Чего я никогда не забуду про 20 июля 1944 года, так это наше общее ощущение, что мы присутствуем при том, как история балансирует на острие ножа.

Восход солнца ознаменовал начало очередного тяжелого дня для жителей Берлина. Сильно побитый город страдал от бомбардировок американской и британской авиации, и список жертв увеличивался с каждым днем. Война Гитлера, которую поначалу с энтузиазмом приветствовало большинство немцев, добралась до их собственных домов. В воздухе постоянно висели бомбардировщики, и многие немцы мрачно предсказывали, что вскоре появятся и сухопутные армии врага. Восточный фронт рушился, русские быстро шли на запад. Во Франции союзники также побеждали и активно продвигались к западным границам Германии.

Штауффенберг поднялся в 6:00. Оделся с помощью одной руки и зубов. Затем взял свой черный портфель и вышел на улицу в тихом пригороде Ванзее на берегу озера. Там его ждал штабной автомобиль с личным водителем и Хансом-Берндом фон Хафтеном – ветераном кружка Крейзау, служившим в Министерстве иностранных дел. Штауффенберг уселся на заднее сиденье, поставив портфель у ног. И он, и Хафтен знали, что в портфеле лежит стандартная британская бомба.

Соблюдая правила безопасности, Штауффенберг и Хафтен хранили молчание во время поездки. Через 45 минут машина остановилась возле аэропорта Рангсдорф, в пригороде Берлина. Там к Штауффенбергу присоединился его адъютант лейтенант Вернер фон Хафтен. Преданный молодой офицер, двоюродный брат Ханса-Бернда, был готов рискнуть ради полковника всем. Да, в течение предыдущих недель его мучили дурные предчувствия и моральные сомнения в связи с предстоящим убийством, однако сейчас он был готов пройти за своим командиром сквозь огонь и воду и даже в резиденцию самого фюрера. В его портфеле лежала вторая бомба. Оба офицера попрощались с Хансом-Берндом и сели в военный самолет, направлявшийся в «Волчье логово» – ставку Гитлера в мрачных лесах Восточной Пруссии. Фюрер высоко ценил Штауффенберга и вызвал его для обсуждения вопроса о комплектовании новых дивизий – голодным фронтам требовался новый корм.

Около 10:30 офицеры высадились на аэродроме Растенбурга. Их ждала штабная машина, чтобы везти на военную базу. Перед тем как покинуть аэропорт, Хафтен приказал пилоту быть наготове с 12:00. После взрыва им придется спешно ретироваться.

В «Волчье логово» офицеры ехали по узкой и извилистой лесной дороге. Безопасность на территории ставки была на высшем уровне: ее окружали минные поля и охраняли элитные части, служебные собаки и зенитные орудия; позже советская разведка назвала этот комплекс «неуязвимым логовом из железобетона». Посетителей встречали зловещие таблички, угрожавшие нарушителям смертью[587]. Офицерам пришлось пройти через три пропускных пункта, прежде чем они добрались до последнего, самого охраняемого «Блока А», или «Третьего кольца», где находились бункеры Гитлера, Геринга и других руководителей рейха. Местность постоянно патрулировали эсэсовцы.

После того как Штауффенберг и Хафтен прошли через последний пропускной пункт, их встретили комендант базы и его адъютант, которые пригласили заговорщиков на завтрак под большим дубом в середине комплекса. Стоял знойный и влажный день; на небе не было ни облачка. Комендант сообщил, что в здании, где пройдет совещание, из-за сильной жары открыли все окна. Штауффенберг, вероятно, понимал, что это плохая новость, поскольку часть взрывной волны уйдет через окна, что снизит эффективность бомбы[588].

После завтрака Штауффенберг оставил младших офицеров и несколько минут беседовал с генералом Эрихом Фельгибелем, представителем Сопротивления в ставке фюрера. Этот кадровый военный, которого друзья превозносили как «солдата, не чуждого гуманизма и философии и отлично разбирающегося в естественных науках», стал врагом режима с начала войны. Его обязанности инспектора войск связи предполагали частые поездки в штаб-квартиры по всему рейху, включая Берлин, и поэтому он мог легко связывать свою группировку с центральной сетью в столице. Согласно показаниям Ханса Кроме, Фельгибель присоединился к заговору не позднее февраля 1943 г., а возможно, и раньше[589].

В 1943–1944 гг. Фельгибель упорно пытался создать сеть Сопротивления в войсках связи, что было крайне опасным предприятием, если учесть, что линии связи частично контролировались организациями, занимавшимися внутренней безопасностью, такими как тайная полевая полиция. Он и Штауффенберг понимали, насколько важно иметь контроль над средствами связи, чтобы в первые часы после убийства отрезать людей Гитлера от внешнего мира. С помощью доверенных лиц на соответствующих коммутаторах Фельгибель собирался блокировать связь между «Волчьим логовом» и армией, но при этом дать заговорщикам возможность использовать систему для своих потребностей. Вопреки некоторым более поздним версиям, Фельгибель не мог «взорвать» аппаратуру связи. Она была разбросана по множеству зданий, как правило, железобетонных. В таких обстоятельствах он мог использовать свои полномочия только для блокирования коммуникации противника. Кроме того, заговорщики понимали, что и это Фельгибель сможет делать лишь до тех пор, пока не вмешается Кейтель или другой вышестоящий начальник. В лучшем случае в распоряжении заговорщиков будет один или два часа беспрепятственной связи.

Пообщавшись в последний раз с Фельгибелем[590], Штауффенберг дерзко показал какие-то документы в своем портфеле человеку из окружения Гитлера. Тот не увидел бомбы, завернутой (по одному из сообщений) в рубашку. Штауффенберг считал, что встреча с Гитлером в соответствии с графиком начнется в 13:00. Однако из-за запланированного на тот же день визита Муссолини фюрер приказал Кейтелю перенести совещание на полчаса, назначив его на 12:30. Фельдмаршал встретил Штауффенберга у своего кабинета и уведомил об изменении планов[591]. Когда они направились к зданию, где намечалось совещание, полковник внезапно попросил разрешения надеть свежую рубашку. Кейтель неохотно согласился и направил Штауффенберга в раздевалку рядом со своим кабинетом. Поскольку Штауффенберг был инвалидом, с ним, не вызывая никаких подозрений, отправился его адъютант Хафтен, который должен был ему помочь[592].

Пока Штауффенберг «переодевался», совещание началось. Гитлер не отличался терпением, так что Кейтель приказал одному из сержантов поторопить полковника. Заглянув в полуоткрытую дверь, сержант увидел, что Штауффенберг и Хафтен кладут в портфель какой-то завернутый предмет, но не заподозрил ничего неладного[593]. Однако у заговорщиков его появление, по всей видимости, вызвало панику, и они не смогли выпроводить сержанта. Их не поймали с поличным по чистой случайности.

В этот момент Штауффенберг принял важнейшее решение. Он взял свой портфель, в котором уже тикала первая бомба, и вышел из комнаты. У них с Хафтеном оставалось мало времени, и они решили не активировать второе взрывное устройство и не брать его в домик, где шло совещание. Возможно, они понимали, что если сработают два килограмма взрывчатки, а не один, то погибнут все люди в помещении. Решение не использовать дополнительный килограмм оказалось ошибкой: офицеры не знали или забыли в запале, что приводить в действие вторую бомбу не требовалось: она бы сработала автоматически при взрыве первой. Теперь вся операция зависела от одного устройства. Штауффенберг присоединился к Кейтелю на совещании, зная, что через десять минут бомба неизбежно взорвется.

Когда он вошел в помещение, генерал Хойзингер, начальник оперативного отдела, исполнявший обязанности начальника Генерального штаба сухопутных сил, докладывал о положении на Восточном фронте. Он стоял справа от Гитлера. Присутствовавшие офицеры, представлявшие вермахт, люфтваффе и ваффен-СС[594], изучали карты, разложенные на толстом дубовом столе. По другую сторону стола от фюрера стенографист Генрих Бергер печатал протокол собрания. Справа от Хойзингера находился генерал Кортен, начальник Генерального штаба люфтваффе, а рядом с ним стоял полковник Брандт – тот самый офицер, который, ни о чем не подозревая, в 1943 г. вез бомбу Трескова. Геринг и Гиммлер отсутствовали.

Гитлер кивнул в ответ на приветствие Штауффенберга и тепло пожал полковнику руку. Кейтель прервал Хойзингера, занял свое обычное место слева от начальства и кратко анонсировал доклад Штауффенберга[595]. Стоя между Брандтом и Кортеном, полковник поставил портфель под стол, стараясь при этом придвинуть его как можно ближе к ногам Гитлера. Часы показывали 12:35, Хойзингер продолжил доклад.

Штауффенберг тихо вышел из комнаты, оставив портфель, шляпу и ремень. Здесь не было ничего необычного, поскольку все присутствовавшие привыкли, что офицеры выходят для связи со своими подразделениями. Полковник зажег сигарету, прошел по коридору и вышел из здания, где шло совещание. Один из охранников заметил, как он шел без своего черного портфеля и курил. В ожидании взрыва Штауффенберг повернул к кабинету Фельгибеля. Хафтен ожидал возле одной из штабных машин, готовый быстро увезти своего командира. Через несколько минут Кейтель вышел, чтобы вызвать Штауффенберга, который должен был выступать следующим, не нашел его и вернулся на совещание. Полковник Брандт, желая повнимательнее рассмотреть карту, наклонился над столом и нечаянно отпихнул портфель Штауффенберга от фюрера.

Хойзингер продолжал говорить. «Русские, – сказал он, – значительно продвинулись к северо-западу от Дона. Их передовые отряды уже юго-западнее Динабурга[596]…» Гитлер, слушая, наклонился к карте, чтобы лучше ее рассмотреть. «Если группа армий в районе озера Пейпус[597] немедленно не отступит, произойдет катастрофа…»[598].

Портфель Штауффенберга оглушительно взорвался. Участников совещания откинуло к стенам, их зрение затуманилось. Вспыхнуло желто-зеленое пламя. Штауффенберг, наблюдавший за взрывом из кабинета Фельгибеля, увидел, что здание горит, «словно в него попал снаряд». Он был уверен, что Гитлер и остальные погибли или близки к этому. Затем он кивнул Фельгибелю и сел в свой штабной автомобиль. Операция наконец-то началась.

Полковник приказал водителю ехать на аэродром. У ворот комплекса путь им преградили нервные вооруженные охранники. Тревога еще не поднялась, но они уже заметили взрыв и заблокировали въезд и выезд. Штауффенберг своим знаменитым властным тоном приказал им немедленно открыть ворота, и солдаты повиновались. «Вперед! – приказал полковник водителю. – Покажите нам свое мастерство! Важна каждая минута!» По пути Хафтен выбросил из окна портфель со второй бомбой[599] – от улик требовалось избавиться как можно быстрее.

Второй контрольно-пропускной пункт оказался более сложной проблемой. Теперь по всему комплексу уже звучали сигналы тревоги, и охранники отказались пропускать офицеров. На этот раз у них имелись четкие приказы, и властный голос Штауффенберга не произвел на них впечатления. Сохраняя самообладание – которого ему не хватило в раздевалке перед покушением, – полковник выбрался из машины, подошел к телефону на КПП и позвонил коменданту. Трубку взял адъютант коменданта, с которым они завтракали утром. Штауффенберг пожаловался, что его вызвали по срочному делу в Берлин, но его задерживает охрана. Адъютант, выйдя за рамки своих полномочий, приказал пропустить полковника. Через несколько минут они с Хафтеном добрались до аэропорта. «Большое спасибо, и пожелайте нам удачи», – сказал Штауффенберг водителю перед вылетом в Берлин[600].

Внутри «Третьего кольца», в домике для совещаний, царил хаос. Стенографисту оторвало ноги, он истекал кровью под столом. Кортена, Шмундта и Брандта серьезно ранило, многие получили ушибы, ожоги и другие легкие травмы. На голову генерала Йодля рухнула люстра. «Где фюрер? Где фюрер?» – раздался панический голос Кейтеля, который чудом остался невредим[601].

Гитлер пребывал в шоке. Ему на спину упала тяжелая балка, брюки порвало, правую руку ранило и на время парализовало, правое ухо навсегда оглохло. Но он снова выжил. Дрожа от волнения, он возносил хвалу «Провидению» за спасение жизни. «Я всегда знал, – бормотал он во время осмотра врачей, – что меня окружают предатели. Настало время раз и навсегда выкорчевать этот заговор»[602].

Генерал Фельгибель, агент заговорщиков в ставке, наблюдал за этой неразберихой из своего кабинета. Через несколько минут он с ужасом увидел, что Гитлер жив и ходит. Тем не менее он решил продолжить выполнение плана, понимая, что все мосты уже сожжены и пути назад нет. Он вошел в свой кабинет и позвонил двум подчиненным ему начальникам штабов – генералу Тиле и полковнику Хану. Первый командовал службой связи в Берлине, второй отвечал за коммутатор «Анна», центр связи в Восточной Пруссии. Оба были участниками заговора. Тиле принял звонок, сидя с Ольбрихтом на Бендлерштрассе в Берлине. Из-за плохой связи голос Фельгибеля звучал неразборчиво. Вероятно, он пытался сообщить, что бомба взорвалась, но покушение не удалось. Сразу же после этого он позвонил полковнику Хану. «Произошло нечто ужасное, – сказал он. – Фюрер жив. Блокируйте все»[603]. Фельгибель повесил трубку, на два часа заблокировал бо́льшую часть связи между «Волчьим логовом» и внешним миром и дал своим друзьям в Берлине время действовать.

Тиле сообщил Ольбрихту о неясной ситуации. Новости Фельгибеля ошарашили обоих офицеров. За долгие месяцы заговорщики приготовились только к двум сценариям – либо бомба не взорвется (как бывало уже не раз), либо Гитлер погибнет. Что взрывное устройство может сработать, а Гитлер останется жив, не приходило им в голову. Поэтому Ольбрихт, извлекший урок из провала 15 июля, не стал активировать «Валькирию». Начать переворот в новой непонятной ситуации, к которой он был не готов, ему оказалось сложно. На этот раз в случае накладки прикрыть тыл уже не получилось бы.

В штаб-квартире Гитлера по-прежнему царило смятение, поскольку никто еще не знал, кто устроил покушение. Члены окружения выдвинули несколько версий, но основное подозрение пало на рабочих, трудившихся по соседству на стройке. Провал, появившийся в полу домика, навел кого-то на мысль, что бомба была спрятана под половицами. Затем охранник, который видел, как Штауффенберг ушел без портфеля, доложил об этом Мартину Борману, начальнику партийной канцелярии. Сложить два и два и установить личность террориста было нетрудно. Кейтель позвонил в Берлин и приказал немедленно арестовать Штауффенберга. Фюрер назначил Гиммлера командующим армией резерва и направил его в Берлин для принятия контрмер против возможного мятежа[604].

Через два с половиной часа, как и планировалось, появился Муссолини, и Гитлер повел его осматривать разрушенное здание для совещаний. Пауль Шмидт, личный переводчик Гитлера, свидетельствовал:

Муссолини пришел в ужас: он не мог понять, как такое могло случиться в ставке; на лице его отражалось чрезвычайное беспокойство… и лишь спустя некоторое время настолько овладел собой, что смог поздравить Гитлера со спасением. Реакция Гитлера была совершенно иной: «Я стоял здесь у стола, бомба взорвалась прямо у меня под ногами. Мои сотрудники, находившиеся в углу комнаты, были серьезно ранены; офицера, оказавшегося прямо передо мной, буквально выбросило через окно и сильно ранило. Посмотрите на мою униформу! Посмотрите на мои ожоги! Когда я размышляю обо всем этом, то должен сказать: мне ясно, что со мной ничего не случится; несомненно, мне суждено продолжить путь и выполнить мою задачу»[605].

Во время обеда руководители страны продолжали заниматься внутренними разборками. Дёниц, гроссадмирал флота, возмущался «предательством армии» и критиковал Геринга за «неудачи люфтваффе». Геринг, не обращая на него внимания, набросился на своего вечного соперника министра иностранных дел Риббентропа: обвинил его в «крахе немецкой внешней политики», назвал «грязным продавцом шампанского»[606] и едва не ударил своим маршальским жезлом. Риббентроп громко защищался, а Гитлер сосал успокоительное, уставившись на стол. Когда кто-то упомянул так называемый путч Рёма, слухи о котором запустили «ночь длинных ножей» в 1934 г., фюрер гневно нарушил молчание. «С Рёмом и его товарищами-предателями обошлись мягко!» – выкрикнул он, намекая на то, что с нынешними заговорщиками следует поступить еще более жестоко. Когда ему сообщили о восстании в Берлине и, возможно, в некоторых провинциальных городах, он пришел в еще большую ярость: «Я выкорчую и уничтожу их! Я брошу их жен и детей в концентрационный лагерь! Пощады не будет»[607].

Заговорщики все еще ждали приказа запустить «Валькирию». До 16:00 они продолжали съезжаться в главный хаб – комплекс Военного министерства на Бендлерштрассе в Берлине. В числе присутствующих уже были ветеран кружка Крейзау Петер Йорк фон Вартенбург и пастор Ойген Герстенмайер (имевший при себе пистолет и Библию), граф Шверин фон Шваненфельд, брат Штауффенберга Бертольд и его адъютант капитан Фридрих Клаузинг. Во втором хабе Сопротивления, штаб-квартире берлинской полиции, распоряжений ждал начальник полиции Берлина Хелльдорф вместе со своим другом и доверенным лицом Хансом Берндом Гизевиусом. В полдень, незадолго до покушения, агент Ольбрихта позвонил Хелльдорфу и сообщил, что переворот вот-вот начнется и нужно быть готовым: Хелльдорф должен был арестовать нацистских лидеров в Берлине, когда поступит приказ с Бендлерштрассе. В ответ Хелльдорф потребовал расставить солдат вокруг правительственных зданий, на что получил положительный ответ. Через несколько секунд после этого он ворвался в комнату, где ждал Гизевиус. «Начинается! – объявил он. – Я получил известие от Ольбрихта… Через полчаса с Бендлерштрассе должно прийти важное сообщение». В третьем хабе, городской комендатуре Берлина, ждал генерал-лейтенант Хазе[608]. В 16:30 он назначил своим начальником штаба еще одного заговорщика, майора Хайесена.

Слухи о взрыве в «Волчьем логове» быстро достигли и заговорщиков в Париже. В Цоссене, где располагалось командование вермахта, новость узнал еще один участник заговора, генерал Эдуард Вагнер, и сообщил своему контакту в Париже, полковнику Эберхарду Финку, что время вышло и западные заговорщики должны быть в состоянии повышенной готовности[609]. Уведомили также Людвига Бека и Эрвина фон Вицлебена, предполагаемых главу государства и главнокомандующего, однако они не спешили взять под контроль Бендлерштрассе – хотя заговорщикам как раз очень требовалась авторитетная фигура, которая всех подстегнула бы.

В 15:45 Штауффенберг приземлился в Рангсдорфе (Берлин), и Хафтен уведомил Бендлерштрассе о его прибытии. Через несколько минут он позвонил Ольбрихту и был ошеломлен, когда тот спросил, что случилось с Гитлером. Штауффенберг однозначно заявил, что фюрер мертв, и пришел в ярость от того, что план «Валькирия» еще не запущен. «Приказы нужно отправить немедленно!» – сказал он и вместе с Хафтеном помчался по пустым улицам на Бендлерштрассе. Штауффенберг надеялся увидеть танки и грузовики с войсками, но те к 16:00 еще находились в своих лагерях[610].

После разговора со Штауффенбергом комплекс на Бендлерштрассе ожил. Ольбрихт поверил полковнику и выразил готовность действовать без промедления. Приехал генерал Гёпнер, чтобы взять на себя руководство армией резерва в случае отказа Фромма от сотрудничества. При этом он надел генеральскую униформу, нарушив запрет Гитлера. Заговорщики также позвонили Вицлебену в Цоссен и сообщили, что его присутствие необходимо в Берлине. Тем временем Ольбрихт вошел в кабинет Фромма, чтобы убедить его сотрудничать. Для осмотрительного командующего армией резерва наступил момент истины.

Фромм в это время принимал другого офицера, но Ольбрихт настаивал, что дело неотложное. По сообщению Фельгибеля из Восточной Пруссии, Гитлер погиб в результате взрыва, и поэтому нужно немедленно инициировать «Валькирию» для борьбы с надвигающимися беспорядками. Фромм, однако, потребовал доказательств, прежде чем утверждать «Валькирию». Ольбрихт, воодушевленный телефонным звонком Штауффенберга с аэродрома, посоветовал командующему проверить слухи. Фромм снял трубку и попросил срочно соединить его с Кейтелем в Восточной Пруссии.

Кейтель ответил почти сразу. На вопрос Фромма он заявил, что слухи о смерти Гитлера – ерунда. «Покушение было, – сказал он, – но, к счастью, оно провалилось. Фюрер жив и получил лишь легкие ранения. Кстати, где сейчас находится ваш начальник штаба, полковник фон Штауффенберг?» Генерал ответил: «Штауффенберг до сих пор не явился на службу». Для Фромма вопрос был закрыт[611]. Последний вопрос Кейтеля свидетельствовал о том, что руководители страны все еще не знали, где происходит переворот (а может, и о том, что он вообще имеет место).

Уверенность Кейтеля смутила Ольбрихта, однако переворот уже шел. Полковник Альбрехт Мерц фон Квирнхайм, начальник штаба Ольбрихта и доверенное лицо Штауффенберга, уже разослал приказы «Валькирии» командирам военных округов (Wehrkreise). В Берлинском военном округе майор Эрцен в обход своего командира, генерала Иоахима фон Корцфляйша, отправил приказ в части через надежного курьера. Как уже отмечалось в главе 17, Эрцен был одной из пяти ключевых фигур в Берлине, известных своей безоговорочной преданностью Беку и Штауффенбергу. Выполняя запрос Мерца, генерал-лейтенант Хазе приказал караульному батальону «Великая Германия» спешно мобилизоваться в центре города[612]. Командир батальона майор Отто-Эрнст Ремер должен был как можно скорее явиться к Хазе за подробными распоряжениями. Тем временем на Бендлерштрассе вызвали главу берлинской полиции Хелльдорфа и командира военного округа Корцфляйша. Первого – для инструктажа, второго же – убежденного нациста – предполагалось нейтрализовать.

Ольбрихт едва успел выйти из кабинета Фромма, когда на Бендлерштрассе появились Бек и Штауффенберг. Бывший начальник Генерального штаба надел темный гражданский костюм, чтобы подчеркнуть, что он намерен возглавить гражданское правительство, а не военную диктатуру. Тяжело дыша, мокрый от пота Штауффенберг взбежал по лестнице. Он быстро выложил Беку и остальным то, что видел в «Волчьем логове»: пламя, мощный взрыв, врачи, спешащие на помощь раненым. Ему сообщили, что, по словам Кейтеля, Гитлер жив. «Фельдмаршал Кейтель врет, как обычно, – ответил полковник. – Гитлер мертв. Я видел, как его выносили»[613].

Здесь заговорщики стали жертвами ловушки мышления: они просто не могли вообразить сценарий, при котором бомба взорвалась, но Гитлер выжил. Во второй половине дня 20 июля заговорщики (в частности, Штауффенберг) не вводили офицеров-соратников в заблуждение сознательно; они действительно верили, что Гитлер погиб[614].

Бек, однако, сомневался. Его осторожные высказывания после прибытия на Бендлерштрассе свидетельствуют о том, что он гораздо раньше остальных понял, что произошло нечто ужасное и фюрер остался жив. Тем не менее он был полон решимости продолжать переворот, прекрасно понимая, что это, возможно, последний шанс свергнуть режим. Даже если Гитлер выступит по радио, Бек прорвется в эфир до него. По его словам, это будет «испытанием на прочность»[615].

Следующим шагом Штауффенберг должен был перекинуть восстание на Париж, где заговорщики располагали плотной сетью офицеров-единомышленников. Исходя из структуры этой сети, сначала он позвонил своему кузену Цезарю фон Хофакеру, посреднику, связывавшему Берлин с Западным фронтом. Штауффенберг сообщил, что в столице начали действовать и что успех на западе – ключ ко всей операции[616]. Только там, а не в Берлине Штауффенберг имел шанс получить в свои руки значительные силы, возглавляемые верными офицерами.

Двумя с лишним часами ранее, в 14:00, в кабинете полковника Эберхарда Финка, квартирмейстера группы армий «Запад» и верного союзника заговорщиков, зазвонил телефон. Полковник, бывший сотоварищ Штауффенберга по военной академии, давно ненавидел нацистский режим. Он поднял трубку. «Hier ischt Finckh» («Это Финк»), – сказал он с сильным швабским акцентом. На другой стороне молчали. Прошла секунда, две, три, затем Финк услышал кодовую фразу «Übung abgelaufen» («Упражнение закончено»). Разговор завершился.

Финк не терял ни минуты. Он быстро вышел из кабинета, сел в машину и приказал водителю отвезти его в штаб фельдмаршала Клюге на бульваре Сен-Жермен. Клюге не оказалось, и Финка встретил его близкий коллега генерал Блюментритт, прагматичный офицер, не связанный с заговорщиками. Как и большинство немецких военачальников, он понимал, что близится поражение Германии на Западном фронте, однако предсказать его реакцию на новую ситуацию было сложно. Финк попытал счастья и изложил заготовленную легенду. «Генерал, – сказал он официальным тоном, – гестапо пытается устроить переворот в Берлине. На фюрера совершено покушение, он мертв. Вицлебен, Бек и Гёрделер сформировали чрезвычайный кабинет»[617]. После минутного молчания Блюментритт отреагировал положительно. «Следует приветствовать, – сказал он, – что у руля находятся упомянутые вами люди. Они, вероятно, быстро начнут предварительные мирные переговоры»[618]. Блюментритт позвонил генерал-лейтенанту Хансу Шпайделю, начальнику штаба Роммеля и участнику Сопротивления, и все трое решили работать на новое правительство.

Примерно в 16:30 Хофакер ответил на звонок Штауффенберга из Берлина и быстро сообщил о нем молодым заговорщикам, которые ждали в отеле «Мажестик», штаб-квартире немецкой армии в Париже. Они все еще находились в приподнятом настроении. Один из них, Вальтер Баргацки, позже вспоминал:

Я сидел в своем кабинете в «Мажестике». В 4 часа дня по немецкому радио шел концерт. В любой момент радиостанцию могли захватить восставшие. С каждой нотой все ближе становился взрыв, который должен был прервать практически тюремную тишину одиннадцати долгих лет. В комнату вошел мой друг Г., измученный ожиданием; он выглядел почти удрученно. Я схватил его за руку. «Всегда думай об этом моменте, – сказал я ему. – Он самый важный во всей войне». Сам Г. не знал, что происходит, но я догадывался, что до него дошло, и был благодарен ему за молчание… Теперь Штауффенберг, вернувшийся в Берлин… говорил с Хофакером по армейскому радио. «Гитлер мертв», – сказал он ему[619].

Вскоре после этого Хофакер поспешил на встречу с генералом Штюльпнагелем, военным командующим во Франции, и сообщил ему о перевороте в Берлине. Штюльпнагель пришел в восторг, услышав, что Гитлер мертв, а операция в столице идет полным ходом. Хофакер передал, что в этот самый момент вооруженные войска окружают правительственный квартал на Вильгельмштрассе. Штюльпнагель немедленно вызвал своего начальника штаба полковника Линстова, а также коменданта Парижа Бойнебурга-Ленгсфельда и его начальника штаба. Всех троих он принял стоя за своим столом. В его распоряжениях не было никакой двусмысленности: «СС и СД устраивают переворот против Гитлера. Вы должны немедленно арестовать членов СС, СД, полковника Кнохена, командира полиции безопасности во Франции, а также всех остальных людей, чьи имена вам хорошо известны. В случае сопротивления открывайте огонь. Все ясно?»[620] Офицеры отдали честь, щелкнули каблуками и вышли из помещения.

В штаб-квартире заговорщиков в Берлине кипела бурная деятельность. Позвонив в Париж, Штауффенберг в последний раз попытался склонить на свою сторону собственного командира Фридриха Фромма. Вместе с Ольбрихтом они вошли в кабинет к генералу, и Ольбрихт доложил о запуске «Валькирии». Командующий армией резерва пришел в ярость.

– Кто отдал приказ о «Валькирии»? – сорвался он. – Вы оба знаете, что право на это имею только я!

– Мой начальник штаба, полковник Мерц фон Квирнхайм, – ответил Ольбрихт.

Фромм немедленно вызвал Мерца и сообщил ему, что он арестован.

– Никто не покинет этот кабинет, – сказал он.

Теперь уже не сдержался Штауффенберг.

– Господин генерал, – сказал он, – вы ошибаетесь. Гитлер мертв. Я сам заложил бомбу. Я только что вернулся из ставки и видел собственными глазами, что в домике для совещаний никого не осталось в живых.

– Это революция! – кричал Фромм. – Это измена… которая карается смертью. Вы все предстанете перед расстрельной командой.

Затем он рявкнул на Штауффенберга:

– Покушение провалилось. Вы должны немедленно застрелиться.

– Вы не можете нас арестовать, – ответил Ольбрихт. – Вы не понимаете реального расклада. Это мы арестовываем вас.

Фромм с красным лицом замахнулся на Штауффенберга. В этот момент дверь распахнулась, и вошли Хафтен и Клейст с пистолетами наизготовку. Все трое направили оружие на Фромма.

– У вашей двери вооруженные офицеры, – резко сказал ему Штауффенберг. – Если вы вынудите нас, мы прибегнем к оружию. Лейтенант фон Хафтен, перережьте телефонные провода.

Через пять минут в комнату вошел генерал Гёпнер в военной форме. Извинившись перед своим старым другом Фроммом за неудобства, он спросил его, готов ли он все же сотрудничать. Командующий армией резерва печально покачал головой.

– Я думаю, что фюрер жив и вы все совершаете ошибку. Мне очень жаль, – сказал он, – но я не могу поступить иначе. Я не могу подписать приказы «Валькирии»[621].

Фромм предпочел сесть под арест, но не сотрудничать с заговорщиками.

А что, собственно, происходило с приказами «Валькирии»? Двумя часами ранее Мерц отправил их майору Эрцену в штаб Берлинского военного округа. Теперь он передал их капитану Клаузингу, еще одному доверенному лицу Штауффенберга, и приказал лично отправиться к коммутатору и разослать приказы по всем штабам рейха. Добравшись до диспетчерской, Клаузинг велел связистам срочно передать приказы по телетайпу. Главный техник спросил, следует ли считать их совершенно секретными, и Клаузинг инстинктивно ответил утвердительно[622]. Эта ошибка дорого обойдется заговорщикам. Процедура передачи секретных распоряжений отличалась громоздкостью, и решение Клаузинга задержало поступление приказов в некоторые подразделения на два-три часа, что внесло значительные нарушения в ход операции.

Первое сообщение открывалось зловещей фразой: «Фюрер Адольф Гитлер мертв». Далее констатировалось: «Бессовестная клика партийных лидеров попыталась захватить власть в своих корыстных целях. Поэтому армия берет на себя управление рейхом». Этот приказ предписывал занять все учреждения Национал-социалистической партии, разоружить СД, СС и ваффен-СС, а также взять под контроль все средства связи. Приказ был подписан Вицлебеном как главнокомандующим вермахта. Вслед за этим в 18:00 появилось еще одно, более радикальное сообщение. Офицеры всего рейха с изумлением читали текст, выползавший из телетайпов:

Немедленно снять со своих должностей и поместить в одиночные камеры строгого режима следующих лиц:

Всех гауляйтеров, рейхсштатгальтеров, министров, обер-президентов, руководителей полиции, высших чинов СС и полиции [HSSPF], руководителей гестапо и СД, глав пропагандистских бюро, крайсляйтеров[623]. Исключения только по моему специальному приказу.

КОНЦЕНТРАЦИОННЫЕ ЛАГЕРЯ:

Немедленно занять концентрационные лагеря, арестовать комендантов лагерей, разоружить охрану и заключить ее в бараки. Проинструктировать политических заключенных, что до освобождения они должны воздерживаться от демонстраций и самостоятельных действий.

ВАФФЕН-СС:

Если подчинение командиров формирований ваффен-СС или старших офицеров ваффен-СС вызывает сомнения или они представляются непригодными, взять их под охрану и заменить армейскими офицерами. Безжалостно разоружить те формирования ваффен-СС, беспрекословное подчинение которых вызывает сомнения. Во избежание лишнего кровопролития следует предпринимать решительные действия, имея превосходящие силы.

ПОЛИЦИЯ:

Занять штаб-квартиры гестапо и СД. В остальном по мере возможности использовать обычную полицию, чтобы облегчить положение вермахта. Глава немецкой полиции будет отдавать приказы по полицейским каналам…

Для решения всех политических вопросов я прикрепляю политического представителя к каждому командиру военного округа. До дальнейших распоряжений он отвечает за управление. Он консультирует командующего военным округом по всем политическим вопросам.

Штаб главнокомандующего армией резерва является исполнительным органом по всем вопросам, связанным с осуществлением исполнительной власти. Он направляет офицера связи к командирам военных округов для обмена информацией и мнениями.

При осуществлении исполнительной власти не допускается никакого произвола или актов мести. Люди должны увидеть отличие от произвола предыдущих правителей[624].

«Произвол предыдущих правителей»? Штауффенберг, подписавший этот приказ от имени Фромма, несомненно, осознавал безрассудство последней фразы: она выдавала революционную логику приказа, тем самым лишая заговорщиков легального прикрытия. Вскоре после этого были разосланы дополнительные приказы, требовавшие конфисковать документы нацистской партии и учредить военные трибуналы. Здесь легальное прикрытие совсем отбросили, однако эти приказы дошли до командиров военных округов сравнительно поздно, только в 20:00 или 21:00.

В 16:30, после ареста Фромма, заговорщики по-прежнему контролировали только свое здание. Полковник Мерц и генерал Гёпнер провели совещание с начальниками отделов. Мерц сообщил, что фюрер убит, а армия подавляет предательский мятеж, устроенный партией. Гёпнер заявил, что Бек и Вицлебен взяли на себя руководство рейхом и армией соответственно. Сам Гёпнер назначен главнокомандующим армией резерва. Все должны понимать важность момента и выполнять свои обязанности[625]. Штауффенберг послал одного из своих людей организовать охрану Бендлерштрассе. Вскоре после этого на территорию комплекса прибыло подразделение караульного батальона «Великая Германия», взявшее под охрану все входы. Запрещалось входить или выходить без документа, подписанного Штауффенбергом, или без личного разрешения одного из командиров[626]. Таким образом, вскоре после 17:00 Штауффенберг взял здание под свой контроль. Вместе с Беком, Ольбрихтом и Гёпнером он начал обзвон командующих округами с целью обеспечить их полное сотрудничество.

Примерно в 16:15, вскоре после появления Бека на Бендлерштрассе, к заговорщикам прибыли и другие видные гости. По просьбе Ольбрихта приехали граф Хелльдорф и Гизевиус. Их лимузин остановился у ворот Бендлерштрассе, и вскоре они уже были на встрече с Беком, Штауффенбергом и Ольбрихтом. Последний дал Хелльдорфу задание арестовать нацистских лидеров после того, как караульный батальон займет правительственный квартал. Как всегда осторожный Бек сообщил Хелльдорфу, что Гитлер мог выжить после взрыва. Хелльдорф невозмутимо заявил о своей безоговорочной верности. Вскоре он покинул здание и присоединился к своим войскам. Теперь все было решено: продажный член СА и горячий сторонник нацистской партии с первых дней ее существования, он окончательно связал свою судьбу с заговорщиками[627].

В начале шестого заговорщикам пришлось столкнуться со скоропалительной попыткой контрпереворота. Прибывший в сопровождении нескольких солдат офицер СС по фамилии Пфиффратер («вылитый мясник», как выразился Гизевиус) от имени Главного управления имперской безопасности собирался допросить Штауффенберга о его необычном поведении в «Волчьем логове» в тот день. Естественно, полковник приказал немедленно арестовать его. Остальных членов отряда Пфиффратера взяла охрана у ворот. Аналогичным образом арестовали генерала-нациста Корцфляйша, который также осмелился явиться в логово заговорщиков. К ярости Бека, тот снова и снова повторял клятву верности фюреру[628].

Главная проблема теперь была в Берлине. Заговорщикам требовались войска и желательно танки, чтобы занять радиостанции, захватить правительственный квартал и, что особенно важно, арестовать и нейтрализовать министра пропаганды Йозефа Геббельса, ключевого нацистского лидера, находившегося в столице. Соответствующие приказы генерал-лейтенант Хазе направил в караульный батальон «Великая Германия», бронетанковую школу в Крампнице и пехотную школу в Дёберице. Аналогичные распоряжения послали и на Восточный фронт, где с группой солдат ждал Филипп фон Бёзелагер, бывший адъютант Клюге. В расчете укрепить позиции заговорщиков в Берлине он приказал своим людям двигаться на запад, к аэропорту[629].

Офицеры пехотного училища в Дёберице были огорошены необычными приказами. Они сформировали своего рода «военный совет», но не смогли прийти к решению, к тому же ничего не подозревавший командир генерал-лейтенант Отто Хитцфельд уехал на похороны. Представителем заговорщиков на базе был полковник Вольфганг Мюллер из армии резерва, но он вернулся из командировки относительно поздно, около 20:30, и все равно не смог убедить всех офицеров действовать[630]. И все же некоторые младшие командиры решили выступить, так что несколько небольших подразделений отправились брать под контроль радиостанцию и другие объекты связи в Большом Берлине. Возглавлявший отряд майор Якоб был готов выполнять приказы, поступающие с Бендлерштрассе, хотя никогда не состоял в заговоре. Вместе со своими людьми он вошел в помещение радиостанции с пистолетами наизготовку, объявил, что охранники из СС должны подчиниться, и приказал персоналу прекратить вещание.

Проблема заключалась в том, что Якоб, отмеченный наградами преподаватель тактики, не разбирался в процедурах связи. Он не знал, что трансляции ведут не из студии, а из соседнего бункера, замаскированного под бомбоубежище. Поэтому его удалось легко одурачить, и передачи не прекратились[631]. Другие радиостанции, занятые лишь на короткое время, также не были использованы для осуществления переворота. Занявшие их офицеры не состояли в заговоре. Большинство из них растерялись и прекратили сотрудничать, узнав, что Гитлер жив. Если бы на каждую станцию было отправлено по компетентному участнику заговора, дела могли бы пойти по-иному.

Полковник Мюллер, единственный заговорщик в Дёберице, вернувшись в свой кабинет в 20:30, сработал неэффективно. Он пытался сделать все возможное, чтобы подтолкнуть офицеров к действию, и они в итоге решили обратиться к начальнику училища генералу Хитцфельду. Тот сначала требовал письменное распоряжение, но дал себя уговорить и приказал «беспощадно атаковать эсэсовцев»[632]. Мюллер отреагировал неуклюже. Вместо того чтобы воспользоваться приказом Хитцфельда и немедленно направить подразделения, он поехал на Бендлерштрассе, чтобы получить письменное распоряжение от Ольбрихта. Строго говоря, с военной точки зрения это было логично: Мюллер состоял в армии резерва и не принадлежал к командному составу училища, поэтому ему требовалось специальное распоряжение. Но, действуя как офицер, а не как революционер, он сделал Дёбериц бесполезным на весь оставшийся день. И здесь тоже личное присутствие высокопоставленного авторитетного заговорщика, предпочтительно генерала, могло бы привести к совершенно иному результату.

Одна из многих неразгаданных загадок переворота – тот факт, что даже в этот критический час Штауффенберг и Бек не направили доверенных людей в ключевые точки Большого Берлина, включая пехотное училище и радиостанции. В подходящих людях недостатка не было. Фриц фон дер Шуленбург и некоторые другие заговорщики ничего не делали. Руководители в основном звонили по телефону, почти не интересуясь тем, что происходит вокруг. Штауффенберг, например, оставался уверенным в том, что в Берлине его приказы выполняются, а настоящая драма разворачивается в провинции, что было грубой ошибкой.

Гизевиус, впрочем, нервничал. Он требовал, чтобы Штауффенберг добавил восстанию радикальности, казнив высокопоставленных нацистов, и начал с офицера СС Пфиффратера. Штауффенберг резко ответил, что «его очередь придет», но не дал Гизевиусу возглавить отряд офицеров для арестов. Тем не менее Штауффенберг пообещал сформировать такой отряд под руководством полковника Фрица Егера, ветерана заговора 1943 г. Егер отдал честь, выделил часть войск из батальона «Великая Германия» и попытался получить людей у Хазе. Но тот отправил бо́льшую часть имеющихся у него войск на другие задания, так что Егер был вынужден ждать подкрепления[633]. Часы показывали 17:30, время поджимало.

По иронии судьбы Егеру не требовалось столько людей, поскольку стратегические объекты практически не имели защиты. В Берлине, например, проходила почти не охраняемая конференция, где присутствовали многие рейхсминистры. В штаб-квартирах СС и гестапо тоже царила неразбериха, и их легко можно было захватить.

Тяжелая для заговорщиков ситуация сложилась и в других военных округах. Большинство командиров на местах отказались признать полномочия заговорщиков и предпочли поверить Геббельсу, который в 18:00 сообщил, что Гитлер выжил. Многие подчинились контрприказам, переданным Кейтелем по телетайпу[634]. Некоторые заговорщики в Восточной Пруссии пробовали убедить своих командиров действовать и, возможно, даже захватить ставку фюрера, но их попытки были по большей части импровизированными и нескоординированными. У мятежников не было времени обновить старые планы Трескова и Штауффенберга по захвату «Волчьего логова», и они оказались глубоко погребены. Никто даже не потрудился их раскопать, они оставались в безвестности до тех пор, пока советские военные не обнаружили их после войны.

Только в трех городах – Праге, Вене и Париже – заговорщикам удалось добиться временного успеха. В столице Чехословакии командир местного округа арестовал заместителя губернатора, а в Вене офицеры, симпатизировавшие заговорщикам, заключили в тюрьму местного руководителя СС. Один из заместителей генерала Эзебека, исполнявшего обязанности командующего, поговорил со Штауффенбергом по телефону и получил согласие своего начальника следовать распоряжениям с Бендлерштрассе[635]. В Париже главной фигурой стал военный командующий во Франции генерал Карл-Генрих фон Штюльпнагель – единственный участник заговора, выполнивший все, что было предусмотрено планом. Не став повторять ошибки, допущенные в Берлине, Штюльпнагель лично приказал своим офицерам арестовать всех представителей СС в Париже. В каждом отряде имелся офицер-антинацист, который подчинялся непосредственно Штюльпнагелю.

В сумерках отряды вышли на улицу, и начались аресты. Генерал-майор Бремер, заместитель коменданта Большого Парижа, возглавил захват штаб-квартиры гестапо на бульваре Ланн. Солдаты ворвались в здание с оружием в руках и нейтрализовали охрану. Сам Бремер арестовал генерал-лейтенанта Карла Оберга, командующего войсками СС во Франции. Напуганный Оберг не стал сопротивляться. Бремер запер его в собственном кабинете, сказав, что тот арестован до дальнейших распоряжений[636]. Тем временем Бойнебург-Ленгсфельд находился на углу авеню Фош и бульвара Ланн и контролировал операцию.

Солдаты из полка охраны взяли под контроль штаб-квартиру СД на авеню Фош. Бойнебург-Ленгсфельд лично поговорил с ними, и, по некоторым свидетельствам (которые, возможно, следует воспринимать с долей скепсиса), они восприняли это задание с энтузиазмом. Командира СД во Франции полковника Хельмута Кнохена вызвали из ночного клуба и тоже арестовали. Офицеров удерживали в гостинице, а солдат погрузили в грузовики и поместили в тюрьму вермахта, специально для этой цели освобожденную от заключенных. Операция не обошлась без ошибок и просчетов. Некоторым солдатам СС удалось сбежать, и они сообщили о восстании в дивизию СС «Гитлерюгенд». Кроме того, отряды пропустили один эсэсовский объект связи, вследствие чего Главное управление имперской безопасности также узнало о перевороте. И все же центральные власти реагировали очень медленно. До полуночи под замком оказались двенадцать сотен сторонников Гитлера во Франции. По распоряжению Штюльпнагеля были организованы военные трибуналы, а во дворе Военной школы для удобства расстрельных команд навалили мешки с песком. «Виновных» – вероятно, Оберга, Кнохена и им подобных – предполагалось расстрелять как можно быстрее. Юристы из канцелярии Бойнебурга-Ленгсфельда уже даже начали собирать материалы на командиров СС, инкриминируя им депортацию евреев, сожжение синагог и разграбление оставленного имущества[637].

После войны один из сотрудников Штюльпнагеля рассказывал о секретных переговорах, которые велись летом 1944 г. между канцелярией военного командующего и организацией «Свободная Франция» с целью достичь взаимопонимания с французским Сопротивлением и, возможно, даже установить посредничество между союзниками и новым режимом в Берлине. Это подтверждал в мемуарах и генерал Анри Наварр, высокопоставленный офицер французской разведки. По словам Наварра, он несколько раз встречался с одним немецким генералом, «высоконравственным человеком, ярым немецким патриотом, но противником Гитлера». Этот генерал спросил, может ли Наварр дать гарантии, что союзники позволят немцам спокойно вывести войска из Франции и сконцентрировать усилия на сдерживании русского наступления на востоке. Наварр передал запрос генералу Мари Жозефу Пьеру Кёнигу, главнокомандующему войсками «Свободной Франции» в Нормандии и старшему военному советнику де Голля. Кёниг резко отказал, не объясняя причин. Впрочем, предсказать такую реакцию было несложно, если учесть глубокое недоверие французов и американцев к немецкому Сопротивлению и ненависть де Голля к «прусскому милитаризму». Остается фактом, что французское Сопротивление никак не отреагировало на аресты эсэсовцев в Париже[638]. Сама операция прошла гладко и бескровно, а после ее завершения большинство солдат разошлись по казармам.

Некоторое время казалось, что заговорщики добились определенного прогресса и в Берлине. Майор Ремер, командир караульного батальона, энергично выполнял свои обязанности. До 17:00 правительственный квартал на Вильгельмштрассе был оцеплен. С целью блокировать вход в Главное управление имперской безопасности Ремер запросил и получил подкрепление от майора Хайесена и генерал-лейтенанта Хазе. Примерно в 17:30 путч достиг пика, люди Штауффенберга частично контролировали Берлин. Заговорщики на Бендлерштрассе продолжали попытки привлечь на свою сторону все новые войска. Полковник Мерц отправил срочные приказы в бронетанковую школу в Крампнице и поначалу добился положительного ответа. «Ординарец, бутылку шампанского! Свинья мертва!» – воскликнул полковник Харальд Момм, командующий школой, услышав эту новость. Момм отправил в Берлин одного из своих офицеров, подполковника Глэземера, с бронетанковым подразделением, которое выдвинулось к золотой колонне Победы в центре столицы рейха[639].

Теперь майор Ремер перешел к самой важной задаче – аресту Геббельса. Министр пропаганды спросил, по чьему приказу его задерживают; Ремер ответил, что после смерти фюрера он должен подчиняться своему командиру генерал-лейтенанту Хазе. Геббельс, естественно, настаивал на том, что Гитлер жив. Взяв трубку, министр попросил соединить его со ставкой в Восточной Пруссии и передал трубку Ремеру. Услышав голос Гитлера, молодой майор встал по стойке смирно:

– Майор Ремер, вы узнаете мой голос?

– Да, мой фюрер.

– Майор Ремер, меня пытались убить, но я жив. Я говорю с вами как главнокомандующий вермахта. Вы должны защитить Берлин для меня. Примените всю необходимую силу; расстреливайте всех, кто отказывается выполнять ваши приказы.

– Да, мой фюрер[640].

Гитлер приказал Ремеру подавить восстание и присвоил ему звание полковника.

Командир батальона перешел под командование Геббельса и отправил свои подразделения на снятие осады правительственного квартала. Поскольку Ремер все еще не понимал важности Бендлерштрассе и не знал, где находится центр переворота, он поручил своему человеку это выяснить. Примерно в это же время для организации войск гестапо в Берлин прибыл секретный агент Отто Скорцени, который, впрочем, ничего существенного против путча не предпринял. Затем генерал-лейтенант Хазе отправился в Министерство пропаганды проверить Ремера, но обнаружил там Геббельса. Хазе немедленно арестовали, и в одно мгновение хаб комендатуры Берлина был уничтожен.

Это, пожалуй, самая серьезная ошибка, совершенная заговорщиками во второй половине дня 20 июля 1944 г. Почему с Ремером не отправился ни один из высокопоставленных заговорщиков? В Париже даже молодых офицеров, которым Штюльпнагель доверял, все равно сопровождали его ближайшие соратники. Ремер же был человеком, с трепетом относившимся к непосредственному начальству, а не тем бесстрашным нацистским воином, каким он сам рисовал себя после войны. Более твердый генерал-антинацист едва ли позволил бы Геббельсу позвонить в Восточную Пруссию. Геббельса легко мог бы арестовать Егер или другой лояльный офицер. Более того, если бы телефонная линия была перерезана, он и вовсе не смог бы позвонить фюреру.

Около 19:00 на Бендлерштрассе наконец прибыл фельдмаршал Вицлебен. Отдав честь генералу Беку как своему главнокомандующему, он сказал: «Заступаю на службу». Но когда он увидел Штауффенберга, его настроение резко изменилось. «Ну и бардак здесь творится!» – сердито пробурчал он. Усталый и озлобленный Вицлебен сурово отчитал Штауффенберга за неосторожное поведение. Гизевиус, который никогда не упускал возможности подколоть Штауффенберга, писал, что, когда Вицлебен поливал графа бранью, тот стоял как «промокший пудель». Подробности этого разговора неизвестны, но, похоже, фельдмаршал счел, что все потеряно и смысла продолжать нет. Бек отказался сдаться, и Вицлебен в ярости покинул Бендлерштрассе. Он отправился в Цоссен и сообщил о результатах переговоров Вагнеру, генерал-квартирмейстеру, который уже покинул ряды заговорщиков. «Что ж, – сказал Вагнер, – давайте пойдем по домам». Так они и сделали: Вагнер – чтобы покончить с собой, Вицлебен – ждать гестапо[641].

Генералы со всей Европы, однако, продолжали звонить Гёпнеру и Штауффенбергу и требовать объяснений. Позже Гизевиус так описывал эти звонки: «Все прислушивались к каждому разговору. Рано или поздно должны были прийти важные сообщения из провинций, и немного хороших новостей нам бы не повредило. На нашем конце провода Штауффенберг непрерывно повторял одно и то же: “Кейтель лжет… Не верьте Кейтелю… Гитлер мертв… Да, он точно мертв… Да, здесь действия идут полным ходом”».

Представить себе вопросы, которые задавали полковнику, не сложно. Больший интерес представляет интонационное разнообразие его ответов. Его голос звучал то твердо и властно, то дружелюбно и настойчиво, то умоляюще. «Вы должны держаться твердо… Следите за тем, чтобы ваш руководитель не ослабел… Хайесен, я полагаюсь на вас… Пожалуйста, не разочаруйте меня… Мы должны держаться… Мы должны держаться… Штауффенберг был единственным, кто контролировал ситуацию, единственным, кто знал, чего хочет»[642]. Но каким бы энергичным и харизматичным ни был граф, он уже вышел за пределы своих возможностей. Самое ужасное, что Гитлер остался в живых, и никакая харизма не могла убедить бо́льшую часть офицеров ослушаться его распоряжений.

Не способствовала делу и нерешительность, даже робость Гёпнера. Услышав, что Гитлер жив, генерал, в голосе которого «почти звучали слезы», заявил своим соратникам, что продолжать не имеет смысла. Лишь уговоры Бека заставили его остаться. Но Гёпнер не мог тягаться с Кейтелем и ставкой Гитлера: ему не удавалось убедить командиров военных округов и начальников их штабов, а когда начинался серьезный спор, он обычно сразу прекращал разговор[643].

Только в одном месте ситуация действительно повернулась в пользу Штауффенберга, Бека и их друзей. Сидя в своем штабе во французской коммуне Ла-Рош-Гийон, фельдмаршал Клюге был преисполнен оптимизма и даже энтузиазма. В 18:45 он договорился с Блюментриттом, что первым делом им нужно прекратить ракетные обстрелы Лондона и обсудить условия почетной капитуляции на Западе. Но когда во время обсуждения Клюге сообщили, что Гитлер жив, его решимость тут же ослабла. Затем он позвонил нескольким людям и, к удивлению, пришел к выводу, что Гитлер все же мертв.

Вскоре после этого Бек позвонил Клюге и призвал поддержать новое правительство. Клюге все еще колебался, объясняя, что не может брать на себя и своих офицеров какие-либо обязательства до прояснения политической ситуации. Он пообещал перезвонить, посоветовавшись со своими людьми[644]. Это не выглядело каким-то дурным предзнаменованием, поскольку в число его людей входили участники заговора Хофакер, Шпайдель и Штюльпнагель. Последний как раз и отправился в Ла-Рош-Гийон, чтобы лично повлиять на Клюге.

В очередной попытке выяснить истину Клюге позвонил генерал-майору Гельмуту Штифу, начальнику организационного отдела Генерального штаба сухопутных войск. Этот офицер, ставший противником режима из-за убийства евреев в Польше, входил в ближний круг заговорщиков. И все же он предпочел предать друзей и сказал Клюге правду: Гитлер жив[645]. Еще до этого разговора он рекомендовал офицерам, звонившим ему, выполнять приказы Кейтеля. Как и многие другие, Штиф сознавал, что все потеряно, и хотел спасти только собственную шкуру. Впоследствии ему предстояло узнать, что нацисты не благоволили к тем заговорщикам, которые в последний момент переходили на другую сторону.

Заговор на Западе разваливался. Хофакер, Штюльпнагель и Шпайдель пытались убедить Клюге действовать, несмотря на то что Гитлер жив.

– Фельдмаршал, – сказал Штюльпнагель, – у меня сложилось впечатление, что вы обо всем знали.

– Нет, – ответил Клюге. – Не имел ни малейшего представления.

– Честь армии в ваших руках, – умолял Хофакер. – Не отдавайте ее национал-социалистам. Оказывая сопротивление, мы все еще можем поставить их перед фактом переворота и добиться нашей цели.

Клюге на мгновение замешкался, а затем сказал:

– У меня связаны руки, потому что эта свинья [Гитлер] жива. Я должен выполнять приказы[646].

Константин Фитцгиббон, один из первых исследователей заговора, на основе бесед с теми, кто остался в живых, попытался воссоздать обстановку: «Штюльпнагель знал, что это отговорка; он также понимал, что это значит. Клюге отрекался от них. Он отрекался от Бека и других заговорщиков в Берлине, от Трескова и его друзей в России, от своей страны и будущего. Моральное мужество фельдмаршала подвело его, и он искал убежища в своей солдатской присяге. Штюльпнагель вышел через открытое окно и несколько минут ходил взад-вперед между клумбами роз»[647].

Шпайдель, начальник штаба Роммеля, позже рассказывал, что офицеры молча сидели за ужином при свечах в атмосфере, которая напоминала морг[648]. Отчаявшийся Штюльпнагель, разыгрывая свою последнюю карту, сказал Клюге, что он уже приказал арестовать эсэсовцев; пути назад нет. «Немедленно освободите их! – закричал Клюге. – Вы меня слышите? Если нет, я не могу взять на себя ответственность. Я не могу отвечать за то, что случится». Фельдмаршал снял Штюльпнагеля с должности и посоветовал ему снять униформу и спрятаться где-нибудь в Париже в гражданской одежде. Штюльпнагель отказался пожать Клюге руку, отдал честь и покинул замок[649].

У парижских заговорщиков обстановка пока была не такой мрачной. Начиная с 18:00 офицеры Сопротивления в отеле «Мажестик» начали осознавать, что что-то не ладится, но все равно продолжали выполнять приказы Штюльпнагеля. В тот момент они верили, что войну можно закончить и тем самым спасти Германию. Много лет спустя Вальтер Баргацки вспоминал:

Мы поднялись по лестнице в номер 405, уже связанный с историей Сопротивления. Здесь, в этом номере… всего неделю назад мы составили будущий меморандум Роммеля о капитуляции, предназначенный для Монтгомери. Мы выставили кресла на открытый балкон под вечернее солнце. По радио непрерывно передавали оперы Вагнера. Я не выношу Вагнера, а вот Тойхерт [один из заговорщиков] его любил. Однако в тот момент Вагнер раздражал даже его. Каждое мгновение мы ожидали услышать первые фразы обращения Гёрделера [к нации]. Вместо этого, как пытка, постоянно повторялось сообщение о провале переворота. Около 21:30 дверь осторожно приоткрылась. Линстов принес последние новости из Берлина. «Все идет по плану, – сказал он. – То, что говорят по радио, – ложь»[650].

Даже тогда Штюльпнагель некоторое время еще подумывал продолжать операцию в одиночку, хотя не мог не замечать, что шансы на успех практически свелись к нулю. Нацисты побороли паралич и растерянность, а флот, люфтваффе и подразделения СС уже подбирались к нему. В 22:00 из Берлина позвонил Штауффенберг; он сообщил, что Бендлерштрассе атакуют. «Палачи мчатся по коридору», – в отчаянии сказал он. Штюльпнагель, последний из державшихся, решил наконец отказаться от борьбы. Сам он был обречен, поскольку слишком погряз в мятеже, однако как командир считал своим долгом обеспечить безопасность сохранявших верность ему солдат[651].

Около полуночи Штюльпнагель окончательно сдался. Он приказал выпустить задержанных эсэсовцев и долго беседовал с их командиром генерал-лейтенантом Обергом. Через посредничество немецкого посла Отто Абеца они достигли соглашения, что рядовых солдат не тронут. Абец и Оберг сделали вид, что все случившееся еще можно представить как недоразумение. Всю ночь офицеры СС и их коллеги из вермахта пили до беспамятства. Утром генерала Штюльпнагеля вызвали для ответа в Берлин. С заговором на Западе было покончено[652].

Восстание в Берлине подавили двумя часами ранее. Солдаты Ремера, усиленные войсками СС, плотным кольцом окружили Бендлерштрассе, однако руководители заговора проигнорировали этот верный признак близкого конца. Телефон, писал Гизевиус, все еще работал, и «фантомный путч» затягивался[653]. Даже в последний момент кто-то видел, как Штауффенберг что-то четко и решительно говорил по телефону в безнадежной попытке оживить умирающий мятеж. По иронии судьбы в самом финале на Бендлерштрассе появился полковник Мюллер из Дёберица. Он был готов сражаться с эсэсовцами, поставить охрану на Бендлерштрассе, занять радиоузлы и концентрационные лагеря под Берлином. Он лишь просил письменный приказ возглавить войска Дёберица. Ольбрихт подписал этот приказ – последний в истории однодневного правительства Людвига Бека[654].

Бо́льшая часть караула на Бендлерштрассе принадлежала к батальону Ремера, и им просто приказали уйти. Руководство вермахта установило надежный контроль над бронетанковым училищем в Крампнице, а танкам, размещенным в Берлине, велели вернуться на базу. В любом случае после ареста Хазе хабу в комендатуре Берлина не на что было рассчитывать. Хелльдорф не был готов задействовать полицию без поддержки вермахта, и даже Филипп фон Бёзелагер сдался, узнав, что Гитлер жив, а путч завершен. Он понял, что перебрасывать свои отряды в Берлин бессмысленно. «Модель колеса» Штауффенберга – трансъевропейская сеть, которая еще несколько часов назад выглядела такой крепкой и грозной, – распалась, ее спицы сломались. Осталась только центральная ступица – печальные одинокие посредники, объединители без связей, генералы и полковники без войск[655].

Часы пробили одиннадцать, последние надежды угасали в ночи. Младшие офицеры на территории комплекса, до сих пор в той или иной степени настроенные на сотрудничество, отказались признать власть Ольбрихта. Они носились по коридорам, вооружившись пистолетами, автоматами и даже ручными гранатами, останавливали каждого встречного, выясняли, поддерживает он фюрера или нет, и арестовывали тех, кто давал неправильный ответ. Ольбрихта разоружили и вместе с Мерцем доставили в кабинет Фромма. Там же держали Бека, Гёпнера и Хафтена. Остальные участники заговора сидели в кабинете Мерца. Гёпнер довольно жалким образом пытался отрицать свою причастность к заговору и заявил охранникам, что он всего лишь невинный свидетель. Тем временем нацистские офицеры заметили бегущего по коридору Штауффенберга. «Это предатель!» – крикнули они. Полковник, явно потеряв голову, начал стрелять, и по нему открыли ответный огонь. Истекая кровью, он спрятался в кабинете Бека, где и был арестован[656].

К заговорщикам явился преисполненный мести командующий армией резерва генерал Фромм, наконец-то освобожденный из-под стражи. «А, – сказал он, – вот господа, которые арестовали меня днем. Все вы мои пленники. Я задержал вас на месте преступления, вы совершили измену и в соответствии с действующим законодательством предстанете перед расстрельной командой». Дело было не только в мести: Фромм беспокоился за себя и стремился избавиться от свидетелей, знавших о его собственном молчаливом участии в заговоре. Лейтенант Хафтен, у которого почему-то не забрали оружие, выхватил пистолет и пригрозил застрелить Фромма, но его остановил Штауффенберг. Смысла проливать кровь уже не было. Фромм спросил, не хотят ли они что-нибудь написать. Ольбрихт попросил конверт и нацарапал прощальное письмо жене. Гёпнер тоже написал жене, добавив что-то в свою защиту. Фромм попросил их не увлекаться, «чтобы остальным было не так тяжело»[657].

Бек попросил разрешения достать пистолет «для себя лично». Фромм согласился, но попросил его «сделать это сразу». «Теперь я вспоминаю ушедшие дни», – сказал Бек, но Фромм не проявил сентиментальности. «Сейчас у нас нет на это времени, – отрезал он. – Пожалуйста, действуйте». Раздался выстрел, но Бек умудрился лишь ранить себя. Бывший глава Генерального штаба сидел на своем стуле, истекая кровью и все еще держа дымящийся пистолет. «Помогите этому старому господину», – приказал Фромм одному из офицеров, но тот не смог заставить себя выполнить приказ[658]. Бека забрали в пустой кабинет, где его добил какой-то сержант.

Избавившись от Бека, Фромм был готов к следующему шагу. Он объявил, что созвал военный трибунал «от имени фюрера» и приговаривает четырех обвиняемых к смерти: «Полковник Генерального штаба Мерц, генерал пехоты Ольбрихт, этот полковник, чье имя я не буду называть [Штауффенберг], и этот лейтенант [Хафтен]». Всех четверых вывели во внутренний двор и поставили перед расстрельной командой, которой руководил один из младших командиров Ремера[659].

Развязка произошла через несколько минут. Сцену освещали фары военного автомобиля. По словам очевидцев, все четверо спокойно стояли перед дулами. Первыми молча упали Ольбрихт и Мерц. Затем стволы направили на Штауффенберга. Проявляя в последний раз храбрость и верность, лейтенант Хафтен выскочил перед своим командиром и погиб первым. Граф Штауффенберг остался один посреди тел друзей. Приказ стрелять был перебит его последним криком: «Да здравствует наша священная Германия!»[660].

Вскоре на Бендлерштрассе появились начальник СД Эрнст Кальтенбруннер, Отто Скорцени и отряды СС. Они не помогали Ремеру и его солдатам подавлять восстание. Вероятно, Скорцени считал заговор внутренним делом вермахта и полагал, что армия сама должна очистить свои ряды. Его люди сковали оставшихся заговорщиков, после чего Скорцени покинул здание. Он слышал, как Фромм говорит: «Я отправляюсь домой. Вы знаете, как связаться со мной по телефону». Затем он пожал руку Кальтенбруннеру и уехал[661].

21 июля в 01:00 население германского рейха услышало по всем радиостанциям голос Адольфа Гитлера:

В третий раз на мою жизнь было совершено покушение. Я обращаюсь к вам сегодня, во-первых, для того, чтобы вы услышали мой голос и знали, что я здоров и невредим. Во-вторых, чтобы вы знали о преступлении, не имеющем прецедентов в истории Германии. Очень небольшая клика амбициозных, безответственных и в то же время бесчувственных и преступно глупых офицеров организовала заговор с целью уничтожить меня и командование вермахта.

Бомбу заложил полковник граф фон Штауффенберг. Она взорвалась в двух метрах справа от меня. Один из тех, кто был со мной, погиб. Несколько очень дорогих мне соратников получили тяжелейшие ранения. Сам я отделался лишь незначительными царапинами, синяками и ожогами. Я расцениваю это как подтверждение возложенной на меня Провидением задачи продолжать свой жизненный путь так, как я делал это до сих пор… В тот момент, когда немецкая армия ожесточенно сражается, в Германии, как в Италии, внезапно возникла небольшая группа, полагавшая, что она сможет снова, как в 1918 г., нанести удар в спину. Но на этот раз они серьезно ошиблись…

Этот кружок заговорщиков очень мал и не имеет ничего общего с духом немецкого вермахта, а главное – с немецким народом. Это крохотная группа преступников, которых следует безжалостно уничтожить… На этот раз мы расквитаемся с ними так, как это делают национал-социалисты[662].

Почему государственный переворот провалился? Израильский историк Франк Штерн, неумолимый критик военного Сопротивления и участников событий 20 июля 1944 г., ставит под вопрос не только моральную чистоплотность заговорщиков и их мотивов, но и их компетентность как военных. Он пишет, что покушение «провалилось из-за дилетантства»[663]. Хотя Штерн и не специалист по военной истории, его мнение все же заслуживает внимания. Действительно ли заговорщики потерпели неудачу из-за того, что были «дилетантами», любителями, невеждами в военном деле? Геббельс выступал с похожими инсинуациями. Даже его маленькая дочь, заявлял он, не совершила бы таких глупых ошибок, как сохранение в рабочем состоянии телефонных линий.

Ключ для иной интерпретации можно обнаружить в результатах расследования, произведенного гестапо. Следователей, восстанавливавших последовательность событий 20 июля 1944 г., поразило неловкое, негибкое, нереволюционное поведение многих армейских заговорщиков:

[Лейтенант Бернхард] Кламрот сказал: «Вину за неудачу я возлагаю прежде всего… на свою недостаточную решимость. Большинство офицеров оказываются беспомощными, когда внезапно сталкиваются с проблемами, выходящими за рамки их военного опыта, и пытаются решить их с помощью приказов». То, что приказал непосредственный начальник, делается, а то, чего он не приказывал, – не делается. Полковник Егер подтвердил это, отвечая на вопрос о своем бездействии при восстании. «Я не делал этого, потому что ждал приказов, так как общая картина представлялась мне еще не ясной»[664].

Вопреки тому, что заявляют Франк Штерн и другие критики заговорщиков, свидетельства Кламрота и Егера вовсе не указывают на то, что они были дилетантами или не разбирались в военном деле. По сути, вопрос о том, почему опытные офицеры так позорно провалились, поставлен неверно. Военное дело держится на иерархии званий, установленных каналах командования и беспрекословном подчинении приказам. Профессионализм военных обычно требует сотрудничества, терпения и умения ждать решений начальства, поскольку предполагается, что оно лучше знает «общую картину», как выразился Егер. Да, иногда эта профессия требует от младших офицеров импровизации и быстрого принятия решений, и случаи оправданного неповиновения во время войны отнюдь не являются чем-то неслыханным. Но в большинстве армий такая импровизация допустима только в тактических вопросах – но не в стратегических и тем более не в политических.

Операцию «Валькирия» методично планировали свыше двух лет, и усилия, талант и даже воображение, вложенные в ее планирование, поистине поражают. Однако концовка подвела: руководители слишком жестко придерживались первоначального плана, не сумев действовать спонтанно, как положено революционерам. Исключением, возможно, являлся Штауффенберг, однако его вымотала невозможная двойная роль исполнителя покушения и руководителя переворота, не говоря о его физических ограничениях.

Действительно, приверженность первоначальному плану, следование принятым процедурам командования и абсолютная неспособность адаптироваться к имеющимся обстоятельствам отличали большинство офицеров, участвовавших в заговоре. Лучшим примером здесь, пожалуй, будет катастрофическое решение Клаузинга отправлять приказы «Валькирии» под грифом «совершенно секретно». Он сделал это не по глупости или дилетантству; по сути, секретность – неотъемлемая часть приказов «Валькирии» с самого начала их разработки в 1942 г. Однако на стадии реализации (в противоположность этапу планирования) восстаний, государственных переворотов и революционных заговоров всех видов секретность перестает быть важной. Скорость – это все[665].

Ошибся не только Клаузинг. Егер не проявил достаточной инициативы и творческого подхода в командовании войсками. Полковник Мюллер из пехотного училища в Дёберице отправился в Берлин за письменными приказами, что вызвало серьезную задержку. Штауффенберг полагался на сотрудничество с посторонними людьми, такими как Ремер, полагая, что они будут выполнять приказы, отданные начальством. Следование принятым процедурам, обычно считающееся добродетелью среди военных, действительно может оказаться очень вредным, когда речь идет о заговорщиках и революционерах. В этом смысле события в Париже 20 июля – исключение, подтверждающее правило. Никто не требовал письменных приказов об аресте эсэсовцев, достаточно было устного распоряжения Штюльпнагеля. Кроме того, командующий позаботился о том, чтобы отправить с каждым отрядом доверенное лицо с целью убедиться, что работа выполнена.

Таким образом, заговорщики потерпели неудачу 20 июля 1944 г. не из-за дилетантства, а скорее из-за чрезмерного профессионализма. Военное восстание имеет некоторые сходства с военными операциями и предполагает определенный вид упорядоченной, методичной работы; но в конечном итоге оно принципиально от них отличается. Оно требует не только порядка, но и импровизации, даже безумия – способности проигнорировать разумную осторожность и прыгнуть в неизвестность. Заговорщики были квалифицированными солдатами, а не революционерами. Никто из них не обучался искусству государственного переворота. Им также не были доступны устные предания о военных восстаниях, как это было в ближневосточных, африканских и южноамериканских армиях. Они были профессионалами – просто не в той профессии.