * *

Домработница отнесла в кинозал очередной поднос с домашней настойкой на дубовой коре и закуской из бородинского хлеба, брынзы и вяленых помидоров. Ее фирменные эклеры, начиненные настоящим русским оливье с раковыми шейками и красной икрой, пышные оладьи на скорую руку с деревенской сметаной и семгой домашнего соления пользовались успехом. Повар на кухне уже запекал оленину в тесте – одно из любимых блюд генсека.

Причина была проста: обычно сдержанный в еде Юрий Владимирович привез с собой журналиста, а писаки – это домработница знала точно – самый прожорливый народ.

Новый гость, Вячеслав Варданов из «Иностранной литературы», Леониду Ильичу явно нравился. Неслучайно домработница по его распоряжению шла в кладовку, где хранился запеченный кабаний окорок – напоминание о последней охоте, истинной страсти вождя.

– Домбровский, – объяснял тем временем Варданов в кинозале, – газетный магнат, совладелец крупнейшего политического издания Frankfurter Allgemeine Zeitung, которое поддержало жест Вилли Брандта. Он – бывший узник концлагеря Заксенхаузен, известный антифашист… И он – друг Эгона Бара, госсекретаря Брандта. Домбровский сидел в одном бараке с корреспондентом «Известий» Валерием Плетневым, моим давним другом. План простой. Мы летим в Берлин, Плетнев встречается с Домбровским, просит, чтобы тот устроил ему интервью с Баром, и на аудиенции передает ему устное послание от вас для канцлера Брандта.

– Не просто передает, – поправил Брежнев: – нужно дождаться их ответа.

– Так точно, – с готовностью отозвался Вячеслав. – Но! Когда мы выйдем на Брандта, нужно будет предъявить подтверждение того, что мы приехали лично от Генерального секретаря и имеем полномочия.

Андропов и Брежнев задумались. Внезапно генсека осенило:

– Есть один вариант! Брандт, вступая в должность, написал мне письмо, жест вежливости, но фразы не дежурные. Даже какую-то русскую пословицу приплел. По тексту видно: если не сам писал, то уж правил точно своей рукой.

– Письмо нигде не публиковалось, о нем нигде не упоминалось. Значит, если оно у вас будет, то послужит паролем? – подхватил мысль Андропов.

Варданов пожал плечами:

– Не уверен. Откуда Брандту знать, дошло ли оно до вас… – Он почесал затылок. – Можно попытаться, раз ничего другого нет. Только везти письмо нельзя: дайте мне текст – я его выучу за час.

* * *

Район Старой ратуши в Бонне не засыпал даже ночью. Люди стекались к старому зданию, на крыше которого развивался герб курфюрста, поддерживаемый львами. Рыночная площадь с рождественским базаром, на которую выходили окна знаменитого издательства, была полна людей.

Брандт, Бар и Домбровский сидели в кабинете последнего. Тот, сжимая руками виски, горячо и нервно говорил:

– Deutschland ist ein freies Land. Ich kann nicht meine Zeitungen beeinflussen. Ich kann natürlich irgendein Thema vorschlagen, eine Richtung weisen, aber was die Reporter schreiben, das kontrolliere ich nicht. Und jetzt ist fast die ganze Presse gegen dich, Willi[24].

Его взгляд остановился на Брандте:

– Befragungen zufolge, missbilligt halb Deutschland deine Tat. Die Menschen meinen, du seiest eine schwache Figur. Außerdem hassen die Deutschen, mit Verlaub zu sagen, die Polen. Bei den nächsten Wahlen kann die SDPD[25] die Kontrolle über den Bundestag verlieren![26]

Брандт был недоволен и хмуро смотрел на товарищей. Бар попытался его успокоить:

– Wir sind auf deiner Seite. Du hast alles richtig gemacht, freilich zum falschen Augenblick. Man soll bloß alle Risiken ausschließen[27].

В кабинете Домброского повисла зловещая тишина.

– Vielleicht solltest du als Gegengewicht endlich die Erlaubnis für die Lieferung dieser verfluchten US-Raketen unterschreiben? Das würde die Opposition in gewissem Maße abkühlen[28]. – Эгон уже не впервые предлагал эту крайнюю меру.

Брандт положил локти на стол, переплел пальцы:

– Natürlich wäre es rationaler zu unterschreiben, aber mir gefällt nicht, dass das Land sich mit todbringenden Waffen füllt[29].

– Ob es dir gefällt oder nicht, es sind nur Emotionen?[30] – убеждал Бар.

Вилли понимал, что его упорство может стоить власти, к которой он с таким трудом шел.

– Du hast Recht?[31] – согласился Брандт.

* * *

В условленный час Миша подъехал к дому Варданова. Вячеслав сел в машину: ему протягивали новенький загранпаспорт.

– Вы летите в Берлин на конференцию, посвященную поэзии Гёте, – вполголоса заговорил Миша. Варданова в очередной раз поразило, каким непроницаемым может быть это простое «рязанское» лицо. – Плетнев в качестве журналиста. Едете под своими именами. Вот билеты. Но перед твоим главным редактором мы не светимся. Сам с ним решай. – Вячеслав вопросительно посмотрел на Мишу. – Пообещай ему «Мальборо» или микроволновку, чтобы отпустил, – хладнокровно продолжал сотрудник КГБ, протягивая журналисту две пачки. – Вот деньги, которые ты просил. – Следом Миша передал немецкие марки. – Это на Берлин. Для выполнения задания.

Варданов пересчитал рубли и, вернув Мише пятерку, порылся в кармане, чтобы достать мелочь. Теперь уже Миша вопросительно смотрел на него:

– Я же сказал, восемьдесят семь рублей тридцать копеек. Больше не нужно, – пробурчал Варданов. Он оценивающе оглядел пачку марок, провел большим пальцем по купюрам. – А марок мало.

Миша фыркнул.

Варданов и бровью не повел:

– Умножь на три.

– А ты не оборзел? – рявкнул Миша.

– А ты что, министр финансов? – огрызнулся Вячеслав. – Мне у Андропова просить?

Лицо Миши оставалось непроницаемым. Он не ответил.

* * *

Ира Семина часто моргала, кутаясь в пончо, пока Варданов отсчитывал деньги, которые, согласно лежавшему на столе листку, был должен:

– Купи сыну тот настольный хоккей, Ир.

Она порывисто обняла его, и Варданов вычеркнул из списка ее фамилию и сумму «5 рублей» напротив.

– Оля, – Вячеслав понял, что Курышова не верит своему счастью, а потому несмело теребит крошечную серьгу-гвоздик в мочке левого уха, – держи трешку. Пусть у тебя будет та вологодская шаль, о которой вы с мамой мечтали. И передай ей привет от меня.

Ольга сжала одну руку в кулак и обхватила ее ладонью другой, изобразив китайский жест благодарности. Варданов молитвенно сложил руки и неловко поклонился. Все трое засмеялись.

Через секунду в списке стало еще на одну фамилию меньше, а Вячеслав повернулся к Владику, протягивая червонец:

– Спасибо тебе, что тогда выручил. Я твой вечный должник.

Они пожали друг другу руки, и Варданов убрал список в карман. Он отлично помнил, чья фамилия там осталась.

* * *

Никита стоял у окна в коридоре. Варданов окликнул его – тот с готовностью подошел. На узком лице застыла натянутая улыбка.

Варданов сказал:

– Вот тебе тридцать рублей. Не пригодились. А вот та самая пятерка.

Он протянул Никите деньги. Тот недоверчиво спросил:

– Заплатили всё же?

– Банк ограбил. – Варданов посмотрел на него в упор, раздувая ноздри. – И знаешь что? Напиши хоть одну статью сам!

Его рука тяжело опустилась на плечо коллеги. Не успел тот опомниться, как Варданов поднял сумки и направился к выходу.

– С тобой никто работать не будет! – заорал вслед Никита. – Сторожем пойдешь!

Варданов ушел, не ответив.

* * *

На полу валялись бумаги, вырезки из привезенных Мишей газет, старые фотографии, квитанции из ЖЭКа. Варданов пересматривал их, будто что-то искал. На мгновение в руке оказалось фото с Шуйским.

Оба держали бокалы с шампанским. Кажется, они вместе встречали шестьдесят второй год. Или нет? Варданов бросил фотографию в большую кучу и подошел к плакату с портретом Дитрих на стене. Здесь, за изображением Марлен, он когда-то приклеил фотографию, подаренную другой берлинской дивой…

Спустя столько лет Варданов вновь завороженно смотрел на милый призрак, запечатленный на фото. Они стояли рядом. Он в ненавистном смокинге, она – в узком черном платье. В темно-русых волосах с легким медным отливом – живая белая лилия.

Разбуженная память демоном перенесла его на ту вечеринку. Вячеслав услышал звон бокалов, томное «It’s Now or Never»[32] Пресли, светскую суету. Он вновь почувствовал горьковатый аромат ее духов, и его сердце сжалось в томительном предчувствии возможной встречи. В воспоминаниях Варданова мелькнула задумчивая, призывная улыбка, победно игравшая на влажных коралловых губах, и блеск прозрачных, цвета зеленой мяты глаз.

Опомнившись, Варданов убрал их единственное с Мартой фото в кошелек, положил большую часть бумаг в дорожную сумку и спрятал оставшееся в ящик письменного стола с двойным дном.

* * *

Запойный обитатель все той же коммуналки Паша нашел Варданова в пустой кухне. Он пришёл на запах гари, распространявшийся из худого таза. В тазу догорали какие-то бумаги.

– Здорово. Ты чего? – Павел спросонок тер воспаленные глаза.

Варданов протянул ему руку. Затем залил серый пепел водой и скинул его в мусорное ведро.

– Паш, у меня на шкафу польский спиннинг и блесны. Забери себе. И соседей не обижай, будь человеком, – сказал он мирно. – И… Прости, если… поколотил лишнего или что еще.

Паша согласно затряс головой, заодно пытаясь избавиться от похмелья.

– Слав, а ты сам куда?

Варданов подхватил сумки, обернулся на пороге, но не ответил. Затем внезапно спохватился и, схватив старый заварочный чайник, полил стоявший на подоконнике чайный гриб.

– Поливать не забывай.

Он похлопал Пашу по плечу и вышел.

* * *

Облака клубились под иллюминатором как сугроб. Варданов смотрел в окно, боявшийся летать Плетнев нервно возился в кресле у прохода.

Наконец Вячеслав сжалился над ним и достал из кармашка переднего сиденья туристическую карту Берлина:

– Ну-ка, давай повторим еще раз.

– Что ты со мной как с тупым? – с наигранным возмущением ответил Валерий и послушно зашептал под нос:

– Lieber Leonid Iljich, ich möchte Ihnen mitteilen, dass ich in die Kanzlerschaft eingetreten bin…

Он запнулся, в очередной раз, забыв слова, и с тоской посмотрел на друга.

– …ich hoffe auf die Zusammenarbeit zwischen unseren Ländern. – шепотом подсказал Варданов.

– …ich hoffe auf die Zusammenarbeit zwischen unseren Ländern, – повторил Плетнев.

– Meine Herren, bitte beeilen Sie sich, unser Flugzeug bereitet sich auf die Landung vor.[33] – не дав им закончить урок, строго объявила высокая стюардесса.

Приятели переглянулись и спешно пристегнули ремни.

* * *

Страх перед небом показался Плетневу смешным, когда они с Вардановым пересекали границу Западного Берлина в толпе.

Приятели шли через переход, и их изображения на мгновение замерли в фотокамерах сотрудников пропускного пункта.

– Ну, вот и всё, – ободряюще произнес Варданов.

– Если бы, – предвкушая форсирование чекпойнта «Чарли»[34], нервно сглотнул Плетнев.

Однако и там обошлось без приключений, и вскоре оба, покинув напряженную зону досмотра, свернули за угол старинного дома и подошли к зданию, над которым светилась желтая неоновая вывеска «Autoverleih»[35]. Здесь они арендовали неприметный серый «Фольксваген Битл», который Плетнев сразу окрестил «горбатой букашкой».

– Сегодня размещаемся в отеле, а с завтрашнего дня ищем Домбровского и выходим с ним на контакт! – дал указания Варданов.

– Что значит «ищем»? – возмутился Плетнев. – Есть адрес его офиса, просто приду…

– Просто не получится, Валера, – прервал Варданов. – Официально нельзя.

Неожиданно их догнал салатовый полицейский автомобиль с включенным проблесковым маячком. Машина преградила им путь. В этот момент их обогнал кортеж из двух мотоциклистов и лимузина, над которым гордо веял американский флаг.

– Хозяева поехали, – закатил глаза Вячеслав.

Полицейский дал знак водителю «Фольксваген Битл» следовать дальше. Варданов сразу включил мотор и двинулся в сторону южного пригорода Бонна. Плетнев, наконец, расслабленно выдохнул.

* * *

Министр государственной безопасности ГДР Эрих Мильке сидел в своем кабинете на Норманненштрассе в Восточном Берлине.

Комната была похожа на музей артефактов с коммунистической символикой. Владимир Ленин, Карл Маркс и Эрих Хонеккер взирали на ее хозяина строго и взыскательно, как святые с икон.

Невысокий, плотный Мильке потер привыкшие к хроническому недосыпу глубоко посаженные глаза. Провел рукой, пытаясь унять головную боль, по коротким с проседью жестким волосам.

Один из телефонов, стоящих в ряд на его столе, зазвонил, и Мильке протянул руку, надавив толстым пальцем на кнопку громкой связи.

– Товарищ министр, к вам Кёне, – доложил секретарь.

Лицо Мильке обрело настороженное выражение. Он считал Кёне лучшим воплощением девиза ведомства: «Неважной информации не существует». Но до чего же этот человек был ему противен! Скользкий как уж. И ядовитый как три гадюки.

– Пусть войдет.

Появившись сразу, Кёне почти шепнул:

– Здравствуйте, товарищ министр.

Мильке указал ему на стул, смерив вопросительным взглядом.

Кёне осторожно присел на краешек стула, не касаясь удобной спинки. Его вялые руки (Мильке знал, что это только видимость, да еще какая!) безвольно легли на обтянутые серыми брюками колени. Выдержав короткую паузу, Кёне выложил перед Мильке несколько фотографий Варданова и Плетнева, переходящих чекпоинт «Чарли». Тот окинул их беглым взглядом и выжидающе воззрился на Кёне.

– Я подумал, что вам будет интересно, – заговорил тот равнодушно. – Это русские. Плетнев – журналист. А второй, Варданов, – не очень понятный. Паспорт оформлен почти накануне, цель визита – конференция по творчеству Гёте. Легенда битая. Похоже, КГБ.

– Ну и что? – откинулся на спинку кожаного кресла Мильке.

– На любого сотрудника, переходящего границу с Западным Берлином, КГБ дает информацию, – Кёне поджал губы. – В этом случае нас не предупредили.

Мильке помрачнел, взял в руки фотографии русских и рассмотрел их внимательнее.

– Хочешь сказать, что Москва затевает за нашей спиной какую-то операцию?

– Запросить КГБ? – подался вперед, как сторожевой пес, Кёне.

Мильке сжал рукой увесистый подбородок:

– Нет. Сначала я доложу Хонеккеру.

* * *

Оба сидели в машине. Плетнев следил за гуляющей по Рыночной площади толпой. Немцы ели карамельные яблоки, покупали пряничные домики и звезды на елку. Варданов невозмутимо допивал очередной стакан кофе из автомата, наблюдая за входом в издательство.

– Слава, – нудел Плетнев, – мне нужно в магазин сходить… Я лекарства Кире не купил… Мы торчим тут уже полдня… Если не куплю, мне хана. Ты меня с одной женой развел.

– Валер, ну успокойся! – не выдержал Варданов. – Хватит обвинять меня в своих семейных неурядицах. Дело прошлое.

– Как это? – закипел Плетнев. – Ты появился пять лет назад, и в результате она со мной развелась.

– Я появился всего лишь для того, чтобы попросить тебя достать билеты на цирк из ФРГ, – в который раз начал объяснять Варданов. – Ты сам предложил обмыть встречу.

– А кто потом предложил поехать к Визбору петь песни? – подпрыгнул Плетнев.

– Ну я, – виновато кивнул Варданов. Но тут же пошел в атаку. – А лететь на Домбай к лыжницам подбил меня ты! Ты достал билеты на самолет, ты заказывал машину от Минеральных Вод, так что виной всему твои выходки.

– Но ведь первопричина, – не унимался Плетнев, – твое появление! – Он запыхтел, имитируя обиженное молчание, но не смог совладать с озорной улыбкой. – Хорошее было время. И особенно лыжницы. Кстати, насчет стриптиза. Когда пойдем? Я серьезно, кроме шуток.

Варданов не успел ответить: к порогу издательства подъехал черный мерседес, застыл в ожидании пассажира. Домбровский в темно-синем костюме-тройке и отороченном мехом пальто стремительно подошел к распахнутой водителем дверце и сел на заднее сиденье. Автомобиль тут же тронулся. Варданов незаметно поехал следом.

* * *

В квартире Суслова на Большой Бронной, 19, щебетал голубой волнистый попугай Проша – единственная экзотика в аскетичной, лишенной намека на уют обстановке. Михаил Андреевич сидел за большим письменным столом, погруженный в чтение сталинских папок. Пластиковый телефон на тумбочке, где лежала усеянная аккуратно вырезанными закладками «Теория экономического роста» Роберта Солоу, зазвонил. Суслов, поморщившись, нехотя поднял трубку:

– Соединяйте… Добрый день, товарищ Хонеккер! – Собеседник говорил глухо и резко, а брови Суслова все ползли вверх. – Какие люди? Я узнаю в КГБ. Какую границу пересекли? – Голос на том конце звучал почти истерично. – Заверяю вас, товарищ Хонеккер, что руководство СССР не ведет никаких закулисных игр в обход ГДР. Надеюсь, что это какая-то ошибка. До свидания, я разберусь.

Суслов положил трубку, прикрыл глаза, но вздрогнул, когда в глубине квартиры хлопнула дверь из спальни в гостиную.

Вышедший врач снял фонендоскоп и белый халат, убрал в футляр прибор для измерения давления. Суслов взволнованно встал навстречу:

– Ну, как дела?

Голос врача звучал озабоченно:

– Динамика отрицательная. Михаил Андреевич, Елизавета Александровна не выполняет всех моих предписаний. Я прошу вас на нее повлиять, а лучше – положить в ведомственную больницу.

Суслов вздохнул:

– Я попробую.

Проводив гостя, он обнаружил бледную жену в зале.

– И как ты собираешься пробовать? – спросила она насмешливо.

– Лиза, ты ведь понимаешь…

Она махнула рукой:

– Пожалуйста, не начинай. Терпеть не могу таблетки и уколы.

Он подошел к ней, погладил по густым темным волосам, поцеловал в лоб.

– Лиза…

Ему хотелось напомнить, что она кандидат медицинских наук, в прошлом директор Московского стоматологического института; что в их окружении – множество не готовых сдаваться специалистов. Но Елизавета Александровна приложила палец к его губам и отстранилась. Затем подошла к работающему телевизору, прибавила звук и устроилась на диване, обхватив небольшую подушку. Суслов, бессильно глядя перед собой, сел рядом.

На экране, как в зеркале, появилось его собственное растерянное лицо. Он стоял на встрече членов Политбюро с ликующими рабочими завода имени Лихачёва. Когда отзвучали официальные речи, толпа обступила только Брежнева. Молодые женщины с восторгом бросались к нему в объятия. Он прижимал тружениц к широкой груди, кого-то целовал, пожимал руки.

– Советские люди, – воодушевленно вещал диктор, – с уверенностью смотрят в завтрашний день, но их оптимизм – не самоуверенность баловня судьбы. Наш народ знает: все, что он имеет, создано его собственным трудом, защищено собственной кровью! И мы оптимисты потому, что верим в силу труда, потому что верим в свою страну, в свой народ. Мы оптимисты потому, что верим в свою партию, знаем путь, который она указывает. Единственно верный путь!

Камера оператора скользила по лицам людей. Модно одетый вождь мирового пролетариата купался в искреннем девичьем обожании и любви.

– Леонид ведет себя как кинозвезда, – сурово заметил Суслов.

– Это плохо? – жена смотрела непонимающе.

– Большевики всегда были скромными, – тихо сказал он. – Иногда мне кажется, что я ошибся, когда поддержал его. Понимаешь, тогда мы все устали от непредсказуемости Хрущева и жестокости Сталина, поэтому решили назначить Леню. Он никогда никому не навредит, не скажет дурного слова.

– Это неплохое качество, – с готовностью подтвердила Елизавета Александровна. И вообще – помявшись, добавила она, – мне Леня Брежнев нравится. Наконец-то первое лицо государства – настоящий симпатичный мужик. Просто он не такой, как ты… Но не всем же быть такими…

– Твой симпатичный мужик может попасть под статью «Измена Родине», – вставая с дивана, отрезал Суслов.

Жена испуганно посмотрела на него снизу вверх.

* * *

Машина Домбровского затормозила у каменной ограды древнего католического собора. Издатель, не оглядываясь, миновал живописный дворик с закрытым на зиму фонтаном и вошел внутрь.

Плетнев и Варданов, припарковавшись на другой стороне улицы и стараясь не привлекать внимания, поспешили следом.

Сводчатый зал с раскрашенными статуями святых по периметру встретил их потрескванием маленьких свечей и благоговейной тишиной. Несколько верующих сидели на скамьях. Домбровский, неслышно шевеля губами, шептал молитву в дальнем углу. Не поверив своей удаче, Плетнев осторожно подошел и занял место рядом.

– Hallo, Dichter[36], – широко улыбнувшись, негромко произнес он.

Домбровский недоуменно обернулся.

– Das bin ich, Ziesel[37], – добродушно проговорил Плетнев.

Варданов, ставивший свечу у входа, видел, как Валерий вдруг поднялся и пошел к выходу. Он с трудом нагнал его в церковном саду с затерянными могилами нескольких монахинь. Плетнев с силой опирался о ледяной крест. Пожилая пара прихожан с интересом следила за ним.

Варданов тронул друга за плечо:

– Что случилось?

Тот не ответил. Вячеслав вцепился в его рукав и резко развернул к себе. Плетнев оттолкнул руку.

– Это не тот Домбровский! – почти в истерике выдавил он.