Корабль может пойти ко дну, но он не обязан спускать флаг.

«Очень небольшая клика… преступно глупых офицеров… следует безжалостно уничтожить…» Фабиан фон Шлабрендорф, находившийся во 2-й армии, слушал хриплый голос Гитлера, звучавший из радиоприемника. Ветеран-заговорщик, важнейший посредник и правая рука Трескова был потрясен: он понял, что переворот закончился провалом.

Новости ужасали. Тот факт, что Гитлер упомянул Штауффенберга, вероятно, означал, что вызывавший восхищение лидер заговорщиков арестован и казнен; гестапо в этот самый момент уничтожает движение Сопротивления, а над ним и Тресковом нависла смертельная опасность.

Был час ночи 21 июля 1944 г. Шлабрендорф бросился в комнату Трескова и разбудил его, сообщив мрачные известия. Тресков отреагировал быстро: «На допросе из меня будут выжимать имена, поэтому я намереваюсь покончить с собой». Человек, решимость которого служила идейным компасом для корабля Сопротивления, чувствовал, что обязан остаться на борту и пойти на дно вместе с ним. Но, как позже скажет Николаус фон Халем, даже тонущий корабль не обязан спускать флаг – так же поступил и Тресков. Он умолял Шлабрендорфа не выдавать заговорщиков и продолжать жить. Он продолжал:

Сейчас все обрушатся на нас и осыплют ругательствами. Но именно сейчас я как никогда убежден, что мы действовали правильно. Я считаю Гитлера главным врагом не только Германии, но и всего мира. Через несколько часов я предстану перед Богом и отвечу и за свои поступки, и за свое бездействие. Думаю, что могу с чистой совестью отстаивать все, что я сделал в борьбе против Гитлера. Когда-то Бог пообещал Аврааму, что пощадит Содом, если в городе найдется хотя бы десять праведников, так что и у меня есть основания надеяться, что ради нас Он не разрушит Германию. Никто из нас не может сетовать на свою смерть, ибо любой вступивший в наши ряды надел отравленный хитон Несса. Нравственная ценность человека проявляется только тогда, когда он готов отдать жизнь за свои убеждения[666].

В предрассветные часы 21 июля 1944 г., незадолго до смерти, Тресков обратился к древнегреческому мифу. Он повествует о кентавре Нессе, который за мгновение до смерти наложил проклятие на свой хитон. Впоследствии одежда принесла ужасный конец тому, кто ее надел. Не было лучшей метафоры, чтобы описать колоссальный риск, на который пошли заговорщики, и судьбу, которая постигла их после поражения. «Знаешь, – признался Тресков другому приятелю, майору Йоахиму Куну, – будучи подчиненным Бека, я являлся духовным руководителем вчерашнего события еще до Штауффенберга. Я знаю всю организацию вдоль и поперек и, подобно Беку и Штауффенбергу, ощущаю ответственность за результат. Поэтому и мой час настал»[667].

Тресков попрощался с Куном с первыми лучами солнца. Он отправился в свой кабинет, ответил на несколько обычных телефонных звонков и уладил несколько военных вопросов. Его биограф Бодо Шойриг утверждает, что даже в этот час он чувствовал ответственность за своих солдат, которых сильно теснили русские[668]. Он вызвал капитана Брайтенбуха – заговорщика, пытавшегося весной 1944 г. убить Гитлера из пистолета, и в последний раз излил душу. «Не собираюсь доставлять нашему врагу удовольствие заполучить меня живым, – сказал он. – Намереваюсь в одиночку отправиться на нейтральную полосу в районе 28-й дивизии, устроить бой… и покончить с собой. Сложится впечатление, что я погиб, сражаясь с партизанами». Наконец он распрощался с другом: «До свидания, до встречи в лучшем мире»[669].

Тресков сел в штабную машину и приказал своему водителю двигаться к фронту. По пути он заехал в штаб дивизии, позвонил Шлабрендорфу и в последний раз спросил, верны ли ужасные новости и не произошло ли чего-то обнадеживающего. На последний вопрос Шлабрендорф ответил отрицательно. По пути Тресков бодро беседовал с водителем, но когда машина приблизилась к нейтральной полосе, замолчал, сдвинулся ниже на сиденье и повернул лицо к солнцу. Наконец автомобиль остановился на заброшенном поле недалеко от линии фронта. Генерал велел водителю ждать в машине, а затем скрылся в лесу. Через пару секунд шофер услышал несколько выстрелов, а затем взрыв ручной гранаты. Пробравшись сквозь деревья, он увидел мертвого Трескова и лежащий рядом пистолет[670].

Так Хеннинг фон Тресков избежал участи многих его товарищей. Бо́льшая часть заговорщиков, находившихся на Бендлерштрассе, была арестована ночью 20 июля. Генерал Фромм, желая скрыть свою причастность, казнил четверых из них, еще одному – генералу Беку – он «помог» покончить с собой. Некоторые сумели ускользнуть из здания – например, капитан Клаузинг и капитан Хаммерштейн. Отец Хаммерштейна когда-то занимал пост главнокомандующего рейхсвера, и ребенком Хаммерштейн часто здесь играл, поэтому хорошо знал запутанное здание и сумел найти выход на улицу. И его, и Клаузинга, впрочем, впоследствии нашли и арестовали[671].

После казни Бека, Штауффенберга, Мерца, Ольбрихта и Хафтена здание прочесали команды СС под руководством Скорцени и Кальтенбруннера. Они сковали заговорщиков друг с другом и отвезли в знаменитое управление гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Там многих из них избили[672]. В ту же ночь в Мауэрвальде, в управлении службы связи, арестовали генерала Эриха Фельгибеля – одного из самых важных действующих лиц прошедшего дня. Еще накануне вечером генерал осознал последствия провала, но не предпринял попытки избежать грозящего ареста. Вместе с ближайшими коллегами, тоже участниками заговора, они сидели за столом и обсуждали существование загробного мира. «Если бы мы верили в вечность, – сказал он своему заместителю, – мы могли бы попрощаться друг с другом»[673].

Военный командующий в оккупированной Франции генерал Карл-Генрих фон Штюльпнагель тоже понимал, что его час настал. Фельдмаршал Клюге, желая спасти собственную шкуру, доложил в Генеральный штаб о причастности Штюльпнагеля к заговору. По пути в Берлин бывший командующий попросил водителя остановиться у поля сражения около Вердена, где он воевал молодым офицером в Первую мировую войну. Выйдя из машины, Штюльпнагель немного походил по полю, чтобы «размять ноги». Когда генерал удостоверился, что его не видно, он вошел в реку, приставил пистолет к голове и нажал на спусковой крючок. Но усталость оказалась сильнее руки: Штюльпнагель выстрелил не в висок, а в глаз. Водитель нашел его в реке, истекающего кровью и ослепшего. В таком виде его привезли в гестапо на больничную койку[674].

21 июля арестовали и Германа Кайзера: неутомимого посредника немецкого Сопротивления, связывавшего различные ячейки в единое целое, застали в квартире его сестры. К несчастью для заговорщиков, гестапо обнаружило его дневник и использовало этот документ как неисчерпаемый источник информации о Сопротивлении. Проще всего было выявить и разрушить сеть через ее обычные каналы связи – в данном случае выжать информацию из главного посредника, который поддерживал контакт с большинством групп. В 1943 г. гестапо не удалось должным образом использовать арест Кайзера, что спасло немецкое Сопротивление от уничтожения. Теперь национал-социалистические органы безопасности взяли реванш. Гитлер был намерен полностью ликвидировать организацию. По его приказу Гиммлер создал специальную комиссию по расследованию событий 20 июля, которую возглавил офицер СС Георг Киссель; надзор осуществляли главы СД и гестапо Кальтенбруннер и Мюллер[675].

Заговорщиков не оставили в покое и после смерти. Тела Бека, Штауффенберга, Ольбрихта, Хафтена и Мерца сожгли. В ходе масштабной волны арестов власти схватили большинство членов Сопротивления – и гражданских, и военных. Эрвина фон Вицлебена гестапо нашло в загородном поместье одного из его друзей. Старый и уставший военачальник уехал туда в ожидании ареста. Остальных руководителей – Бертольда фон Штауффенберга, Эриха Гёпнера, Петера Йорка фон Вартенбурга и Фрица фон дер Шуленбурга арестовали еще в первую ночь на Бендлерштрассе. Вскоре сотрудники гестапо запустили марафон допросов, стремясь узнать как можно больше о членах и лидерах Сопротивления.

Поначалу заговорщики пытались спасти друзей, преуменьшая размах произошедшего. Бертольд фон Штауффенберг, например, заявил, что это всего лишь покушение, которое несколькими месяцами ранее спланировала небольшая группа пессимистично настроенных офицеров. Чтобы спасти Германию, они решили убить Гитлера и захватить власть. Бертольд использовал хорошо известную стратегию при допросе: свести к минимуму временной охват преступления, чтобы у следователя было как можно меньше поводов для вопросов. Позже ту же тактику использовал Фабиан фон Шлабрендорф, утверждавший, что, когда он появился в группе армий «Центр», Тресков все еще был «на сто пятьдесят процентов» нацистом; позже он постепенно стал «пессимистом» и, наконец, решил убить Гитлера, чтобы спасти ситуацию. Гёпнер и Вицлебен создавали впечатление, что действовали из собственного необузданного стремления к власти[676].

И все же постепенно заговорщиков раскалывали. Вероятно, применялись пытки, хотя в официальных документах они прямо не упоминаются. Многие не выдерживали давления и начинали давать показания. В Берлине арестовали Хайесена и Эрцена. Генерал Эдуард Вагнер, понимая неизбежность ареста, застрелился. Майор Эрцен каким-то образом украл при аресте ручную гранату и подорвал себя в коридоре. Но большинство заговорщиков остались живы, по крайней мере на какое-то время[677].

В течение всего нескольких недель после переворота гестапо удалось извлечь огромный массив информации из допросов и конфискованных документов. Ключевым открытием стало разоблачение группы Сопротивления Трескова на Восточном фронте. Выяснилось, что он погиб не в бою с партизанами, а покончив с собой. По Германии и оккупированным территориям прокатилась волна арестов: взяли сотни заговорщиков – почти всех членов гражданского и военного Сопротивления. Некоторых не разоблачили благодаря мужеству таких людей, как Фельгибель, который постарался не упоминать о других заговорщиках в своем подразделении. Даже давая признательные показания, многие старались говорить только о своей деятельности или тех, кто уже погиб, чтобы хоть кого-то спасти.

Жизнь в гестаповской тюрьме была тяжелой. Полковник Вольфганг Мюллер позже рассказывал, что их с друзьями поместили в маленькие камеры и отдали на откуп постоянно издевавшимся охранникам. По его словам, тюремная администрация постоянно придумывала новые правила, усложнявшие им жизнь. Арестованным запрещалось читать, писать, укрываться в холодные ночи. Лейтенант Клейст вспоминал, что по ночам их слепили ярким светом и заставляли часами стоять. Другой свидетель рассказывал, что им на полную мощность врубали отопление, чтобы жара становилась нестерпимой. Некоторые, например Донаньи, не могли допроситься воды. Подолгу шли изнурительные допросы. «Я словно находилась в каком-то трансе, – вспоминала Маргарет фон Овен. – Понятия не имею, что я отвечала»[678].

В начале августа гестапо пришло к выводу, что некоторые арестанты уже отработаны, и передало восемь крупных участников заговора в Народную судебную палату – орган национал-социалистического политического правосудия. Гитлер, что неудивительно, не хотел, чтобы обвиняемых судили в военных трибуналах. «На этот раз, – заявил он, – разбирательство пройдет быстро. Этих преступников не будут судить в военном суде их коллеги по преступлениям, которые смогут отсрочить приговор; их исключат из вермахта и передадут в Народную судебную палату. Никакой почетной смерти через расстрел – их повесят как обычных преступников… Приговор будет приведен в исполнение в течение двух часов, через повешение, без пощады. Самое главное – им не дадут произносить длинные речи»[679].

Посредством «судов чести», где председательствовали фельдмаршал Кейтель, фельдмаршал Рундштедт и генерал Гудериан, заговорщиков официально исключили из армии. Их лишили всех почестей и наград, а личные дела сожгли (по крайней мере, это сделали в случае Трескова). На одной из уцелевших страниц большой красный крест перечеркивал абзацы с описанием его предыдущих должностей; пометка гласила: «Покончил с собой, исключен из армии». Позднее Гудериан вспоминал, что заседания суда носили мрачный характер и заставляли совершать «трудный моральный выбор»[680]. Это, однако, не помешало ему и его коллегам передать бывших друзей в руки Народной судебной палаты.

На первое заседание Народная судебная палата собралась 7 августа. Председательствовал Роланд Фрейслер, печально известный нацистский судья, который выносил решения о казни бесчисленных «политических преступников» и «предателей» всех мастей. Он не только откровенно издевался над подсудимыми, что описано в литературе о Сопротивлении, но к тому же был теоретиком национал-социалистического права, который всерьез верил, что отправляемое им правосудие воплощает принципы руководства, борьбы и, самое главное, волю фюрера. Сразу после вступления в должность он написал Гитлеру, что «Народная судебная палата будет стремиться выносить приговоры [подсудимым] так же, как это делали бы Вы, мой вождь [если бы председательствовали в суде]». «Судьи не должны робко прятаться за закон… – утверждал непосредственный начальник Фрейслера, министр юстиции Отто Тирак. – Они должны приспосабливаться [к условиям войны]. Это возможно только тогда, когда они знают намерения и цели руководства, под которые должны постоянно и внимательно подстраиваться»[681]. При такой системе правосудия заговорщикам было не на что надеяться.

На первом процессе обвиняемыми предстали фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, главнокомандующий заговорщиков, генерал Эрих Гёпнер, их командующий армией резерва, капитан Альбрехт фон Хаген, который помог достать бомбу Штауффенбергу, капитан Фридрих Клаузинг, адъютант Штауффенберга, комендант Берлина генерал-лейтенант Пауль фон Хазе и граф Петер Йорк фон Вартенбург. Рядом с ними стояли генерал-майор Гельмут Штиф, дезертирство которого в последний момент не спасло его шею, и полковник Роберт Бернардис, один из людей Штауффенберга в Берлине. Все были измотаны долгими допросами, но худшее ожидало впереди.

Судью Роланда Фрейслера, облаченного в шапочку и малиновую мантию, часто изображают истеричным грубияном. Действительно, он орал и кричал, обрывал обвиняемых посреди фразы и не давал им возможности объяснить свои мотивы. Он не привык к микрофону и кричал прямо в него, что усиливало эффект его своеобразного «стиля». Впрочем, громким он был не всегда. Если он замечал, что тот или иной заговорщик унижает себя или запутывается во лжи, он мягко задавал ему вопросы и побуждал говорить дальше. Никаких правил приличия не соблюдалось. Фрейслер, выступавший в роли и обвинителя, и судьи (настоящий обвинитель говорил мало), снова и снова употреблял такие выражения, как трус, свинья, осел, предатель и преступник. В качестве примера можно привести следующий «диалог» с Гёпнером:

ФРЕЙСЛЕР: Если вы отрицаете [что вы свинья], как мы должны классифицировать вас с зоологической точки зрения?

ГЁПНЕР: Осел.

ФРЕЙСЛЕР: Нет! Потому что быть ослом – значит иметь проблемы с интеллектом. Однако в нашем словаре «свинья» означает порочный характер[682].

Осуждать этого конкретного судью очень легко, однако необходимо понимать теоретическую базу, которой он придерживался, и юридический контекст, в котором он работал.

Фрейслер не являлся независимым судьей даже тогда, когда Гитлер не выносил приговоров сам, как было в данном случае. Национал-социалистическая система правосудия предполагала, что суд выносит решения «так, как это сделал бы Гитлер», или, по меткому выражению историка Яна Кершоу, «работает в этом направлении»[683]. В отличие от юристов в либеральных демократиях, национал-социалисты (как и большевики) ненавидели идею беспристрастности, которая лежит в основе либерального представления о независимой судебной системе. Как и любая другая ветвь государственной власти, судебная система была инструментом для достижения и защиты национальных целей. В национал-социалистической Германии эти цели тесно связывались с личностью фюрера[684]. Поэтому попытка убить его была самым страшным преступлением, а обвиняемый – врагом, которого следует уничтожить, а не подсудимым, который имеет право быть услышанным и право на справедливое разбирательство.

Как и многие другие тоталитарные режимы, нацисты считали, что им постоянно угрожают заговорщики, шпионы и вражеские агенты. События 20 июля 1944 г., не говоря уже о мировой войне, резко повышали степень этой угрозы. Одним из способов уничтожения врагов государства являлась пропаганда, и именно в этом заключался главный мотив для унижения подсудимых. Фрейслер хотел показать всем немцам, какими жалкими выродками являются «предатели», даже если – особенно если – это были увешанные наградами офицеры.

В любом случае сольное выступление Фрейслера практически заставляет забыть, что на заседании присутствовали и другие судьи. Как и обвинитель, они преимущественно молчали. Назначенные судом адвокаты, за одним важным исключением, соревновались с Фрейслером в тирадах против собственных клиентов, а некоторые из них даже требовали смертной казни. Арно Вейсман, адвокат Вицлебена, в своей заключительной речи признал, что «у суда есть всего одна обязанность: подтвердить и в точности исполнить приговор»[685]. С такими адвокатами прокурор едва ли требовался.

«Вицлебен, – писал руководитель СД Кальтенбруннер в отчете для партийной канцелярии, – предстал перед судом дряхлым несчастным стариком, потерявшим последние остатки собственного достоинства. Кроме того, было четко установлено, что он согласился принять участие в убийстве главным образом потому, что обиделся на свой перевод в резерв»[686]. Эта фраза как нельзя лучше отражает позицию Кальтенбруннера и Фрейслера, которые делали все возможное, чтобы максимально принизить заговорщиков. Охранники тюрьмы выдали бывшему фельдмаршалу слишком большие брюки без ремня, и он вынужден был их придерживать – пока даже Фрейслер не решил, что это уже слишком. Еще у него забрали вставные зубы. Превратившийся в тень самого себя, больной, сломленный человек стоял перед судьей и отвечал в основном односложно. Было заметно, что Вицлебену сложно противостоять лившемуся на него потоку обвинений и оскорблений.

Некоторые из заговорщиков тщетно пытались спасти свои шеи. Капитан Хаген утверждал, что ничего не знал о заговоре с целью убийства и приобрел бомбу исключительно по просьбе своего начальства. Он добавил, что не выдал этих людей из личной преданности. «Он отбросил мысль, – сардонически писал Кальтенбруннер, – что верность фюреру и нации важнее любых личных связей»[687]. Другие – Хазе, Гёпнер, Бернардис и Клаузинг – с раскаянием стояли перед судьей, трепеща от страха.

Единственным исключением стал граф Петер Йорк фон Вартенбург, который являл собой дух Крейзау во всем великолепии. На вопрос Фрейслера, почему он не вступил в нацистскую партию, он ответил, что он «не нацист и не мог бы им стать»». Председатель Фрейслер, прекрасно зная, что Йорк на допросе осуждал убийство евреев, задал вопрос, не было ли причиной «несогласие с национал-социалистическим понятием справедливости, предполагающим истребление евреев». «Жизненно важный вопрос здесь, – ответил Йорк, – это тоталитарное притязание государства на гражданина, исключающее его религиозные и нравственные обязательства перед Богом»[688]. Фрейслер немедленно прервал его. Судебный процесс снимали на пленку в образовательных целях, и нельзя было портить шоу «длинными речами». Естественно, вердикт вынесли заранее: всех обвиняемых признали виновными в государственной измене и приговорили к смертной казни через повешение:

Именем немецкого народа! Дерзкие, лишенные чести клятвопреступники Эрвин фон Вицлебен, Эрих Гёпнер, Гельмут Штиф, Пауль фон Хазе, Роберт Бернардис, Петер Йорк фон Вартенбург, Альбрехт фон Хаген и Фридрих Карл Клаузинг предали павших солдат, народ, фюрера и рейх. Их предательство не имеет прецедентов в истории Германии. Вместо того чтобы мужественно сражаться до победы, как остальной немецкий народ, они гнусно и предательски попытались убить фюрера, тем самым отдав нашу нацию на милость врагов, чтобы ее сковали цепи реакции. Эти изменники, предавшие все, ради чего мы живем и боремся, приговариваются к смерти. Их имущество конфискуется рейхом[689].

На следующее утро, 8 августа, фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, Гёпнера, Штифа, Бернардиса, Клаузинга, Хазе, Йорка и Хагена отвели на виселицу в берлинской тюрьме Плётцензее. Заговорщиков медленно вешали на рояльных струнах, свисавших с крюков. Палач – молодчик по имени Вильгельм Рётгер – во время войны получал надбавку в 80 марок и дополнительный паек сигарет за каждую голову, которую он отсек гильотиной, и за каждое тело, повисшее на его веревке. Изо рта у него вечно торчала сигарета[690].

Ужасную сцену надлежащим образом запечатлели на пленке и в тот же день отправили Гитлеру, чтобы тот порадовался. Через несколько дней фюрер получил новые фотографии прямо во время ежедневного совещания. «Гитлер надел очки, – вспоминал один из присутствовавших, – жадно схватил эти жуткие снимки и целую вечность пялился на них с выражением омерзительного восторга». Затем фотографии пошли по кругу. Присутствовавший генерал Гудериан не протестовал против унижения своих бывших коллег[691].

Это был лишь первый процесс из многих. Фриц фон дер Шуленбург, один из главных обвиняемых на втором процессе, вел себя совсем не так, как Гёпнер, Бернардис, Хазе и Клаузинг, которые пытались оправдываться или демонстрировать раскаяние. «Мы взялись за это дело, – сказал он Фрейслеру, – чтобы спасти Германию от неописуемых страданий. Понятно, что меня повесят, но я не сожалею о совершенном [покушении] и надеюсь, что в надлежащий момент его совершит другой». Точно так же граф Шверин фон Шваненфельд, прежде чем его прервал Фрейслер, отчетливо произнес, что он выступил против Гитлера «из-за убийств внутри и вне Германии»[692]. «Скоро вы окажетесь в аду», – заявил судья еще одному участнику заговора, юристу-католику Йозефу Вирмеру. «С радостью, – ответил тот, – если вы присоединитесь ко мне там, господин председатель»[693].

На одном из последующих процессов к смерти приговорили и Хельмута Джеймса фон Мольтке. Незадолго до казни Мольтке написал, что стоял перед Фрейслером не как дворянин, протестант, пруссак или даже немец, а только «как христианин»; кроме того, он следующим образом отозвался о себе и о двух других участниках кружка Крейзау, сидевших рядом с ним на скамье подсудимых: «Мыслей трех одиноких людей оказалось достаточно, чтобы напугать национал-социализм… Разве это не похвала? Нас вешают за то, что мы думали вместе. Фрейслер прав, прав на сто процентов. Если мы должны умереть, то лучше это делать по такому обвинению»[694].

Мольтке повесили вместе с некогда всесильным посредником Германом Кайзером и многими участниками Сопротивления из военного крыла, арестованными в конце июля и начале августа. Бывшего военного командующего во Франции генерала Штюльпнагеля привезли к палачу прямо на больничной койке. Среди казненных оказались также Фриц фон дер Шуленбург, Бертольд фон Штауффенберг, граф Шверин фон Шваненфельд и генерал Фельгибель. К концу августа повесили почти 30 ключевых заговорщиков. К концу войны число борцов Сопротивления, казненных или убитых без суда, превысило сотню.

Часто арестовывали и членов семей заговорщиков. «Вам следует посмотреть в германские саги, – сказал Гиммлер нацистским губернаторам. – Когда там объявляют какую-нибудь семью законной добычей, то говорят: “Этот человек предал, его кровь – это кровь предателя, которую нужно уничтожить”. В рамках кровной мести его семью истребляют до последнего человека. Семья графа фон Штауффенберга будет уничтожена»[695].

Нацисты никогда не заходили так далеко, как требует подобная риторика. Тотальное уничтожение предназначалось для евреев и других «низших рас», но не для немцев, какими бы опасными они ни были. Нину фон Штауффенберг арестовали через несколько дней после провала переворота, несмотря на то что она была на поздних сроках беременности. Позже она вспоминала, что Клаус приказал ей осудить его, чтобы хотя бы один из них сумел выжить и позаботиться о детях. Поэтому, рассказывала она, «перед гестапо я изображала из себя глупую маленькую домохозяйку, занятую детьми, пеленками и грязным бельем». Кроме того, Нина скрыла правду от своих детей и сообщила им только, что «папа совершил ошибку, и поэтому его расстреляли». Она попала в Равенсбрюк, знаменитый концентрационный лагерь для женщин, где ее держали в одиночной камере – не только из-за беременности, но и потому, что думали (как она полагала), что она может иметь опасное политическое влияние на других заключенных. Крошечная камера «кишела тараканами», как вспоминала ее дочь много лет спустя, но зато ей не приходилось заниматься принудительным трудом.

Из окна камеры Нина каждый день видела преступления режима, с которым боролся ее муж. «У забора перед моим окном наказывали женщин, – вспоминала она, – и некоторые из них душераздирающе рыдали. Иногда из своих казарм выходили охранницы из СС и били их кожаными ремнями. Я видела жалких рабынь, босых, одетых в тонкую арестантскую одежду во время холодной зимы». В лагере Нина узнала, что здесь же содержат ее старую мать, однако общаться им не разрешали[696].

Арестовали не только Нину. Гестапо задержало десятки людей, носивших фамилии Штауффенберг, Мерц, Ольбрихт и Гёрделер. Жен многих заговорщиков, как и Нину, держали в концлагерях и других местах заключения. Многим детям, в том числе и детям Штауффенберга, приказали «забыть» родителей и перебраться в национал-социалистические общежития под новыми именами. «У нас отняли нашу идентичность», – вспоминала Юта фон Аретин, дочь Хеннинга фон Трескова[697].

Волна арестов затронула почти все группировки, как военные, так и гражданские. Власти не ограничились участниками заговора 20 июля и людьми, прямо или косвенно связанными с ними. Многие арестованные не имели никакого отношения к перевороту. На самом деле гестапо уже давно планировало репрессии против потенциальных подрывных элементов, включая активистов нелегальных партий (то есть всех политических партий, за исключением нацистской), и воспользовалось событиями 20 июля для арестов и казней сотен людей в рамках операции «Гроза»[698].

Вокруг штормило, но изворотливому Хансу Гизевиусу по-прежнему удавалось обводить гестапо вокруг пальца. Вечером 20 июля его отправили с каким-то поручением с Бендлерштрассе, и он, узнав о провале покушения, укрылся у друзей. 23 июля, пытаясь выбраться из города, он столкнулся на железнодорожном вокзале со старым знакомым:

Внезапно я увидел посла Ульриха фон Хасселя. Казалось, что он торопится, словно желает успеть на поезд, и все же я мог сказать, что на деле он никуда не спешил; просто наклонял голову таким любопытным образом. Он как будто пытался спрятаться от какой-то страшной опасности, преследовавшей его. Я невольно почувствовал: вот идет человек, за которым по пятам следует смерть. Я негромко окликнул его. Он испуганно вздрогнул, и потом мы некоторое время расхаживали взад и вперед, пока я излагал ему подробности путча – восстания, которого он ждал все эти годы. Он тоже слышал о провале только по радио.

Пока мы ходили, его фигура изменилась; он распрямился и снова демонстрировал ту внушительную осанку и внутреннюю силу, которой всегда обладал. Однако образ Хасселя, задумавшегося и пытающегося убежать от самого себя, навсегда останется со мной – как одно из самых ярких впечатлений периода после 20 июля… Он был в том же трагическом положении, что и сотни тысяч людей (и не только после 20 июля!); он разделял судьбу знаменитых и неизвестных людей, иудеев и христиан[699].

Как-то в начале августа 1944 г., вскоре после встречи с Гизевиусом, Хассель услышал стук в дверь. Не вставая из-за письменного стола, он спокойно отреагировал на появление гестаповцев, как и для многих, последствия этого визита оказались для него фатальными. Тем временем Гизевиус не собирался встречаться с преследователями – ни спокойно, ни как-либо иначе. Вместе с Теодором и Элизабет Штрюнк и генералом СС Артуром Небе он решил покинуть Берлин и скрыться в провинции. Кто-то из друзей дал ему адрес сельского пастора, который мог предоставить им убежище. Группа постучалась в дверь пастора после полуночи, но их удача, похоже, была исчерпана. Пастор дал понять, что никто в его приходе не рискнет приютить знаменитых беглецов. К тому же в деревне хватало беженцев, оставшихся без жилья после бомбежек, и все относились друг к другу с подозрением. Если замечали незнакомца, префект или местный полицейский обязан был об этом доложить. «Ради моей жены и детей молю вас больше сюда не приходить», – сказал пастор Гизевиусу и его друзьям на прощание. Пастор уже находился под наблюдением, поскольку «не раз сталкивался с гестапо». Тем не менее он посоветовал гостям немедленно отправиться в другую, более отдаленную деревушку: возможно, там поможет его коллега, который недавно спрятал несколько евреев[700].

Группа отправилась в путь по пустынным деревенским дорогам и наконец добралась до той деревни. Пастор пригласил их на обед. Да, он прячет евреев и, естественно, не может рисковать ими ради разыскиваемых заговорщиков. Впустить генерала СС в форме в дом, где прячут евреев, казалось безумием. Сам факт, что Артур Небе, командир айнзацгруппы, деливший ответственность за холокост, в поисках убежища пришел туда, где укрывали евреев, был исполнен такой горькой иронии, как мало какое событие в истории Третьего рейха.

В конце концов четверка беглецов решила разделиться. Форма СС больше не защищала Небе от ареста. Штрюнки сдались и вернулись домой, где их быстро арестовали. Небе без особого энтузиазма попробовал совершить самоубийство, не преуспел и тоже был арестован. Гиммлер заклеймил его «предателем, бессовестно нарушившим клятву эсэсовца», понизил в звании до рядового и исключил из организации[701]. Небе и Теодора Штрюнка приговорили к смерти и повесили. Чудом выжила только Элизабет.

Гизевиус продолжал скитаться по Германии. Столь же изобретательный, сколь и дерзкий, он попробовал укрыться в самом неожиданном месте – в Берлине. Похоже, что при всей его изворотливости и смекалке в реальности ему помогли связи: его личная сеть – чем не могли похвастаться его соратники – простиралась далеко за пределы круга заговорщиков[702]. На время он укрылся у друзей и попытался наладить контакт с самой полезной, хотя и самой далекой частью своей сети – людьми из американской секретной службы[703].

Карл Гёрделер, гражданский лидер Сопротивления, прятался по знакомым, пытаясь ускользнуть от гестаповских ищеек. Многие друзья отваживались приютить его, однако надежда найти убежище в шведской общине Берлина оказалась тщетной. Он решил отправиться в Восточную Пруссию, чтобы в последний раз посмотреть на могилу родителей. По иронии судьбы он проделал это опасное путешествие в полицейской машине. Добравшись до родного города, Гёрделер начал метаться, как беглец. У входа на кладбище он почувствовал, что за ним следят, и ушел, так и не посетив могилу. Несколько ночей провел в лесу, а 8 августа заглянул в какой-то деревенский трактир, чтобы поесть[704]. На тот момент он являлся одним из самых разыскиваемых преступников в Германии: нацистская пресса обещала миллион марок тому, кто поможет его арестовать[705].

Пока Гёрделер ждал еду, какая-то женщина узнала его и передала записку обедавшим тут же офицерам люфтваффе. Гёрделер тоже узнал ее – Хелена Шварцель, работница, жившая неподалеку от его дома в Кенигсберге. Почувствовав опасность, он отказался от завтрака и выскочил на улицу, но было уже слишком поздно. «Не дайте этому человеку сбежать!» – заклинала Шварцель офицеров. В конце концов один из них сел на велосипед, догнал Гёрделера и передал в руки полиции. Свои кровавые деньги – миллион марок – Хелена Шварцель получила лично от Гитлера[706].

После ареста Кайзера Гёрделер оставался единственным объединителем, последним недостающим звеном. В серии пространных показаний он изложил историю немецкого Сопротивления от начала до конца – властям впервые была представлена более или менее полная картина. Хотя он определенно старался не возлагать ответственность ни на кого, кроме себя и тех заговорщиков, которые уже были изобличены или мертвы, его показания причинили вред многим людям[707]. Это нельзя объяснить ни усталостью, ни тем более страхом перед пытками (об этом у нас нет свидетельств). По словам его биографа и почитателя Герхарда Риттера, содержавшегося в той же тюрьме, Гёрделер хотел показать нацистам, а через них и всему миру, что движение Сопротивления было не «небольшой кликой» глупых и амбициозных офицеров, а выражением истинной воли всего немецкого народа. Он верил, что благодаря его признаниям правда о нем самом, его друзьях и их истинных мотивах будет зафиксирована в истории для последующих поколений: «В его глазах это был не офицерский переворот… а восстание всего народа, представленного лучшими из лучших: самыми благородными, добродетельными людьми из всех слоев общества, из правых и левых партий, из разных христианских конфессий»[708].

Как и в остальных случаях, процесс Гёрделера представлял собой шоу одного человека – Фрейслера. Бывалый антинацист, привыкший публично выступать, Гёрделер не мог вынести, что всякий раз, как он начинал объяснять, что им двигало, судья заставлял его замолкнуть. Больше всего на свете Гёрделер хотел быть услышанным. Но даже его собственный адвокат не предоставил ему такой возможности. «Его [адвоката] защита позорна, – писал он. – Он пришел вечером накануне суда на 45 минут, чтобы обвинить меня, однако не предпринял ни малейших усилий, чтобы защитить меня от обвинения в шпионаже, выдвинутого прокурором… Ни одному из подсудимых не дали закончить даже трех предложений. Судья говорил практически в одиночку. Мы не могли объяснить свои мотивы. Нас заранее решили изобразить тупыми преступниками, лишенными чести»[709].

До последнего момента Гёрделер думал о будущем немецкого народа. Его тревога за отечество не знала границ, ведь страну уже не могли спасти заговоры и восстания. В отчаянии он сочинял проекты мирных договоренностей для западных союзников, которые надеялся тайно передать из тюрьмы и переправить через шведов. Он возлагал надежды на людей, которые давно были мертвы. Он даже попросил о личной беседе с Гитлером, надеясь на пусть и крохотный шанс немного сдвинуть его с безумного маршрута. Гёрделер был радикальным приверженцем идеологии просвещения. Его вера в силу разума и рациональности достигала иррациональных высот. По словам Клеменса фон Клемперера, «все, за что он боролся на протяжении последних десятилетий, теперь, на пороге жестокой смерти, превратилось в ничто. Он стал изгоем в своей стране и больше не мог рассчитывать на то, что его хотя бы услышат за границей. Из своего абсолютного одиночества он продолжал посылать в пустоту то, что, по сути, являлось призывами и заклинаниями»[710].

Некоторые из этих отчаянных призывов действительно адресовались миру. «Видит Бог, – писал он, – что я рисковал всем только для того, чтобы спасти мужчин, женщин и молодежь всех стран от дальнейших страданий. О Боже, где же ответ на загадку? Преступники побеждают»[711]. Обращался он и к семье. Его снова начал преследовать призрак любимого сына, погибшего на войне. Теперь он мучился оттого, что когда-то не проводил достаточно времени с ним и с женой Аннелизе. «Сколько боли я причинил своей любимой жене за 25 лет! – писал он. – Аннелизе, моя дорогая Аннелизе, ты слышишь меня? Да, теперь я понимаю, почему ты порой ревновала и злилась. Я лишил тебя ежедневного счастья нашей великой и страстной любви, и все же – [эта любовь] была той силой, которая поддерживала меня»[712].

Имелась и еще одна проблема – вечный, кровоточащий «еврейский вопрос». Немногие немцы выступали против холокоста или защищали своих преследуемых соотечественников так громко и так открыто, как Гёрделер. Еще меньше было тех, кто пытался решить проблему посредством государственного переворота, как это сделал Гёрделер, что имело для него фатальные последствия. Тем не менее он чувствовал, что его усилия проигнорированы, не отмечены, и это его мучило. Здесь еще более отчетливо проявилась его иррациональная вера в рациональность и разум. Да, чувствовал он, колоссальная ненависть существует. Да, уничтожены миллионы людей. Но разве люди не могут попытаться, хотя бы попытаться использовать разум и аргументы, чтобы преодолеть пропасть между сторонами? В манере, которая представляется крайне бесчувственной по отношению к пережившим холокост евреям, он пытался убедить обе стороны признать свои ошибки, призывал евреев и западных лидеров отринуть месть и еще раз осудил холокост, надеясь заложить фундамент для будущего примирения:

Я умоляю государственных деятелей и народы принять в качестве искупления нашу смерть, смерть наших женщин и детей, смерть сотен тысяч благородных немцев, чьей любовью к отчизне злоупотребили, уничтожение нашего культурного достояния и наших городов и отказаться от мстительности и мщения… Евреи, не раздувайте пламя. Если кто-нибудь и уважает вас и историю вашего народа как единственного народа, опирающегося на соглашение с Богом и его законами, так это я. Вы тоже заслуживаете собственного государства, где каждый еврей будет иметь гражданство. Самые дальновидные из вас много лет назад предупреждали, что вам следует держаться подальше от внутренних проблем других народов. Протяните теперь руку примирения… вы увидите, что я, находясь внутри Германии, сделал все возможное для вашей защиты. Меня мучила бесчеловечность, с которой Гитлер преследовал и истреблял вас. Это, а также боль из-за злоупотребления моим народом подвигли меня сделать то, что я сделал… Пусть мой народ искупит совершенное им зло перенесенными страданиями. Если вы будете думать и вести себя таким благородным образом, вы будете вознаграждены за это[713].

Затем он еще раз поквитался с омерзительным фюрером:

Эта война была преступной… Гитлер стремился к ней, охваченный манией величия и жаждой славы. Его руки красны от крови невинных евреев, поляков, русских и немцев, убитых и погибших от голода. На его совести кровь миллионов солдат всех стран. Так что Бог из милости и здравомыслия оправдает нас за то, что мы пытались избавить мир от вампира, осквернителя человечества… Они [нацисты] уродовали отечество ради Молоха и пытались низвести Бога ради своего расового безумия… Мир никогда не видел таких безжалостных, бесчеловечных зверств. Сотни тысяч евреев убиты [Гитлером], кто-то расстрелян, кто-то отравлен газом, кто-то уморен голодом: мужья на глазах у жен, жены на глазах у мужей, дети на глазах у родителей, родители на глазах у потерявших надежду детей… Немцев, молодых немцев, заставляли участвовать в этих оргиях ужаса. Сотни тысяч евреев, русинов, украинцев и словенцев изгнали из домов, лишили имущества, убили или обрекли на голодную смерть. Сотни тысяч русских уморили голодом по приказу Гитлера… Я всем сердцем люблю свою родину и именно поэтому чувствую весь тот стыд и унижение, которые – как никогда ранее – навлекли на ее народ ее собственные граждане[714].

Этот меморандум, как и многие другие тексты Гёрделера, тайно вынес из тюрьмы один сочувствующий охранник. Опубликовали его только после войны.

В начале 1945 г. Гёрделера наконец приговорили к смертной казни – вместе с Попицем и другими участниками заговора. В течение нескольких недель Гиммлер откладывал приведение приговора в исполнение, подумывая, не использовать ли бывшего политика для зондирования почвы для мирных переговоров с западными союзниками. Гёрделер, который стремился спасти свою жизнь и, возможно, даже сделать что-то для родины, был готов сотрудничать. Но он желал делать это как свободный человек, а Гиммлер и слышать об этом не хотел. В феврале 1945 г. Гёрделера повесили. Чуть ранее казнили и лидеров социал-демократов Адольфа Рейхвейна, Юлиуса Лебера и Вильгельма Лёйшнера. «Завтра я отправляюсь к палачу, – сказал Лёйшнер своим друзьям из числа социал-демократов и консерваторов. – Объединяйтесь!» Подходящая эпитафия для жизни, посвященной сотрудничеству между левыми и правыми антинацистскими силами[715].

Не уцелели даже некоторые из тех, кто выступил против заговора. Генерала Фридриха Фромма, ответственного за казнь Штауффенберга, Бека и трех их соратников, арестовали в ту же ночь. Его судили и признали виновным в трусости. Суд согласился с наличием определенных смягчающих обстоятельств, так что Фромм избежал петли и предстал перед расстрельной командой. Перед казнью он сказал солдатам: «Я сражался за Германию, я трудился для Германии. Да здравствует Германия! Огонь!»[716]

На западе петля затягивалась вокруг Роммеля и Клюге. Полковник Хофакер, посредник Штауффенберга в Париже, по-видимому, был подвергнут пыткам и упомянул Роммеля. Гитлеру этого оказалось достаточно. Он решил, что слишком опасно позволить самому известному военному герою Германии предстать перед Народной судебной палатой, и предпочел избавиться от него по-тихому. В начале января 1945 г. в дверь фельдмаршала, восстанавливавшегося после ранений дома, постучали. Два генерала, приближенные к Гитлеру, пришли к Роммелю, некогда любимому полководцу фюрера, чтобы передать его условия. Они сообщили, что фюрер знает о его участии в заговоре и предоставляет ему выбор: либо покончить с собой, приняв яд, и тогда ему обеспечены похороны героя и пенсия для семьи, либо предстать перед судом со всеми вытекающими последствиями. Роммель выбрал первое.

– Я пришел попрощаться, – сказал он своей жене Люсии-Марии. – Через четверть часа я буду мертв… Они подозревают, что я участвовал в покушении на Гитлера. Кажется, мое имя фигурировало в списке Гёрделера – мне предназначался пост президента рейха… Никогда в жизни не видел Гёрделера… Говорят, что фон Штюльпнагель, генерал Шпайдель и полковник фон Хофакер дали показания против меня. Это обычная уловка… Фюрер предложил мне выбор: принять яд или предстать перед Народной судебной палатой. Они принесли яд. Говорят, что подействует всего за три секунды.

Жена пыталась убедить его отстаивать свою невиновность на публичном суде. «Нет, – ответил Роммель. – Публичного суда я как раз не боюсь, потому что могу оправдать все, что делал. Но я знаю, что живым мне до Берлина не добраться»[717].

Роммель надел старый китель Африканского корпуса, взял фельдмаршальский жезл и забрался в машину. Она остановилась на какой-то поляне, и генералы подали Роммелю пузырек с ядом. Позднее водитель рассказывал: «Я видел Роммеля на заднем сиденье. Он явно умирал, осев без сознания, и всхлипывал; не стонал и не хрипел, а именно всхлипывал. Его фуражка упала. Я усадил его прямо и снова надел фуражку»[718].

Еще до самоубийства Роммеля фельдмаршал Клюге понял, что его время тоже на исходе. 21 июля он в панике попытался демонстративно обличить заговорщиков и написал Гитлеру: «Злобная рука, мой фюрер, направлялась убить вас, но по милости Провидения это не удалось… Я обещаю вам, мой фюрер, абсолютную верность, что бы ни случилось». В обращении к своим солдатам он осыпал заговорщиков оскорблениями, назвав их «преступниками» и «маленькой кликой изгнанных офицеров». Но, как мы уже видели на примере Фромма, перебежчиков не щадили, а против Клюге скопилось слишком много улик[719].

Ко всем его волнениям вскоре добавилось еще одно: спустя несколько дней перед ним предстал призрак из прошлого. Полковник Герсдорф заявился в его штаб и попытался убедить его предпринять что-нибудь самостоятельно: еще не все потеряно, Клюге может сейчас сдаться западным союзникам и свергнуть Гитлера. Во время второй встречи Герсдорф вернулся к этому разговору и снова попытал счастья. «Но если дело провалится, – протестовал фельдмаршал, – то фельдмаршал фон Клюге войдет в историю как величайшая скотина». Герсдорф возразил: «Все великие люди в истории стояли перед выбором: либо история осудит их, либо их запомнят спасителями в чрезвычайной ситуации». Печальный и смирившийся Клюге положил руку на плечо Герсдорфа. «Герсдорф, – сказал он, – фельдмаршал фон Клюге не великий человек»[720].

Все его опасения сбылись. Через некоторое время Клюге получил короткую телеграмму из ставки: его снимали с должности, на его место был назначен фельдмаршал Модель, ярый национал-социалист. Клюге выехал на тихую проселочную дорогу во Франции и принял яд. Он оставил письмо для Гитлера, в котором признал и объяснил двусмысленность своего поведения на протяжении войны, начиная с взятки, полученной в 1942 г., включая частичное сотрудничество с Сопротивлением в 1943 г. и заканчивая финальным предательством 20 июля 1944 г.:

Мы с Роммелем предсказывали нынешнее развитие событий. Наши советы остались без внимания… Фельдмаршал Модель обладает богатым опытом, но я не знаю, сможет ли он справиться с этой ситуацией. Я всем сердцем надеюсь, что сможет. Но если события будут развиваться иначе и ваше новое оружие не сработает, прошу вас, мой вождь, рассмотреть возможность прекратить войну. Немецкий народ страшно пострадал, и пришло время положить конец этому ужасу… Я всегда восхищался вашим величием… Если судьба сильнее вашего гения и силы воли, то Провидение тоже сильнее… Оставайтесь достаточно великим, чтобы прекратить безнадежную войну, когда это потребуется[721].

На Нюрнбергском процессе генерал Йодль упомянул, что Гитлер прочитал письмо Клюге молча. Через несколько дней, 31 августа, он заметил, что, если бы фельдмаршал не покончил с собой, его пришлось бы арестовать[722].

27 июля национал-социалисты разобрались с тем, что осталось от группы Трескова. Йоахим Кун, ближайший сподвижник Трескова и Штауффенберга, узнал от своего комдива, что выдан ордер на его арест. Кун не покончил с собой, как Тресков, и не стал дожидаться палача, как Вицлебен. Вместо этого он перешел линию фронта и сдался в плен Красной армии[723]. Маргарет фон Овен, верную соратницу Трескова, арестовали в Берлине. Фабиана фон Шлабрендорфа подняли с постели 17 августа. Поскольку Тресков совершил самоубийство, Кун дезертировал, а причастность Герсдорфа не установили, Шлабрендорф – посредник на Востоке – оказался единственным звеном, через которое нацисты могли выйти на других участников заговора. Его отвезли в гестаповскую тюрьму в Берлине, где он встретил многих своих соратников, включая Канариса, Остера, Донаньи, Гёрделера, Бонхёффера и Попица. Затем в наручниках его повели на допрос, где заявили, что о его деятельности все уже известно и ему лучше сознаться. Шлабрендорф отрицал любую причастность к заговору и категорически утверждал, что ничего не знал о Трескове и его планах. Через несколько дней его привезли в крематорий Заксенхаузена и показали кремацию останков Трескова. Однако этот психологический трюк не сработал. Он по-прежнему отказывался признаться, и следователи перешли к насилию. Ему сковали руки и дали еще один шанс начать говорить. Когда Шлабрендорф отказался, его начали пытать с помощью устройства, которое втыкало иглы в пальцы. Затем ему проткнули ноги гвоздями[724].

Шлабрендорф хранил молчание, даже когда мучители прибегли к средневековым пыткам, включая дыбу. Затем его жестоко избили и облили холодной водой, чтобы привести в чувство. Через день у него случился сердечный приступ, но вскоре его снова начали пытать. В конце концов он признался, но постарался оговорить только себя и тех, кто уже был мертв. После этого дознаватели передали его в Народную судебную палату.

Суд открылся 3 февраля 1945 г.; снова председательствовал Роланд Фрейслер. Шлабрендорф сидел на скамье подсудимых вместе со своим старым другом Эвальдом фон Клейст-Шменцином. Бесстрашный аристократ Клейст, боровшийся с нацизмом с 1933 г., спокойно стоял перед судом. Когда Фрейслер обвинил его в измене, он ответил: «Я совершал измену с 30 января 1933 г. – всегда и всеми способами. Я никогда не отрицал своей борьбы против Гитлера и нацизма. Я рассматриваю эту борьбу как волю Божью. Только Он будет моим судьей»[725]. Когда настал черед Шлабрендорфа, завыли сирены воздушной тревоги. Тысячи американских бомбардировщиков нанесли самый сильный удар по Берлину с начала войны. Суд переместился в убежище. Фрейслер, ничуть не павший духом, начал читать обвинительное заключение. В этот момент прямо на здание суда обрушилась бомба. Тяжелая балка упала на голову Фрейслеру и убила его на месте. Один из юристов повернулся к его окровавленному телу, распростертому на полу, и увидел обвинительное заключение, по-прежнему крепко зажатое в кулаке[726].

Суд над Шлабрендорфом и Клейстом продолжился другим заседанием, где председательствовал заместитель Фрейслера Вильгельм Кроне. Клейста приговорили к смерти, однако Шлабрендорфа пощадили. Судья побоялся, что наружу просочится описание пыток, изложенное подсудимым с душераздирающими подробностями. «После того как я закончил говорить, – вспоминал Шлабрендорф, – в зале суда воцарилась тишина. Мое заявление произвело такое впечатление, что это отразилось даже на лице судьи». Кроне сказал: «Я запрещаю всем без исключения присутствующим говорить о том, что они здесь услышали». Вероятно, он беспокоился за репутацию нацистской системы правосудия. «Это касается и письменных описаний, и официальных обращений к властям». Кроне решил оправдать Шлабрендорфа и приказал освободить его[727].

Шлабрендорфа привели обратно в гестаповскую тюрьму, где ему официально сообщили, что «Народная судебная палата ошиблась», но «из уважения к суду» его расстреляют, а не повесят. В припадке бюрократического цинизма его даже заставили «заверить получение этой информации своей подписью»[728]. Впоследствии Шлабрендорфа, как и Канариса, Остера, Донаньи, Бонхёффера, Томаса, Шахта и других, перевели во Флоссенбюрг, печально известный концентрационный лагерь. Оказавшись за электрическим ограждением, многие из них почувствовали, что надежды нет. «Никто не выйдет отсюда живым», – шепнул Шахт Томасу[729].

Гизевиусу, как обычно, везло больше других. Пока он прятался в убежище в Берлине, над его спасением работали друзья из американского Управления стратегических служб: «Из Швейцарии пришли хорошие новости лично для меня. Помощь уже спешила. У меня там имелись друзья – и друзья помогли. Посредникам передали “книгу”, которая должна была служить подтверждением, что я могу доверять посланнику. Прошла неделя, две, три, четыре. И вот, наконец книга пришла»[730].

Вместе с книгой Гизевиус получил сообщение, что помощь «на подходе». После нескольких месяцев нервного ожидания в его укрытие явилась таинственная женщина, которая спросила, «все ли в порядке», затем в дверь снова позвонили, Гизевиус выскочил на улицу, но увидел лишь удалявшийся черный автомобиль. В почтовом ящике лежал пакет, в котором он обнаружил удостоверение гестапо и фальшивый паспорт на имя Хоффманна, а также секретный документ от берлинского управления гестапо. Гизевиус наверняка поразился: там утверждалось, что Хоффманн – агент, который направляется в Швейцарию для выполнения важного конфиденциального задания. Всем официальным лицам государства и партии предписывалось оказывать ему всемерную помощь. Гизевиус немедленно отправился на вокзал. Как никогда находчивый и решительный, он предъявил удостоверение, назвался агентом гестапо и занял удобное место. Через несколько часов он прибыл на швейцарскую границу.

Обстановка на границе выглядела спокойной. По словам Гизевиуса, пока он проходил досмотр, «два сотрудника, гестаповец и таможенник, сонно терли глаза». Когда им предъявили поддельные документы, они, возможно, удивились его потрепанному внешнему виду. Гизевиус действительно опасался, что легенда может лопнуть, поскольку грязная одежда и отросшие волосы не соответствовали строгим стандартам СС. Свой мятый костюм он носил с 20 июля, плохо сидела и шляпа, «позаимствованная» у какого-то пассажира поезда. Однако пограничники не задавали лишних вопросов. По его предположению, они сочли, что такой внешний вид нужен для выполнения какого-то особого шпионского задания. Когда ему открыли ворота, вспоминал позднее Гизевиус, он вяло поднял руку «в ответ на их приветствие, потому что они напряженно стояли, провожая меня из гестаповской Германии. А затем я оказался на свободе»[731].

Друзьям и начальникам Гизевиуса, членам старой ячейки Сопротивления в абвере, так не повезло. Весной 1945 г. Канарис все еще ожесточенно боролся со своими дознавателями, пытаясь опротестовать их улики и доказать, что все им сделанное было исполнением его воинского долга. Он не знал о разговорах Мюллера с вражескими агентами по поводу информации, переданной Остером, и о заговоре и измене, окружавших его[732]. Однако в апреле гестаповцы провели обыск в здании Верховного главнокомандования вермахта в Цоссене и вернулись с хорошим уловом. Они нашли дневник Канариса, полный свидетельств, указывающих на его участие в заговоре начиная с 1938 и 1939 гг., на покровительство заговорщикам по службе и, что еще хуже, на попытки его ближайших доверенных лиц передать секретную информацию союзникам и саботировать военные действия Германии[733]. Судьба адмирала Вильгельма Канариса – человека, сочетавшего в себе «чистоту голубки и коварство змеи», – была решена. Во время войны он спас сотни людей – как иудеев, так и христиан, – но ничего не мог сделать для себя. Когда-то, будучи командиром абвера, он имел в своем распоряжении тысячи агентов, войска и огромный бюджет. Теперь перед эсэсовцами был старый, подавленный человек, терпевший битье и издевательства охранников. «Я не предатель, – сказал он датскому офицеру, содержавшемуся вместе с ним. – Я лишь выполнял свой долг немца. Если вы выживете, сообщите моей жене»[734].

Ханс фон Донаньи уже не походил на былого энергичного юриста, бывшего душой и сердцем операций абвера по спасению людей. В тщетной попытке отсрочить судебное разбирательство он проглотил испорченную еду, присланную его женой, и заразился дифтерией, которая парализовала половину тела[735]. Нацисты не проявили милосердия. Специальный суд СС, собранный в Заксенхаузене, приговорил его к смерти. Аналогичный суд осудил на смерть Канариса, Остера и других заговорщиков.

Тюремный сосед-датчанин позже свидетельствовал, что 9 апреля 1945 г. Канариса голым потащили из камеры на виселицу. Его казнили вместе с Остером и Бонхёффером, американские войска обнаружили его тело два дня спустя. Хансу Остеру, первому заговорщику в немецкой армии, суждено было умереть одним из последних – первым поднялся, последним пал. В тот же день в Берлине казнили Эвальда фон Клейст-Шменцина[736].

Шлабрендорф должен был умереть вместе с ними, но еще одна случайность снова спасла ему жизнь. Его перевели в Дахау, а затем в Южный Тироль. Там он сидел вместе с другими видными представителями Сопротивления и не только: генералами Францем Гальдером, Георгом Томасом и Александром фон Фалькенхаузеном, бывшим министром Ялмаром Шахтом, Йозефом Мюллером из абвера, а также семьями Гёрделера и Хасселя. Вместе с ними содержались и иностранцы: Бест и Стивенс, два британских офицера, похищенные в Венло в 1939 г.; бывший премьер-министр Франции Леон Блюм; последний канцлер Австрии Курт фон Шушниг. В конце концов все они – и заговорщики, и иностранцы – были освобождены солдатами вермахта и переданы американской армии[737].

По приказу местного командующего союзными войсками бывших заговорщиков перевезли в Неаполь, а оттуда – в отель на Капри, живописный остров в Неаполитанском заливе. К ним немедленно прибыл агент американской разведки Геро фон Шульце-Геверниц, американец немецкого происхождения, который ранее контактировал с заговорщиками. Когда он вошел в отель, его окружила взволнованная группа бывших политических заключенных, часть из которых чудом сумела спастись от эсэсовских палачей. «Моя семья не знает, что я жив, – сообщил один из них. – Гестапо объявило о моей казни». «Не обращайте внимания на мою одежду, – сказала женщина рядом. – Я прошла через двенадцать концлагерей». Среди прочих выделялся спокойный, хладнокровный человек, который не горел желанием рассказывать о пережитом. Внезапно Геверница осенило: перед ним стоял Фабиан фон Шлабрендорф, человек, который заложил бомбу в самолет Гитлера в 1943 г.[738] Впоследствии Шлабрендорфу разрешили вернуться в Германию. Его мемуары «Тайная война против Гитлера» – одно из главных повествований из первых уст о немецком Сопротивлении.

Благодаря стойкости и молчанию Шлабрендорфа и других участников заговора пережить войну удалось нескольким участникам заговора 20 июля. От петли спаслись полковник Рудольф фон Герсдорф, капитан Аксель фон дем Бусше, капитан Эберхард фон Брайтенбух и лейтенант Эвальд-Генрих фон Клейст – все они когда-то добровольно соглашались взорвать себя вместе с фюрером. Маргарет фон Овен сумела скрыть от гестаповцев уровень своей вовлеченности, и ее освободили после двух недель допросов. Выжили также капитан Филипп фон Бёзелагер, генерал-лейтенант Ханс Шпайдель, генерал Георг Томас, горстка членов кружка Крейзау и несколько участников Сопротивления из числа социал-демократов и консерваторов.

Майор Йоахим Кун освободился из советского плена в 1955 г. – телом, но не душой. Он вернулся больной тенью себя прежнего. Остаток жизни он провел с расстройством сознания. Воображал себя немецким графом и отправлял бесчисленные письма западногерманским властям, предъявляя права на воображаемое наследство. Возненавидел своего бывшего друга Штауффенберга и всех остальных участников заговора. Когда к нему пришел Аксель фон дем Бусше, Кун выгнал его из дома. Возможно, в затуманенном внутреннем мире Куна Сопротивление стало ассоциироваться только с личными несчастьями[739].

Графиня Нина фон Штауффенберг родила в тюрьме пятого ребенка – дочь Констанце. Нину освободили за несколько дней до капитуляции рейха; она относительно быстро нашла своих детей, хотя и пережила перед этим несколько опасных приключений (включая встречу с разъяренным пьяным американским солдатом, который угрожал убить ее в качестве мести за своего погибшего брата, но потом смягчился и показал ей фотографии своей семьи). Благодаря своему превосходному английскому она стала посредником между американскими оккупационными войсками и местным населением[740].

Так закончилась история немецкого движения Сопротивления – возможно, достойно, но полным провалом. Его участники не смогли ни предотвратить начало войны, ни приблизить ее окончание. Несмотря на все их усилия и жертвы, большинство немцев все равно до самого печального конца шли за Гитлером.