Да, только смерть его: нет у меня

Причины личной возмущаться им…

Пусть будет он для нас яйцом змеиным,

Что вылупит, созрев, такое ж зло.

Убьем его в зародыше.

Когда в конце 1943 г. Штауффенберг возглавил немецкое Сопротивление, большинству членов внутреннего круга уже было ясно, что Гитлер должен умереть. И все же решение убить главу государства, человека, которому приносили присягу, почти никому не далось просто – для кого-то оно оказалось мучительным, а для кого-то и вовсе практически невозможным[493]. Это решение, как мы увидим, возникло не только вследствие внутренней трансформации того или иного заговорщика, как коллективное решение оно было обусловлено развитием сети и ее внутренними ограничениями.

Даже в 1943 г. заговорщики еще не достигли консенсуса по поводу убийства. Карл Гёрделер, граф Гельмут Джеймс фон Мольтке, многие члены кружка Крейзау и даже лейтенант Вернер фон Хафтен, ближайший сподвижник Штауффенберга в организации заговора 20 июля, решительно выступали против покушения по моральным или практическим соображениям (или по обоим сразу). Мнение Гёрделера, гражданского лидера движения и потенциального канцлера, имело особый вес. Он отвергал убийство с нравственной точки зрения и предлагал вместо этого так называемый западный вариант: совместное выступление руководителей вермахта на западе против Гитлера, ведущее в перспективе к его аресту и суду[494].

Еще в конце 1942 г. Ульрих фон Хассель продолжал отдавать предпочтение западному варианту Гёрделера[495]. Предположительно того же мнения в течение относительно долгого времени придерживался и Бек, поскольку не желал делать из Гитлера мученика. Однако около января 1942 г. генерал изменил свои взгляды. По соображениям практического характера: пока Гитлер оставался живым, его харизма не позволяла командирам действовать. Николас Рейнольдс также предположил, что одним из мотивов Бека были военные преступления режима. Эта гипотеза подтверждается документом 1944 г., одним из соавторов которого выступил сам Бек, где говорилось, что «преступления, происходящие в тылу армии» являлись «важнейшим» основанием для переворота, а предположительно и для покушения[496].

Однако в январе 1942 г. Бек все еще неоднозначно относился к решению устранить Гитлера. Он предпочитал компромиссный вариант. Как он объяснял членам внутреннего круга, план, как и раньше, состоял в том, чтобы арестовать Гитлера, но «в случае неудачи» фюрер «стал бы жертвой террористического акта». Изначально этот вариант являлся частью малореалистичного плана, по которому некий отставной «танковый генерал», скорее всего Гёпнер, должен был штурмовать штаб-квартиру Гитлера с помощью танков[497]. Но само решение Бека было здесь куда важнее, чем нежизнеспособный план, к которому оно привязывалось. Согласившись убить Гитлера, «если все остальное не удастся», Бек пытался усидеть на двух стульях: с одной стороны, поддержать убийство Гитлера, с другой – с уважением отнестись к голосам противников. Поскольку арестовать Гитлера в начале 1942 г. было практически невозможно, все понимали, что означал подобный план. Полковник Ханс Кроме упоминал это обсуждение, давая показания советским следователям. По его словам, конспиративная встреча состоялась в доме Йенса Йессена в конце января 1942 г. Организатором покушения Бек назначил Остера, поскольку должность в абвере давала ему и доступ к взрывчатке, и информацию о мерах безопасности, используемых охраной Гитлера[498].

Согласно биографам Бека Клаусу-Юргену Мюллеру и Николасу Рейнольдсу, спустя год, в феврале 1943 г., руководитель Сопротивления уже не испытывал никаких этических сомнений по поводу убийства[499]. Дневник Кайзера также свидетельствует, что Бек полностью поддержал попытку убить Гитлера, предпринятую Тресковом[500].

Для более молодых офицеров Сопротивления необходимость смерти Гитлера выглядела еще более очевидной. Как уже упоминалось, Штауффенберг выражал желание, чтобы кто-нибудь «пристрелил этого грязного предателя», в конце 1942 г. Тресков и Герсдорф рассматривали покушение как акт самообороны – вроде умерщвления бешеной собаки. «Гитлер – источник всех бед», – говорил Тресков Кайзеру, согласно дневнику последнего[501]. Поэтому его требовалось убрать. Примечательно, что эти три молодых офицера – Тресков, Герсдорф и Штауффенберг – выступали за убийство с последующим немедленным участием в перевороте. Для них убийство Гитлера было неотъемлемой частью восстания. Покушение, на которое в январе 1938 г. соглашалось лишь незначительное меньшинство и которое в январе 1942 г. Бек проталкивал лишь с оговорками, к зиме 1943 г. стало представляться адекватным планом большинству лидеров подполья.

Такие радикальные перемены были связаны не только с внутренними убеждениями заговорщиков, но и с динамикой их развития как группы и изменением структуры их сети. В 1938 г. убийство поддерживали лишь немногие. Причина очевидна: в то время еще оставался шанс заполучить в свои ряды Гальдера и, возможно, даже Браухича. Большинство участников Сопротивления положительно воспринимали возможность (пусть и теоретическую) иметь в своем распоряжении всю армию. Почему бы не арестовать Гитлера и не предать его немецкому суду? В тот период мало кто считал убийство фюрера чем-то необходимым.

Однако с началом войны шансы склонить Гальдера и Браухича на сторону заговора стали как никогда малы. Поэтому примерно в 1942 г. основная стратегия претерпела кардинальные изменения: теперь она заключалась в том, чтобы поставить генералов перед фактом убийства, спланированного и осуществленного независимо от них, без помощи высокопоставленных офицеров. Это решение было частью стратегии, объединявшей группировки Трескова, Кайзера, Остера и Шлабрендорфа.

Тот факт, что молодые офицеры вроде Трескова, Герсдорфа и Штауффенберга, присоединившиеся к Сопротивлению примерно в 1942 г., стали активными сторонниками убийства, становится понятнее, если посмотреть на ситуацию сквозь призму их сетей. Чтобы арестовать Гитлера, требовались широкие полномочия в самом центре – члены Верховного главнокомандования, имевшие и постоянный доступ к Гитлеру, и достаточное количество вооруженных людей для его ареста. Ничего такого у заговорщиков не имелось, и, как отмечал Тресков, в суматошных военных условиях шансы арестовать Гитлера и удерживать его под стражей были практически нулевыми[502]. Зато связанные группировки вполне могли спланировать покушение: благодаря контактам в абвере они имели возможность заполучить взрывные устройства, на Восточном фронте имелись добровольцы, готовые взять на себя убийство, доступ к Гитлеру был открыт во время его посещений линии фронта. В 1938 г. берлинская группа, сосредоточенная в центре страны, теоретически могла либо арестовать диктатора (через Гальдера), либо убить его (используя ударные отряды Хайнца). Однако разбросанные группировки 1942 г. уже не имели возможности арестовать Гитлера – они могли лишь убить его. С учетом этого факта выбор варианта с устранением фюрера обретал смысл. Участники заговора, которые продолжали выступать против убийства, относились к числу ветеранов Сопротивления, застрявших в исчезнувшем мире 1938 г.; в их головах все еще жила возможность избавиться от Гитлера бескровно, путем «легальной революции».

В то же время изменение внешней обстановки повлияло даже на самых стойких противников убийства; один за другим они переходили на сторону большинства. Возьмем, к примеру, Карла Гёрделера. Этот высоконравственный человек, не способный отделить этику от реальной политики, формально оставался противником убийства вплоть до попытки переворота 20 июля 1944 г. Переворот, призванный обеспечить моральное возрождение Германии, нельзя было начинать с нарушения заповеди «Не убий»[503]. В качестве альтернативы он обычно отстаивал западный вариант, продолжая проталкивать его почти до 1944 г., хотя давно уже понимал, что это химера. Этот «вариант», несомненно, оставался всего лишь несвоевременной попыткой оживить сентябрьский план 1938 г., который Гёрделер все еще помнил. Однако позиция Гёрделера была гораздо более неоднозначной, нежели принято считать. Как позже отметили в Народной судебной палате[504], «Гёрделер снова и снова возражал, что необходимо дать ему возможность открыто бросить вызов Гитлеру по радио, а не идти по пути убийства. Даже если так и было, он не cмог дистанцироваться от готовившегося убийства… Политический плод этого убийства – власть – его тем не менее привлекал»[505].

Судебная палата была права. 18 января 1943 г. Кайзер писал о Гёрделере в своем дневнике, что тот «не хочет больше ждать»: «Не терять ни дня. Действовать как можно скорее. Мы не можем ожидать, что фельдмаршалы проявят инициативу. Они ждут приказов»[506]. Возможно, бывший бургомистр Лейпцига и выступал против убийства, но, когда его аргументы отвергли, он продолжил сотрудничать с заговорщиками и даже призывал их действовать быстрее, прекрасно понимая, в каком направлении развивается дело. Таким образом, его противодействие убийству оказывалось скорее формальным, нежели реальным, это была попытка сохранить моральное превосходство, одновременно позволяя событиям идти своим чередом. Позицию Гёрделера можно сравнить с позицией законодателя, который голосует против непопулярной, но необходимой реформы, зная, что его голос все равно не изменит результата. В случае Гёрделера как гражданского лидера Сопротивления единственным способом противостоять убийству было выйти из рядов заговорщиков. Лейтенанту Вернеру фон Хафтену, не менее Гёрделера высказывавшемуся против убийства, пришлось отказаться от своих сомнений и активно поддержать покушение, поскольку поступить иначе ему не позволяло его положение адъютанта Штауффенберга.

Переход от твердого сознательного отказа от убийства к его молчаливой поддержке произошел и в кружке Крейзау. Некоторые члены этой группы – например, Лебер и Шуленбург – с самого начала неуклонно выступали за устранение фюрера. Другие, такие как Йорк, присоединились к ним примерно в то же время, что и Бек. Некоторые так и не сменили точку зрения[507]. Более интересной и неоднозначной была позиция основателя кружка, графа Хельмута Джеймса фон Мольтке. Изначально он выступал не только против убийства, но и против государственного переворота. «У вас нет никого, кто мог бы сделать это грамотно, – писал он, – и это в любом случае не поможет. Все слишком далеко зашло, и так ужасно. Вы ничего не сможете изменить. Мы должны оставить это на союзников, хотите вы этого или нет»[508]. Единственным выходом, по Мольтке, было помогать преследуемым и союзникам («Мы готовы помочь вам выиграть и войну, и мир», – писал он одному из своих британских друзей) и, самое главное, тщательно планировать жизнь в будущей постнацистской Германии, чем и занимался кружок Крейзау. Этот подход привел практичного Штауффенберга в бешенство. «Терпеть не могу этого Хельмута Мольтке», – бросил он после одной особенно рассердившей его встречи с лидером кружка[509].

Тем не менее, как и Гёрделер, Мольтке продолжал сотрудничать с заговорщиками, хотя и ненавидел практическую политическую работу подполья – «мусор Гёрделера», как он презрительно выражался. Мольтке не только разрабатывал планы устройства послевоенной Германии, но и занимался практическими вопросами – например, принимал активное участие в переговорах между заговорщиками и англичанами. Его письма свидетельствуют, что он также участвовал в подготовке переворота, хотя этот план действий немало его огорчал. Мольтке всю жизнь питал отвращение к насилию – любому насилию, даже если речь шла о политическом подполье. В последние дни перед арестом, в конце 1943 г., он чувствовал, что его несет по течению против его воли. В каком-то смысле арест «спас» его. «Я был и остаюсь непричастен к насилию любого рода», – писал он жене. Это не было отречением от переворота, как принято интерпретировать эти слова, а лишь выражением облегчения от того, что ему не пришлось участвовать в покушении[510]. Истории Мольтке и Гёрделера показывают, что, когда обстоятельства и структура сети диктуют стратегию убийства, те, кто выступает против, могут продолжать делать это лишь до тех пор, пока их положение в сети позволяет им оставаться в стороне. Стоит обстоятельствам измениться, и рано или поздно они окажутся втянутыми в то, чему так упорно сопротивлялись.

Хотя на людей сильно влияют внешние обстоятельства, ограничения и динамика поведения группы, личные взгляды человека все равно в какой-то степени определяют, будет ли он колебаться в поддержке коллективного решения или полностью ему подчинится. Сильные религиозные убеждения многих членов подполья заставляли их бесконечно разбираться с моральными дилеммами, возникавшими из-за необходимости убить Гитлера. В этом отношении особенно поучителен диалог между Дитрихом Бонхёффером, лютеранским пастором и духовным авторитетом в кругах Сопротивления, и адъютантом Штауффенберга лейтенантом Вернером фон Хафтеном. Бонхёффер, в завуалированных терминах много писавший о насильственном сопротивлении в своей книге «Этика», считал, что убийство по политическим мотивам – все равно убийство. Поэтому на тираноубийц ложится вина за лишение жизни. Но в ситуации, как в нацистской Германии, где правительство не только убивало людей миллионами, но и ставило под вопрос выживание нации и сохранение фундаментальных христианских ценностей, членам подполья, возможно, придется взять вину на себя ради других. Бонхёффер утверждал, что, ответственно принимая на себя вину, христианин не предает Христа, а следует его примеру. Ведь Христос был безгрешен, но согласился взять на себя всю вину человечества[511].

Это парадокс, и Бонхёффер прекрасно это понимал. В сложной реальности у нас нет универсального набора правил. Идейным убийцам приходится делать выбор, и в каждом случае есть свои сложности. «Действие ответственного субъекта, – писал Бонхёффер, – происходит всецело в области относительностей, в полумраке, который развертывает историческую ситуацию, связанную с добром и злом, оно происходит посреди бесчисленных перспектив, в которых являет себя всякая данность. Оно должно выбирать не просто между правильным и неправильным, хорошим или дурным, а между правильностью и правильностью, неправильностью и неправильностью»[512].

Примерно в ноябре 1942 г. лейтенант Вернер фон Хафтен посетил Бонхёффера, чтобы обсудить с ним вопрос легитимности тираноубийства. Бонхёффер дал весьма необычный ответ, который, возможно, лишь сильнее запутал молодого лейтенанта. Его друг позднее так описывал ту беседу:

«В самой по себе стрельбе не будет смысла, – сказал Бонхёффер, – если за ней не последует изменение ситуации. Одного устранения Гитлера недостаточно – дела могут пойти еще хуже. Роль борца Сопротивления так трудна потому, что он должен тщательно готовиться к дальнейшему. Нужны будут люди, которые возьмут власть в свои руки сразу же после убийства». Хафтена это не удовлетворило. Для него это [обсуждение] было слишком теоретическим… «Должен ли я? Могу ли я?» – спрашивал он. Бонхёффер объяснил, что не может за него решать. Да, на него может лечь вина, если он не воспользуется возможностью, но он может оказаться виновен и в безрассудных действиях. Никто не может выбраться из такого положения без вины. Однако, утешал Бонхёффер, подобная вина исходит от Христа[513].

Одним словом, тираноубийство в условиях нацистской Германии было законно, но прибегать к нему следовало только в случае абсолютной уверенности, что это будет во благо. В конечном счете за это действие несут ответственность, равно как и вину, его исполнители, а значит, им и предстоит принимать решение (здесь я процитирую еще раз) «в области относительностей, в полумраке, который развертывает историческую ситуацию, связанную с добром и злом». Если смотреть глазами Бонхёффера, то от Штауффенберга, от Хафтена и от других требовалось сделать практически невозможный моральный выбор. Им предстояло отважиться на прыжок в неизвестность. И они были к этому готовы.