Штауффенберг приступил к своим новым обязанностям, еще восстанавливаясь после тяжелых ранений летом и осенью 1943 г. Он пару раз посетил Берлин, где виделся со своими соратниками Беком, Ольбрихтом и Тресковом. Еще одна встреча, на которой присутствовал и Гёрделер, состоялась в кабинете Германа Кайзера. На этом собрании Штауффенберг подтвердил свою приверженность «совместным насильственным действиям против фюрера» и принял от Бека общее руководство движением[514]. Как позже сообщил Штауффенберг своему доверенному лицу Йоахиму Куну, генерал предоставил ему все полномочия для планирования операции: «Хотя мы оба, генерал Ольбрихт и я, способны самостоятельно разобраться со всеми техническими аспектами организации, я еженедельно отчитываюсь перед генералом [Беком]… И каждый раз я поражаюсь его четким суждениям и прозорливым политическим наблюдениям. Его базовые взгляды полностью соответствуют нашим собственным»[515].

Тресков, находясь на лечении в Берлине, быстро установил хорошие рабочие отношения со Штауффенбергом, с которым они были давно знакомы. Штауффенбергу наконец сообщили о неудавшихся покушениях весной 1943 г., а также о потенциальных военных планах и контактах в других ячейках Сопротивления, таких как кружок Крейзау и социал-демократическая группа. С самого начала Штауффенберг одобрял политику сотрудничества со всеми оппозиционными группировками. Его рабочие отношения с остатками кружка Крейзау (установленные через родственника Петера Йорка фон Вартенбурга) и с социал-демократами оказались особенно теплыми. В рамках новых обязанностей Штауффенберг принимал самое активное участие в составлении списков министров и постоянно лоббировал предоставление ключевых постов социал-демократам, тем самым закладывая основу для сотрудничества между правыми и левыми[516].

Однако основные усилия он сосредоточил на том, чтобы увеличить количество военных, задействованных в движении Сопротивления. В конце 1943 и начале 1944 г. Штауффенберг встречался с десятками офицеров, делился своими планами и пытался убедить их, что устранение Гитлера неизбежно и на карту поставлено выживание Германии. Его новый особняк в тихом пригороде Ванзее, частично скрытый за густой растительностью, быстро стал (наряду с домом Ольбрихта) неофициальной штаб-квартирой Сопротивления.

Тем временем Герман Кайзер поддерживал регулярную связь между различными гражданскими и военными группами. «Кайзер являлся доверенным лицом и посредником», – писал историк Гер ван Рун.

Он пользовался доверием лидеров Сопротивления. Гёрделер, Бек, Тресков, Ольбрихт и многие другие поддерживали с ним постоянную связь. Встречи часто проходили в его кабинете. Кайзер старался сгладить разногласия, которые считал незначительными. Тресков обсуждал с ним общее состояние дел, а также перспективы и детали операции; Гёрделер делился планами и меморандумами и обращался к нему за советами. Кроме того, [Кайзер] был связующим звеном между ним [Гёрделером] и армией. Ольбрихт относился к нему с большим доверием, передавал секретные документы, поручал важные задания и прикрывал его деятельность[517].

Центральное положение Кайзера было столь же важным, сколь и опасным. В конце августа 1943 г. заговорщики выяснили, что сети, опирающиеся на небольшое число посредников и объединителей, можно серьезно подорвать, а то и вовсе уничтожить, если нейтрализовать этих людей. Через несколько месяцев после провала Остера гестапо возбудило уголовное дело против Кайзера из-за его неосторожных антинацистских высказываний, указывавших на его членство в каком-то «движении Сопротивления». Поскольку Кайзер, будучи берлинским посредником движения, поддерживал личные контакты с большинством группировок, его арест мог поставить под угрозу всю подпольную организацию. В итоге Ольбрихту удалось добиться прекращения дела с помощью влиятельных знакомых, однако и он, и остальные понимали, что Сопротивление было на грани провала.

Небрежность, которую проявило в этом случае гестапо, вызывает недоумение. Даже если не верить в безосновательные теории, что Гиммлер желал заговорщикам успеха, чтобы занять место Гитлера, факт остается фактом: для подавления Сопротивления гестапо могло сделать гораздо больше[518]. На самом деле в 1939 г. гестапо очень близко подошло к тому, чтобы узнать как о попытке Остера предупредить бельгийцев о наступлении на Западе, так и о переговорах Йозефа Мюллера в Риме. Со временем органы безопасности собрали массу информации о гражданском сопротивлении, да и слухи о планируемом государственном перевороте распространились широко. Заговорщики допускали ошибки, которые могли выдать все. Например, профессор Йоханнес Попиц, видный член кружка Гёрделера, опрометчиво пытался привлечь к движению самого Гиммлера. Впрочем, в нацистской Германии всевозможные странные слухи были обычным делом, и гестапо с трудом отделяло зерна от плевел. И все же отсутствие должной слежки за Кайзером, несмотря на серьезные подозрения на его счет, – одна из самых серьезных ошибок аппарата безопасности НСДАП. Если бы не она, заговор 20 июля 1944 г. был бы невозможен[519].

Сколько заговорщики могли рассчитывать на небрежность своих врагов? Как показало не доведенное до конца дело против Кайзера, всего одного неуместного замечания хватало, чтобы подтолкнуть движение к краю пропасти. Для предотвращения впредь подобных катастроф руководители военного Сопротивления установили строгие правила конспирации. «Никогда не называйте имен, – предупредил Тресков секретаря Сопротивления Маргарет фон Овен, – и прежде всего никогда не упоминайте имя Штауффенберга. Группа должна оставаться настолько небольшой, насколько это возможно, иначе все выйдет наружу». Кроме того, он велел ей надевать перчатки при печатании подпольных документов, чтобы не оставлять отпечатков пальцев[520].

Строгие правила минимизации информации в военном крыле Сопротивления существовали еще в 1943 г., задолго до руководства Штауффенберга. Тресков настаивал на том, что каждый участник заговора должен знать «только необходимый минимум для выполнения своих обязанностей». Отправляя курьеров с сообщениями для других руководителей, он не сообщал им о содержании передаваемых писем. Ханс Кроме – ключевое связующее звено в Париже, а затем на Восточном фронте – не был осведомлен о попытках покушений, которые организовывал Тресков. Даже всемогущий посредник Герман Кайзер узнавал о некоторых вещах с большим опозданием. Например, о планируемом покушении ему сообщили только в феврале 1943 г. После чего он приказал капитану Гере, руководителю ударных отрядов абвера, не информировать своих офицеров до последнего момента[521]. Ольбрихт старался скрывать свою подпольную работу даже от самых близких доверенных лиц.

Штауффенберг значительно ужесточил существующие правила. Поскольку он подозревал, что за Остером, который к концу 1943 г. находился под домашним арестом, постоянно следит гестапо, Штауффенберг запретил членам Сопротивления встречаться или разговаривать с ним. Само существование военного Сопротивления являлось тщательно охраняемым секретом, практически никому не известным за пределами ограниченного круга военных и (в меньшей степени) гражданских лиц. Хотя Штауффенберг пытался привлечь многих офицеров, он тщательно оберегал секреты от людей, которых считал ненадежными[522]. Например, лейтенант-нацист, который ежедневно с ним работал, не знал не только о его антинацистской деятельности, но даже о его оппозиционных настроениях. Весной 1944 г. в официальном рапорте Тресков был охарактеризован как человек с «безупречным национал-социалистическим мировоззрением» – явное свидетельство того, что непосредственное начальство либо понятия не имело о его тайной деятельности, либо очень хотело его прикрыть[523]. Даже такой проницательный наблюдатель, как финский посол в Берлине Тойво Микаэль Кивимяки, который следил за деятельностью гражданского Сопротивления и сообщал об увиденном в Хельсинки, ничего не знал о военном крыле организации[524].

Эти усиленные правила минимизации информации – часть уникального стиля руководства Штауффенберга – ознаменовали последнюю радикальную перестройку сетевой структуры Сопротивления. Под его управлением движение почти ничем не напоминало ни уютную и компактную группировку, созданную Остером и Гизевиусом в 1938 г., ни даже систему связанных группировок, которую постепенно выстроили в 1942 г. Остер, Тресков, Кайзер и Ольбрихт. Провал Остера и распад группы Сопротивления в абвере, а также постепенная утрата полномочий Тресковом после его перевода из группы армий «Центр» уничтожили конкуренцию во власти и сделали Штауффенберга бесспорным военным лидером движения и его главным посредником и объединителем.

Если воспользоваться терминологией из теории уголовного права, стиль руководства Штауффенберга превратил движение в «организацию по модели колеса». В этой схеме есть один командир (ступица в центре) и множество подчиненных (спицы), которые получают задания непосредственно от командира. В отличие от группировки-клики, здесь каждый член знает некоторых других членов, но не всех, при этом все знают человека в центре и подчиняются ему[525]. Как мы видели в главе 3, группировка Остера была достаточно компактной, чтобы почти каждый ее член мог знать большинство остальных участников. Кроме того, это был кружок друзей. Связанные группировки 1942–1943 гг. зависели от небольшого числа посредников, таких как Шлабрендорф и Кайзер, и не имели одного ярко выраженного лидера. В противоположность этому в схеме Штауффенберга он сам находился в центре и требовал, чтобы вся информация, связанная с переворотом, проходила исключительно через него. Позднее, говоря о методах Штауффенберга, следователи гестапо справедливо замечали: «Штауффенберг считался человеком, которого информировали обо всех людях и обсуждениях в кругу заговорщиков. В силу этого он выступал организатором, стремившимся убить фюрера и взять на себя руководство государственным переворотом. Гёрделер сообщает, что Штауффенберг требовал, чтобы его ставили в известность также о политических мерах и о людях, которые должны были [выполнять политические функции] после переворота»[526].

Таким образом, Штауффенберг взял на себя функции лидера, объединителя и посредника, которые в прошлом возлагались на разных людей; в результате новый лидер получил беспрецедентную власть. Однако даже в этом случае движение не вполне соответствовало идеальной схеме колеса. Штауффенберг, номинально подчинявшийся Беку, не знал всех участников движения и часто вынужденно полагался на субобъединителей вроде Гёрделера, возглавлявшего гражданское крыло, или на посредников вроде Кайзера и Хофакера[527]. И тем не менее, хотя некоторые прежние посредники и объединители сохранили свое положение, они все больше и больше подчинялись влиянию Штауффенберга – центра тайного колеса. Новая суперконструкция строилась вокруг харизматичной личности Штауффенберга и объединяла людей, как правило, незнакомых друг с другом и знавших о заговоре лишь необходимый минимум.

Достижения Штауффенберга и его соратников – в особенности стремление графа к централизации власти в новой суперструктуре – возмущали некоторых ветеранов подполья. Многие из них, обойденные вниманием и раздосадованные, тепло вспоминали небольшую комфортную группировку 1938 г. и сопротивлялись новой системе. Больше всех огорчался, пожалуй, Ханс Гизевиус, который незамедлительно вернулся из Швейцарии ради участия в ожидаемом перевороте. В начале июля 1944 г., после возвращения, он услышал, что старые друзья, особенно граф Хелльдорф, выражают недовольство поведением Штауффенберга. И Хелльдорф, и Гизевиус искренне недолюбливали нового лидера. Их неприятно поражало, что он пополняет движение новыми членами, верными лично ему, оттесняя на второй план испытанных ветеранов, доказавших свою преданность. Особенно возмущало намерение Штауффенберга назначить будущим канцлером не Гёрделера, а своего друга Юлиуса Лебера из группы социал-демократов. Как же можно, возражали они, чтобы человек с такими полномочиями, как у Гёрделера, уступил оппортунисту, который годами верно служил Гитлеру и бросил его, только когда увидел, что война явно проиграна.

Эта неприязнь была взаимной. Штауффенберг не доверял Гизевиусу и Хелльдорфу и ни во что не ставил Гёрделера, считая его реликтом веймарской политики. Однажды он даже бросил вскользь, что готовит не «пенсионерское восстание». Только по настоянию Бека он согласился сохранить за Гёрделером ведущую роль, во всяком случае на время[528].

Внутренние распри были для Штауффенберга лишь досадной неприятностью, у него имелись проблемы посерьезнее. 15 сентября 1943 г. он занял новую должность в армии резерва, которая требовала повседневной напряженной работы. Новые официальные обязанности – пополнять войсками разваливающиеся фронты – были ему отвратительны и вполне могли довести нормального человека до нервного срыва. «Я посылаю на бессмысленную смерть десятки тысяч людей», – сказал он в беседе с родственником[529].

Не меньше времени Штауффенберг посвящал своим тайным обязанностям. Его кабинет располагался в глубине Военного министерства Германии – серого унылого скопления зданий на Бендлерштрассе в Берлине. Там он организовывал свои ежедневные дела – и как должностное лицо, и как заговорщик. Например, он искал секретарш, которым мог бы доверить печатать планы переворота. Как это было принято в немецком Сопротивлении, для работы задействовали семейные связи. Через Трескова Штауффенберг связался с тремя женщинами-добровольцами: Эрикой фон Тресков (женой Хеннинга), Эренгард фон дер Шуленбург (родственницей Фрица) и Маргарет фон Овен, близким другом семьи Трескова и бывшей военной секретаршей. «Я волновалась, волновалась, как щенок, – рассказывала последняя позже. – Я молилась о переломе руки, чтобы можно было уйти без позора»[530]. Но в итоге она взялась за работу.

«Фюрер Адольф Гитлер мертв». Наткнувшись на эту фразу в проекте, Овен внезапно осознала, что причастна не просто к государственной измене: план подразумевал убийство главного руководителя рейха. В биографии Штауффенберга Петер Хоффманн отмечает, что Тресков рассказал ей о «десятках тысяч» убитых евреев, которые стали для него и его друзей главным толчком для участия в заговоре[531]. Штауффенберг тоже знал о массовом уничтожении людей в газовых камерах. Получив от Йорка донесение об убийстве десятков тысяч венгерских евреев в Освенциме, Штауффенберг сказал ему, что это еще одна веская причина как можно скорее устранить «массового убийцу»[532]. Овен отметила, что Штауффенберг был «деловит, но излучал внутренний свет». На ее вопрос он ответил примерно то же, что и Тресков, но в свойственной ему манере сопроводил объяснение стихотворением своего духовного наставника Стефана Георге, в котором подчеркивалось, что героические аристократы призваны сражаться за честь нации и ее моральное и духовное благополучие[533].

Бертольд, брат Клауса, который оставался его ближайшим конфидентом, сказал одному знакомому, что «ответственные лица должны понести наказание за свои преступления, такие как концентрационные лагеря и преследование евреев, до того, как Германия потерпит полное военное поражение, и… никакая жертва не будет слишком большой для достижения этой цели»[534].

Помимо технических деталей, Клаусу фон Штауффенбергу предстояло разобраться с самой хитрой и сложной задачей: найти добровольца, который убьет фюрера. Штауффенбергу удалось склонить на свою сторону десятки офицеров, некоторые из них служили в штаб-квартире Гитлера, однако никто из них не соглашался осуществить покушение. Фриц фон дер Шуленбург, доверенное лицо Штауффенберга, под официальными предлогами мотался по фронтам, тщетно выискивая добровольцев. Что касается самого Штауффенберга, то коллеги по подполью сходились во мнении, что он не годен для этой работы – главным образом из-за своих тяжелых увечий.

В ноябре 1943 г. Шуленбург наконец нашел нужного человека – капитана Акселя фон дем Бусше, увешанного наградами фронтового офицера. Годом ранее, 5 октября 1942 г., на заброшенном аэродроме на Украине Бусше стал свидетелем перевернувшего его жизнь зрелища:

Наш гарнизон стоял в Дубно, бывшей базе царских войск, глава префектуры попросил нас помочь в операции, которая в приказах фюрера именовалась «антиеврейской мерой». Все, что мы могли сделать, – отказаться. Через несколько дней жителей еврейского гетто, две-три тысячи человек, заставили встать в длинные шеренги перед братскими могилами, после чего они были убиты один за другим выстрелами в основание шеи. На следующий день я был в гетто. Началась охота за теми немногими, кому удалось спрятаться. Одна женщина буквально стояла передо мной на коленях и умоляла спасти ее, но я ничего не мог для нее сделать[535].

В Дубно Бусше впервые стал свидетелем массового убийства, совершенного государством, с которым он был связан долгом службы. Чувство бессилия перед лицом такого зла привело его к перевороту в мировоззрении, сходному с религиозным обращением; в его сознании выкристаллизовалось некое видение, какое-то высшее призвание. В отличие от других заговорщиков, он вызвался не просто помогать, но и стать острием клинка. Он считал, что искупить свою вину может одним способом – лично убить Гитлера. Осенью 1943 г. Шуленбург организовал встречу Бусше со Штауффенбергом, который сразу же спросил молодого человека, готов ли тот убить фюрера. «Да», – просто ответил тот[536].

Штауффенберг, Шуленбург и Бусше начали планировать операцию. Сначала было исключено использование огнестрельного оружия: фюрер носил бронежилет и окружил себя опытной охраной. Как и ранее, заговорщики опасались, что одна пуля, выпущенная в момент сильного психического напряжения, вряд ли попадет в цель. Хуже того, стрелявшего, скорее всего, возьмут живым, а Бусше знает Штауффенберга: если он не выдержит пыток, всему заговору придет конец. Единственный альтернативный вариант – устранить Гитлера с помощью взрывчатки, вероятно использовав террориста-смертника. В декабре 1943 г. Гитлер должен был присутствовать на показе новой зимней военной формы. Бусше, обладавший превосходной «арийской» внешностью и подтвержденным боевым опытом, представлялся идеальным человеком, чтобы стать моделью и ответить на вопросы фюрера о преимуществах и недостатках униформы в боевых условиях. Бусше пребывал в ожидании в Восточной Пруссии и размышлял о неминуемой смерти. «Эти дни, – писал он позднее, – озарялись той сияющей ясностью, которая открывается солдатам в час перед атакой»[537].

Штауффенберг и его сообщники вплоть до судьбоносного дня в мельчайших подробностях прорабатывали оперативный план государственного переворота. Они относились к нему – в силу своей выучки – как к штабной работе и применяли тщательные меры конспирации. Например, отправляясь к Ольбрихту для консультаций, Бек постарался стряхнуть со своего следа агентов гестапо: сначала отправился на вокзал и вышел на платформу, куда должен был прибыть скорый поезд, но когда поезд пришел, он проскользнул в туннель между платформами и вышел на боковую улицу, где его в военном автомобиле ожидал Фридрих Георги, зять Ольбрихта. Ольбрихт, в свою очередь, следовал строгим правилам, встречаясь с Гизевиусом. Ни одному участнику заговора ни при каких обстоятельствах не разрешалось посещать Ольбрихта без предупреждения, чтобы не привлекать нежелательного внимания[538].

С лета 1943 г. Ольбрихт вместе со Штауффенбергом занимался переработкой старых планов 1942 г. Раз в неделю Штауффенберг приезжал к Беку домой на Гётештрассе, чтобы обсудить наброски. Для операции выбрали кодовое название «Валькирия». В мифологии Северной Европы валькирии – девы-воительницы, парящие над полями сражений и решающие, кто из павших воинов попадет в Вальхаллу – небесную обитель богов. Современным валькириям из Сопротивления предстояло решить судьбу Адольфа Гитлера.

Изначально план «Валькирия» содержал распоряжения, призванные усилить Восточный фронт в случае внезапного военного краха. Проект «Валькирия II», подготовленный канцелярией Ольбрихта весной 1942 г., разрешал армии резерва оперативно развертывать свои части на местах при высадке десантников, восстании иностранных рабочих или в случае иной чрезвычайной ситуации внутри рейха[539]. 31 июля 1943 г. Ольбрихт кардинально переработал распоряжения, заложив в план государственный переворот. В новом варианте, санкционированном генералом Фроммом, командующий армией резерва имел право развернуть не только собственные войска, но и все подразделения в пределах досягаемости, включая военные училища, отпускников, а также части, находящиеся в процессе обучения и реорганизации. Их полагалось в течение шести часов организовать в боеспособные отряды и всеми доступными средствами в кратчайшие сроки перебросить туда, где в них возникнет потребность. Все остальные существующие протоколы безопасности и планы должны были реализовываться исключительно в согласии с планом «Валькирия».

В своем переработанном виде план обеспечивал заговорщикам, бастионом которых являлась армия резерва, практически неограниченный контроль над вермахтом в Германии, и особую важность этот контроль имел в районе Большого Берлина. Они постарались не раз потренировать и отрепетировать выполнение плана в различных военных округах, чтобы повысить эффективность и скорость реагирования войск. Благоразумно было решено, что «подготовка должна вестись как можно более тайно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы информация о намерениях или о подготовке попала в органы власти или к людям не из вермахта»[540]. Разумеется, смысл был в том, чтобы не привлечь к этим планам любопытные глаза СС, гестапо и СД[541].

Лидеры Сопротивления решили, что сразу после смерти фюрера декреты «Валькирии» будут разосланы всем командующим округами вермахта[542]. В первом коммюнике будет сообщено, что Гитлер мертв и безответственная клика нацистских лидеров планировала захватить власть в стране. Кроме того, будет заявлено, что в качестве превентивной меры армия берет власть в свои руки. Военные арестуют руководителей СС, рейхсминистров и прочих высших чиновников, возьмут под свой контроль электричество, воду и газ, а также средства связи и радио. Штауффенберг собирался устроить специальные военные трибуналы, чтобы приговорить нацистских лидеров к смерти в первые же дни после переворота; в качестве доказательств предполагалось использовать уличающие документы, тщательно собранные Хансом фон Донаньи и другими людьми. Согласно этому плану фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, давно призывавший заговорщиков избавиться от Гитлера, возглавит вермахт, а генерал-майор Тресков – полицию. О своей безоговорочной верности Беку и Штауффенбергу заявили ключевые лица Большого Берлина: генерал-майор Пауль фон Хазе, комендант берлинского гарнизона и дядя Дитриха Бонхёффера; майор Ганс-Ульрих фон Эрцен из штаба военного округа (Wehrkreis); полковник Вольфганг Мюллер, офицер левых взглядов, отвечавший за подготовку пехоты в армии резерва; и начальник берлинской полиции граф Вольф фон Хелльдорф. Заговорщики рассчитывали, что офицеры бронетанкового училища в Крампнице и командир охранного полка в Берлине майор Отто Ремер последуют приказам Ольбрихта и Штауффенберга, хотя их и не посвятили в заговор[543].

На Западе заговорщики могли опираться на серьезные силы, возглавляемые военным командующим во Франции генералом Карлом-Генрихом фон Штюльпнагелем и генерал-лейтенантом Хансом Шпайделем, начальником штаба группы армий «B». Были и другие заслуженные ветераны подполья, занимавшие ключевые посты во Франции. Посредником, связывавшим Штауффенберга с Западным фронтом, выступил его двоюродный брат Цезарь фон Хофакер, служивший в штабе вермахта в Париже.

Еще одним важным элементом плана являлся захват штаб-квартиры фюрера в Растенбурге (Восточная Пруссия). К осени 1943 г. Штауффенберг и Тресков разработали подробные оперативные планы по взятию под контроль этого комплекса. Этот проект под названием «Календарь: Меры», детали которого лишь недавно обнаружились в архиве ФСБ России, предусматривал сложные совместные действия берлинских заговорщиков и подразделений в Литве и на Восточном фронте. Предполагалось, что сразу же после убийства Гитлера заговорщики передадут верным командирам позывные «Ласточка» и «Чайка». Эти командиры, в свою очередь, прикажут захватить штаб-квартиры Гитлера, Гиммлера, Геринга, Риббентропа и всех отрядов СС в регионе под предлогом того, что «предательские элементы в партии и СС планируют использовать тяжелую ситуацию на Восточном фронте и нанести удар в спину армии». Заранее подготовленные документы осуждали террор в Германии и жажду Гитлера к завоеванию чужих территорий, а также обещали солдатам, что с этого момента им придется приносить жертвы только ради защиты своих домов и семей. Предполагалось, что руководить операцией будут Тресков и его доверенные лица[544].

Взяв под контроль Берлин, заговорщики должны будут передать власть временному правительству Людвига Бека. После долгих и бурных дебатов было решено, что Бек станет главой государства, Гёрделер – его премьер-министром, а социал-демократ Вильгельм Лёйшнер – заместителем премьер-министра. Должность министра иностранных дел отойдет Ульриху фон Хасселю, а руководство могущественным Министерством внутренних дел (включая контроль над полицией) – еще одному социал-демократу, доктору Юлиусу Леберу. Ольбрихт получит пост военного министра, а Штауффенберг станет его заместителем. Как только радиостанции окажутся под контролем противников режима, Гёрделер обратится к немецкому народу от имени новой администрации. О планах и намерениях заговорщиков мы можем судить по «Воззванию к немецкому народу» – документу, который должен был подписать Бек как будущий глава государства. Согласно имеющимся данным, воззвание, скорее всего, написал Штауффенберг при содействии других участников заговора[545]:

Немцы!

Тирания Гитлера уничтожена!

В последние годы на наших глазах происходило страшное. Немецкий народ никогда не вручал власть Гитлеру: он узурпировал пост канцлера посредством гнусных манипуляций… Чтобы удерживать власть в своих руках, Гитлер установил царство террора. Раньше наши соотечественники могли гордиться своей честностью и порядочностью, но Гитлер презрел слово Божье, попрал закон, уничтожил порядочность и разрушил счастье миллионов. Он пренебрег честью и великодушием, свободой и жизнями других людей. Бесчисленное множество немцев и жителей других стран годами томилось в концлагерях, где их мучили и подвергали ужасным пыткам. Многие из них погибли. Наше доброе имя запятнано жестокими казнями. С окровавленными руками Гитлер продолжает идти по пути безумия, неся с собой слезы, горе и страдания… считая себя военным гением, он обрек на катастрофу наших храбрых солдат… Все бесстрашные жертвы нашего народа оказались напрасными. Игнорируя советы специалистов, Гитлер пожертвовал целыми армиями, чтобы удовлетворить свою жажду славы и манию величия.

Авторы документа понимали, что только смерть Гитлера освободит множество офицеров всех уровней от клятвы верности, и поэтому придавали его устранению огромное значение. Бек и Штауффенберг также полагали, что должны объяснить выбранный ими радикальный путь, ради которого они поступились принесенной присягой. Они писали:

Гитлер бесчисленное количество раз нарушал свою клятву верности народу… преступая божественные и человеческие законы. Поэтому военные, государственные служащие и даже простые граждане больше не связаны с ним клятвой. В этой ситуации катастрофы я восстал и начал действовать, поддерживаемый другими людьми из разных классов и регионов нашей родины. Я временно взял на себя ответственность за управление Германским рейхом и сформировал правительство под руководством рейхсканцлера. Правительство приступило к исполнению своих обязанностей. [Фельдмаршал Вицлебен] является Верховным главнокомандующим вермахта, и командиры на всех фронтах подчинились его власти.

Далее следовала общая, не имеющая обязательной силы декларация правительства:

Правительство обнародует свои принципы и планы. Они будут обязательны к исполнению, пока немецкий народ не получит возможность решать… Мы желаем заменить власть и террор на закон и свободу… Мы желаем восстановить наше положение и доброе имя в сообществе наций… Мы прилагаем все усилия, чтобы протянуть руку и залечить раны, нанесенные этой войной всем народам, и восстановить взаимное доверие между ними. Виновные лица, которые опозорили наше доброе имя и причинили столь великие страдания нашему народу и другим нациям, будут наказаны[546].

Эти заявления отражают стремление заговорщиков объяснить свои действия, подтвердить собственный патриотизм и дать какую-то надежду немецкому народу, изнемогавшему под воздушными налетами и гнетом лишений. Та же тенденция прослеживается и в обращении фельдмаршала Вицлебена к вермахту (написанном совместно Беком, Тресковом, Кайзером и Штауффенбергом). В обращении делался упор на военное безумие Гитлера и его ответственность за поражение 6-й армии в Сталинграде и подчеркивалась дальновидность Бека, выступавшего против войны. Кроме того, солдатам давалось понять, что «главным образом мы вынуждены действовать из-за преступлений, совершенных за вашими спинами»[547].

Лидеры социал-демократической группы Сопротивления обещали своим армейским соратникам, что в случае гражданской войны они смогут агитировать рабочих, организовывать забастовки и препятствовать передвижению национал-социалистических сил. По воспоминаниям Эмиля Хенка, харизматичный политик Карло Мерендорфф в конце 1942 г. возобновил контакты со своими старыми социал-демократическими товарищами. Хенк отмечает, что при его содействии они тщательно выстроили сеть активистов по всей городской и сельской Германии. Сеть была организована в соответствии с принципом минимизации информации, и предполагалось, что Мерендорфф приведет ее в действие по команде, когда генералы займут Берлин[548]. Гибель Мерендорффа во время воздушного налета в декабре 1943 г. стала серьезным ударом, однако сеть продолжала работать под руководством Вильгельма Лёйшнера и Юлиуса Лебера. Неизвестно, насколько масштабной она была, и в любом случае к самовосхваляющему описанию Хенка следует относиться с большой осторожностью. Даже если такая сеть и существовала, вызывает сомнения степень ее влияния на широкие массы немецких рабочих, с учетом того, что от SOPADE, центрального комитета Социал-демократической партии в изгнании, регулярно поступали сообщения об их слабости и безучастности[549].

После захвата власти заговорщики надеялись максимально быстро заключить перемирие с западными союзниками. Большинство из них почти до самого конца надеялось продолжать бои на Восточном фронте, чтобы не дать большевикам оккупировать Германию. В 1942–1944 гг. Мольтке и Гёрделер вели переговоры с американскими дипломатами и нейтральными посредниками в Стамбуле и Стокгольме. В то же время Гизевиус установил тесный контакт с Алленом Даллесом, руководителем резидентуры Управления стратегических служб[550] в Берне, и часто информировал его о положении дел в Сопротивлении[551]. Однако западные участники этих переговоров – как дипломаты, так и сотрудники разведки – не имели полномочий, чтобы заключать официальные соглашения с заговорщиками, а на ответственных лиц в Лондоне и Вашингтоне эти переговоры впечатления не произвели. В общем и целом Великобритания и США настаивали на безоговорочной капитуляции германского рейха в соответствии с решениями Касабланкской конференции, состоявшейся в январе 1943 г. Как можно догадаться, подобное положение дел не оставляло заговорщикам особого пространства для маневра. Аллен Даллес пробовал убедить Вашингтон предложить Гизевиусу и Гёрделеру что-нибудь существенное, но его попытки не принесли серьезных результатов[552].

В первые месяцы 1944 г. заговорщики поняли, что от западных союзников многого ожидать не приходится. Но именно с Западного фронта пришел луч надежды. Через Цезаря фон Хофакера Штауффенбергу удалось связаться со своим бывшим командиром – фельдмаршалом Эрвином Роммелем, знаменитым Лисом Пустыни и на тот момент командующим группой армий «B» в оккупированной Франции. После постыдного провала африканской кампании отношения Роммеля и Гитлера неуклонно ухудшались, и к лету 1944 г. Роммель начал всерьез склоняться на сторону заговорщиков[553]. Он категорически возражал против убийства Гитлера, опасаясь гражданской войны и внутренних беспорядков, но, согласно показаниям Хофакера, все же обещал сотрудничать. Перспектива альянса с одним из самых популярных полководцев Германии выглядела настоящим подарком для Штауффенберга и его сообщников. Они понимали, что такое сотрудничество может дать им доступ к внушительным военным силам Западного фронта.

Однако хорошим новостям сопутствовало множество оперативных трудностей. Штауффенберг, Ольбрихт и Тресков смогли переработать планы «Валькирии» в тайную операцию по осуществлению государственного переворота, но у них не было полномочий привести их в действие. В соответствии с протоколом эти приказы мог подписать только генерал Фридрих Фромм, командующий армией резерва[554]. Как мы уже видели в главе 13, Фромм в течение многих лет вел хитроумную двойную игру, не выдавая заговорщиков, но и не присоединяясь к ним. Генерал продолжал заниматься этим практически до самого конца. Например, когда Ольбрихт объяснил ему, что переворот необходимо осуществить срочно, он лишь поблагодарил его и выпроводил за дверь[555]. В другой раз он сказал Ольбрихту и Штауффенбергу, чтобы те «не забыли этого Кейтеля, когда будут устраивать путч»[556]. Заговорщики, как обычно, не смогли понять, что он имел в виду. Пообещал ли он принять участие в перевороте или просто выражал известную всем неприязнь к фельдмаршалу Кейтелю? Никто не мог сказать или предугадать, какой будет его реакция, когда придет время.

В случае отказа от сотрудничества заговорщики планировали арестовать Фромма и вместо него привлечь генерала Эриха Гёпнера, пользовавшегося уважением командира бронетанковых войск. Гёпнер, которого Гизевиус называл конъюнктурщиком, действительно знал о планах заговорщиков и в 1938-м, и в 1939 г. Одновременно он с большим энтузиазмом поддерживал гитлеровскую войну на уничтожение на Востоке. В первые месяцы операции он публиковал яростные антисемитские приказы и поддерживал «сердечные отношения» с айнзацгруппами[557]. Когда наступление на Москву провалилось и его отстранили от командования за невыполнение приказа фюрера «не отступать», он возобновил сотрудничество с заговорщиками. Зимой 1941/42 г. его даже упоминали как участника невероятного плана штурма штаб-квартиры Гитлера силами бронетанкового подразделения[558]. С точки зрения заговорщиков, главная проблема с Гёпнером состояла в том, что личным приказом Гитлера ему запрещалось носить униформу: многие офицеры могли не подчиниться распоряжениям отправленного в отставку генерала. Одним словом, Гёпнер выглядел далеко не самой надежной альтернативой Фромму[559].

В любом случае до переворота было еще далеко. Демонстрацию новой зимней униформы фюреру перенесли на начало 1944 г. Затем, за несколько дней до запланированного покушения, Бусше получил по телефону сообщение, что эскизы формы уничтожили во время воздушного налета. Вслед за этим ему пришлось вернуться на фронт, где его серьезно ранили[560]. Впрочем, заговорщики быстро нашли нового добровольца: Эвальда-Генриха фон Клейста. Молодой лейтенант происходил из благородной семьи: сын Эвальда фон Клейста-Шменцина, одного из основателей немецкого движения Сопротивления. Спустя много десятилетий младший Клейст вспоминал, как его рекрутировали:

Был январь 1944 года. Находясь в отпуске, я получил срочную телеграмму от Шуленбурга с требованием явиться в расположение своей части – 9-й пехотный полк. Я встретился с ним в его квартире. Он сразу перешел к делу, сказав мне: «Слушай, мы готовы. Все на месте. Но нам нужен доброволец, чтобы убить Гитлера. Ты готов это сделать?» Он объяснил мне, что речь идет о самоубийстве, поскольку я должен буду взорвать себя вместе с Гитлером. Шуленбург отвез меня в Берлин к Штауффенбергу, который продолжил вводить меня в курс дела. Он приветствовал меня в своей обычной радушной манере и предложил коньяк. Мы обсуждали план, пока я не сказал: «Хорошо, дайте мне 24 часа на раздумья». Я отправился домой поговорить с отцом[561].

За советом отца молодой офицер отправился из Берлина в Померанию. Эвальд фон Клейст-Шменцин, опытный подпольщик, когда-то поставил на карту свою жизнь, отправившись в Лондон в качестве эмиссара Сопротивления, но согласится ли он пожертвовать сыном ради дела? По свидетельству юноши, отец подошел к окну, сделал паузу, а затем посоветовал ему дерзать. «Тот, кто не откликнется в такой момент, никогда уже не будет счастлив». Клейст вернулся в Потсдам и сообщил Штауффенбергу, что готов[562].

Штауффенберг передал Клейсту британскую пластичную взрывчатку и официально назначил его вместо Бусше демонстрировать зимнюю униформу. И снова вмешалась судьба: Гитлер в последний момент отменил демонстрацию, и Клейсту пришлось вернуться в свою часть. Перед этим он сообщил Штауффенбергу, что готов принять участие в государственном перевороте. Клейст стал третьим – после Герсдорфа и Бусше – добровольцем-смертником, не сумевшим реализовать задуманное. Казалось, ничего не выходит.

Заговорщики не прекратили строить планы. На этот раз настала очередь Трескова, а в потенциальные убийцы выбрали капитана Эберхарда фон Брайтенбуха. Брайтенбух служил адъютантом фельдмаршала Эрнста Буша, преемника Клюге в группе армий «Центр». Позже он вспоминал: «Тресков привел меня в мой кабинет и спросил, осознаю ли я свою ответственность… У меня есть возможность в одиночку закончить эту войну со всеми ее ужасами… Он говорил как священник, с такой силой убеждения, которая не позволяла возразить или сказать “но…”»[563].

Подобно Бусше и Клейсту, Брайтенбух был согласен пожертвовать собственной жизнью, но он не хотел применять взрывчатку. Вместо этого он предложил Трескову использовать его умение хорошо стрелять: он уложит Гитлера точным выстрелом из пистолета. План казался разумным, поскольку офицерам разрешалось носить оружие в присутствии фюрера. Тресков предупредил, что из-за бронежилета стрелять нужно в голову или шею. Теперь заговорщикам оставалось только найти подходящую причину, чтобы Брайтенбух оказался на совещании в штабе Гитлера[564].

Момент настал в марте 1944 г. Брайтенбух должен был сопровождать своего командира, фельдмаршала Буша, на встрече с фюрером; в его обязанности входило носить карты и документы и ассистировать Бушу на военном совещании. Вдвоем они вошли в особняк Гитлера в Берхтесгадене в Баварских Альпах; в кармане брюк Брайтенбуха лежал браунинг. Однако на входе в кабинет суровый охранник СС остановил младшего офицера. «Нет, – сказал он. – Сегодня адъютанты не допускаются». Несколько часов Брайтенбух ждал в приемной, опасаясь, что план покушения раскрыли. Ему все время казалось, что эсэсовцы вот-вот арестуют его, но ничего не произошло. Брайтенбух поклялся себе, что больше не возьмется за такое выматывающее нервы дело. Так провалился еще один заговор[565].

Закончилась весна 1944 г.; военное положение Германии с каждым днем ухудшалось. 6 июня союзники вторглись в Нормандию после крупнейшего в истории морского десанта и прорвали оборону Крепости Европа[566]. Многие офицеры осознали, что война проиграна. Еще сильнее огорчали новости с Восточного фронта. Летом 1943 г. советские войска продвинулись на запад к Польше, угрожая восточным границам рейха. К июлю оказалось, что последнее немецкое наступление под Курском не достигло цели. Заговорщики, подгоняемые стремительным развитием событий, ускорили приготовления. Однако вторжение в Нормандию заставило некоторых участников пересмотреть планы. Может быть, лучше позволить войне идти своим чередом, чтобы ответственность за окончательное поражение нес исключительно Гитлер? Какой смысл в государственном перевороте, если западные союзники потребуют от рейха безоговорочной капитуляции на всех фронтах?[567] Штауффенберг, не имевший готового ответа на эти вопросы, обратился за советом к Трескову. Руководитель восточной группировки ответил мгновенно и не оставил никаких сомнений относительно необходимого курса действий: «Убийство Гитлера нужно осуществить coûte que coûte[568]. Нужно попытаться совершить государственный переворот, даже если он не удастся. Дело не в практической цели, а в том, чтобы доказать всему миру и истории, что участники немецкого Сопротивления поставили на карту все, включая свои жизни. Кроме этого, ничто не имеет значения»[569].

Итак, жребий был брошен. Штауффенберг, Тресков и их друзья согласились, что «практическая цель» «не имеет значения». Германия, вероятно, проиграет войну и капитулирует, даже будет оккупирована, хотя заговорщики все еще надеялись сдержать большевиков. Они также надеялись, что переворот спасет жизни миллионов людей: солдат на фронтах, жителей немецких городов, подвергавшихся бомбардировкам, и узников лагерей – как иудеев, так и христиан. Сам Штауффенберг говорил жене, что переворот все равно должен случиться, хотя оккупацию Германии уже нельзя предотвратить. «Дело здесь не в судьбе того или иного человека, – заявлял генерал Бек, – и даже не в последствиях для всей нации. Дело в том невыносимом обстоятельстве, что на протяжении многих лет преступления творились от имени немецкого народа, и мы должны положить этому конец, используя все средства, имеющиеся в нашем распоряжении». Сходные мысли высказывал Гёрделер в черновике письма неустановленному генералу: немецкое Сопротивление должно уничтожить режим не только в ответ на военные поражения, но главным образом потому, что «перед этой войной и во время нее официальными приказами было санкционировано убийство более миллиона военнопленных и гражданских лиц из разных стран – мужчин, женщин и детей»[570].

Психологическое напряжение, которого требовало планирование, наложило свой отпечаток на предводителей заговора. «Немногие оставшиеся в живых, – писал Харденберг, – никогда не забудут недели ожидания, до предела измотавшие наши нервы». Это касалось и самого Штауффенберга. Летом 1943 г., когда он взялся руководить подпольем, его описывали как молодого энергичного офицера, который «излучал внутренний свет». Спустя год он превратился в уставшего, раздражительного и озлобленного человека. Он не оценивал шансы на успех, но соглашался с Тресковом, что переворот должен состояться. «Самое ужасное, – сказал его брат Бертольд фон Штауффенберг 14 июля, – это осознание того, что мы можем не добиться успеха, и тем не менее мы должны это сделать ради нашей страны и наших детей»[571].

После провала предыдущих попыток Штауффенберг решил убить Гитлера лично. В 1942 г. он задавался вопросом, существует ли офицер, готовый на такой поступок. Теперь, похоже, таким человеком был он сам[572]. Другие участники заговора настаивали на том, что он слишком ценен для переворота, но вынуждены были признать, что альтернативы нет. Был еще всего один член подполья, имевший доступ к фюреру, – генерал-майор Штиф, – но он не нашел в себе мужества для выполнения такого задания[573]. 1 июля 1944 г. командующий армией резерва генерал Фромм назначил Штауффенберга начальником своего штаба, присвоив ему звание полковника. Новые обязанности полковника Штауффенберга предполагали участие в регулярных совещаниях с фюрером.

К июлю 1944 г. и без того шаткое положение Сопротивления стало совсем угрожающим. Лидеры гражданского крыла чувствовали, что за ними следят, и многие опасались, что в движение проникли информаторы. Кроме того, многие гражданские лица игнорировали строгие правила секретности и минимизации информации, которые соблюдались в военном крыле. Герман Кайзер использовал в дневнике неуклюжие кодовые наименования, которые мог бы расшифровать даже пятилетний ребенок. Например, граф Хелльдорф, фамилию которого можно перевести как «светлая деревня», фигурировал под кодовым именем Дункельштадт («темный город»). Гёрделер бесконечно трепался о государственном перевороте и «старался привлечь каждого, с кем контактировал по личным или профессиональным причинам». Даже Тресков, который обычно высоко ценил Гёрделера, жаловался на его «нарочитое» поведение. Гражданская часть подполья оказалась крайне уязвимой для службы безопасности, которая могла ликвидировать его в любой момент[574]. Несмотря на строгие правила конспирации в военном крыле, безрассудное поведение гражданских лиц могло разрушить все движение. В июне 1944 г. заговорщики в очередной раз получили урок.

Все началось с благих намерений. Адольф Рейхвейн, деятель из социал-демократической группы и участник кружка Крейзау, давно стремился установить контакт с немецким коммунистическим подпольем. Штауффенберг, не питавший любви к большевикам, поначалу колебался, но затем согласился на разговор Рейхвейна с коммунистами[575]. Судя по всему, Штауффенберг был готов посвятить представителей коммунистической партии в свои планы при условии, что они не начнут заниматься большевизацией Германии. Как и ожидалось, это решение вызвало резкое недовольство не только таких убежденных консерваторов, как Гёрделер и Гизевиус, но и некоторых социал-демократов. Но Штауффенберг остался непреклонен.

Первая встреча состоялась 22 июня. Представителями Штауффенберга выступали Рейхвейн и его коллега Юлиус Лебер. Коммунисты в целом приняли условия Штауффенберга и попросили о встрече с военными лидерами[576]. Один из коммунистов на деле был агентом гестапо под прикрытием. Он доложил о разговоре, и Рейхвейна с Лебером немедленно арестовали. Штауффенберга спасло то, что он отказался участвовать в повторной встрече по соображениям безопасности. К счастью для него, Рейхвейн и Лебер выдержали допрос, не упомянув его имени. Однако он знал, что двум его друзьям грозит казнь, и это было тяжело. Шуленбург отправил жене Лебера короткое сообщение, вероятно, от имени своего командира: «Мы осознаем свой долг»[577].

Штауффенберг понимал, что его могут арестовать в любой момент. Даже перемещения по улице вызывали тревогу: в каждой тени мерещились переодетые полицейские. Как-то, идя с Тресковом и Маргарет фон Овен, у которой под мышкой был оперативный план переворота, он наткнулся на группу эсэсовцев[578]. Сколько смогут терпеть пытки Рейхвейн и Лебер? Рано или поздно они сдадутся, и Штауффенберга немедленно арестуют. Требовалось действовать быстро.

В первый раз Штауффенберг попытал счастья 11 июля. Он пришел на совещание к фюреру с бомбой, но из-за отсутствия Гиммлера решил не приводить план в исполнение. Они с Беком заранее договорились, что для предотвращения гражданской войны Гиммлера необходимо убить одновременно с Гитлером[579]. На следующий день по заговорщикам был нанесен тяжелый удар. С должности неожиданно сняли генерала Александра фон Фалькенхаузена, генерал-губернатора Бельгии, сотрудничавшего с Сопротивлением. Отмена покушения 11 июля дорого обошлась подпольщикам – задним числом она выглядит трагической ошибкой, – поскольку они потеряли ключевого союзника, имевшего большое военное влияние.

15 июля Штауффенберг предпринял новую попытку. Чтобы сэкономить драгоценное время, генерал Ольбрихт утром инициировал приказы плана «Валькирия» и приказал танковым подразделениям из Крампница двигаться к Берлину. В полдень Штауффенберг вошел в кабинет Гитлера с бомбой в портфеле, но не смог найти время, чтобы активировать взрыватель. Поскольку ему предстояло сделать доклад для фюрера, он также не мог и покинуть помещение. Очередная попытка покушения закончилась ничем[580].

Тем временем танковые и пехотные части покинули Дёбериц и Крампниц и двинулись к Берлину. После лихорадочного телефонного звонка Штауффенберга Ольбрихт понял, что фюрер жив, отменил приказы и сказал Фромму, что проводил учения. Он понимал, что такое оправдание во второй раз уже не сработает. По его словам, Кейтель и Фромм стали подозревать неладное. Ольбрихт заявил, что в следующий раз инициирует приказ только тогда, когда будет уверен в убийстве[581]. Такое вроде бы разумное решение привело к тяжелым последствиям 20 июля 1944 г.

16 июля руководители заговора провели совещание в квартире Штауффенберга. Граф утверждал, что при самом благоприятном сценарии Западный фронт продержится еще шесть недель. Время поджимало. Адам фон Тротт цу Зольц, член кружка Крейзау и один из дипломатов в Сопротивлении, сообщил, что у него есть определенные основания считать, что союзники вступят в переговоры с антинацистским немецким правительством[582].

17 июля на Западе случилась катастрофа. Низколетящий самолет союзников обстрелял штабной автомобиль фельдмаршала Роммеля. Командующий группой армий «B» получил тяжелые ранения, и заговорщики потеряли самого влиятельного из своих потенциальных союзников[583]. Еще одна беда пришла 18 июля. Артур Небе, осведомитель заговорщиков в криминальной полиции, намекнул, что в любой момент может появиться ордер на арест Гёрделера. Кайзер и Штауффенберг сообщили Гёрделеру о ведущейся за ним охоте и приказали немедленно скрыться[584].

Эта цепь неудач едва не положила конец заговору. Однако в тот самый день, когда Гёрделер собирался скрыться, появился новый луч надежды. Штауффенбергу приказали присутствовать на совещании у фюрера 20 июля. Он решил предпринять еще одну попытку.

18 июля, когда заговорщики занимались последними приготовлениями, Фриц фон дер Шуленбург на день уехал из Берлина, чтобы отпраздновать день рождения своей жены Шарлотты. После «веселой вечеринки» в кругу семьи Шуленбург поделился с ней своими страхами, надеждами и ожиданиями и подвел итог: «Шансы – пятьдесят на пятьдесят»[585]. Тресков сказал своей подруге Маргарет фон Овен: «Я не хочу, чтобы ты была в это время в Берлине. Убийство – это мужская работа. Хочу, чтобы ты осталась в стороне. Если понадобишься, я пришлю самолет». 19 июля заговорщики разослали предупреждения, стараясь охватить как можно больше своих сторонников. Готовился и Штауффенберг. Вечером он попросил своего водителя остановиться перед какой-то католической церковью и зашел на несколько минут помолиться. Случайный посетитель на Бендлерштрассе позже сообщил, что граф выглядел спокойным и доброжелательным. Он был готов к самому трудному испытанию в своей жизни[586].

Утром 20 июля 1944 г. граф Клаус фон Штауффенберг вышел из своего дома в Ванзее и отправился в аэропорт, откуда вылетел в штаб-квартиру Гитлера в Восточной Пруссии. В его портфеле лежала бомба, которая должна была изменить ход истории. Момент истины настал.