Весной 1943 г. одному тяжело раненному молодому немецкому подполковнику прямо в больничной палате было сделано весьма необычное предложение: «Не согласитесь ли вы, случаем, возглавить военный заговор с целью свержения Гитлера и нацистского режима?» Он только что потерял глаз, руку и два пальца. Новая работа могла привести к потере головы. Молодому офицеру графу Клаусу фон Штауффенбергу потребовалось несколько дней, чтобы дать ответ. Он согласился.

Что заставило этого человека, перед которым простиралась блестящая карьера, принять столь опасное предложение? Почему выбрали именно его? Каким образом новичок сумел взять под контроль плотную сеть, пронизанную духом соперничества и ревности, и стать ее фактическим лидером, которого многие превозносили до небес? Чтобы понять, как этот молодой человек, получивший тяжелые увечья на войне, стал таким выдающимся руководителем, нам придется сначала взглянуть на его прошлое, военную карьеру и духовное развитие.

Но вначале предупреждение. До нас дошло очень мало текстов Штауффенберга. Почти все, что мы знаем о его ранней жизни, – это свидетельства друзей, знакомых, бывших одноклассников и сослуживцев, причем большинство из них было оставлено в послевоенное время, когда Штауффенберг уже сделался образцовым героем немецкого Сопротивления. Как и в случае с другими участниками движения, подобные свидетельства – включая те, на которых основана эта глава, – часто имеют восхваляющий, даже агиографический характер и, что особенно важно, тяготеют к проецированию будущего бойца Сопротивления на его предыдущие воплощения – ребенка, подростка и молодого офицера, – словно вся его жизнь представляла собой подготовку к заговору 20 июля 1944 г.

Тем не менее большинство свидетелей не лгали, они лишь чрезмерно выделяли выдающиеся черты Штауффенберга, опуская или затушевывая менее лестные. Действительно, некоторые качества, развившиеся у Штауффенберга еще в юности, такие как харизматичность и некоторый романтизм, в дальнейшем определили его стиль руководства. Тем не менее он вполне мог направить свою жизнь по другому пути, если бы не уникальное стечение обстоятельств, частично связанных с решениями других людей, а частично оказавшихся чистой случайностью. Изложенную в этой главе историю жизни Штауффенберга, в основе которой лежат позднейшие свидетельства, следует читать с учетом этого предупреждения.

Клаус фон Штауффенберг родился в ноябре 1907 г. в Йеттингене, небольшой деревне в Швабии, на юго-западе Германии. Его семья принадлежала к старейшей южногерманской аристократии. Отец Клауса, граф Альфред, занимал высокий пост при дворе короля Вюртемберга, и семья имела давние традиции служения королевскому дому. Детская жизнь Клауса проходила между семейным поместьем, расположенным среди захватывающих дух пейзажей Швабского Альба[431], и королевским замком в Штутгарте. Граф Альфред был непреклонным немецким консерватором, монархистом и набожным католиком, но его жена принадлежала к лютеранской церкви. По тогдашнему обычаю детей воспитывали в соответствии с вероисповеданием отца, поэтому их крестили как католиков. Тем не менее главную роль в их детстве играла мать, графиня Каролина. Обязанности графа Альфреда требовали длительных отлучек, так что Клаус и его старшие братья, близнецы Александер и Бертольд, обычно оставались с матерью. Они часто ездили на Северное море и в Альпы, бывали у других аристократов и даже посещали королевские чаепития.

Каролина воспитывала своих детей, с одной стороны, в духе христианского благочестия, а с другой – в атмосфере любви к поэзии, искусству и музыке. Самым интеллектуально одаренным из братьев был голубоглазый Бертольд, впоследствии один из ближайших соратников Клауса в борьбе с Гитлером. Клаус и Бертольд – также талантливые музыканты (первый играл на виолончели, второй – на фортепиано) и ценители немецкой романтической поэзии. Клауса влекли мечты о собственном и национальном величии. Будучи подростком, он презирал цинизм и меркантильность окружавших его взрослых и был убежден, что деньги следует отменить – только тогда все люди станут братьями, независимо от веры и социального положения. В конце концов, именно деньги – источник всех зол. Не это ли означает разрушительная сила кольца в германской поэме «Песнь о Нибелунгах»?[432]

В детстве Клаус часто выражал желание стать героем. Однако физически он был скорее слаб. Одноклассники вспоминали его как бледного, болезненного мальчика, подолгу лечившегося дома. И все же от своих героических мечтаний Клаус не отказался и приложил невероятные усилия, чтобы улучшить физическую форму. Какое-то время он собирался стать профессиональным виолончелистом, но затем отбросил эту мысль, поняв, что виртуозом ему не быть. Суть человеческой жизни не в бессмертной душе, заявил он своему другу, собиравшемуся принять сан священника, а в достижениях в этом мире. Даже в детстве он говорил, что хочет после смерти не попасть на небеса, а навсегда остаться «здесь», в Швабском Альбе[433]. Еще одним его увлечением юности была архитектура. Отказавшись от мечты о профессиональной музыкальной карьере, Клаус некоторое время собирался стать архитектором. В одном из подростковых стихотворений он писал:

Часто кажется мне, что я должен чертить

Планы светлых высоких дворцов[434][435].

Его личная харизма стала проступать уже в 17-летнем возрасте. Как позднее в несколько агиографическом ключе рассказывал один из его школьных товарищей, «его сияющие глаза ясно выражали жизнерадостность… и великодушие. Они были синего цвета… Блестящие черные волосы… всегда коротко подстрижены. Он быстро перешел от юности к зрелости. Высокий, гибкий, со стройным сильным телом… Трем братьям посчастливилось иметь очень редкое качество – доброе сердце. У Клауса оно проявлялось в каждом поступке и в каждом слове»[436].

Лучшим другом Клауса был его старший брат Бертольд. Оба отличались умом и по духу тяготели к немецкому романтизму, даже мистицизму.

В августе 1914 г. разразилась Первая мировая война, которая изменила жизнь семьи Штауффенберг, хотя поначалу и не слишком сильно. Мальчики, учившиеся в школе, были слишком молоды для призыва в армию, но, как и все, со страхом и надеждой следили за происходящим на фронте и ждали писем, каждое из которых могло принести вести о смерти близкого человека. Первая мировая война коренным образом изменила Европу. Миллионы солдат – целые поколения французов, англичан и немцев – годами жили в окопах, в окружении грязи, червей и крови. Многие так и не вернулись домой. Кошмар казался бесконечным.

Однажды утром Клаус пришел к матери в слезах: старшие братья сказали, что через десять лет им разрешат пойти на войну, а ему нет. Мать успокоила его, сказав, что она «героически» отпустит всех своих мальчиков. Как и большинство немцев, братья Штауффенберг были потрясены, когда 3 октября 1918 г. страна согласилась на перемирие. Все понимали: рейх проигрывает войну. «Моя Германия не может погибнуть, – со слезами на глазах говорил Клаус. – Даже если она и падет сейчас, то поднимется снова сильной и великой. В конце концов, Бог еще есть»[437].

Подписавшую перемирие страну захлестнул водоворот революции. Лидеры Социал-демократической партии захватили Берлин и с балкона Рейхстага провозгласили республику. Кайзер отрекся от престола, расчистив пространство для борьбы между левыми и правыми. Подразделения фрайкора («вольного корпуса») объединились с социал-демократическим правительством против коммунистов-революционеров, последовала кампания кровавых репрессий. Один за другим свергались монархи немецких государств. Германия погрузилась в хаос.

Многие немецкие аристократы, которые полагали, что, как элита, они неизмеримо выше «черни» и простого народа, конечно же, боялись революций и их последствий. Графиня Штауффенберг опасалась, что революционеры скоро доберутся до Вюртемберга. 9 ноября, за два дня до подписания перемирия, разъяренная толпа демонстрантов попыталась ворваться в королевский дворец, но ее остановил граф Альфред в сопровождении верных дворян и слуг. Революционеры разошлись, но прежде заменили королевский штандарт красным флагом и выставили снаружи собственную охрану. Клаус, Бертольд и Александер, которые были в школе, слышали грохот барабанов и видели демонстрантов, толпившихся перед дворцом. Король решил отречься. «Я не допущу, чтобы ради меня проливалась кровь», – сказал он Штауффенбергам со слезами на глазах. Клаус, которому исполнилось всего 11 лет, был разгневан и безжалостен: «Что он имеет в виду, говоря такое? Дело же не в короле. Дело в монархии». Позже Клаус признавался, что с этого момента перестал быть монархистом. Подписание перемирия не доставило радости немецким аристократам вроде Штауффенбергов, равно как и другим патриотам. Для Клауса день подписания стал «самым печальным в его жизни», он даже отказался праздновать свой день рождения в тот год[438].

Экономическая ситуация в новой республике не внушала оптимизма. Побежденную страну отягощали военные репарации, а с 1921 по 1923 г. в государстве бушевала гиперинфляция. Сбережения исчезли, а качество жизни людей резко упало. Многие страдали от недоедания или мерзли в зимнюю стужу. Правительство рейха столкнулось с серьезными политическими проблемами. В 1920 г. правые силы попытались свергнуть правительство в ходе капповского путча, затем в 1923 г. последовал «пивной путч» Гитлера. В том же году Франция оккупировала Рурскую область, чтобы компенсировать невыплату военных репараций.

Какими были политические взгляды Штауффенберга в эти бурные годы? Позднее его друзья рассказывали, что, несмотря на недовольство происходящим, он выступал против любых восстаний, вне зависимости от их политической направленности. Кристиан Мюллер, один из его первых биографов, писал, что Клаус и Бертольд согласились служить демократии и не поддержали гитлеровский путч, хотя никогда не принадлежали к сторонникам республики[439].

Возможно, в качестве реакции на мрачную действительность братья обратились к метафорам и спиритизму. Если нельзя достичь величия в этом мире, то, может быть, это получится в литературном мире. Они вступили в литературный кружок, возглавляемый известным поэтом Стефаном Георге. Этот человек, романтик с мистическими идеями, собрал вокруг себя группу молодых поклонников, которые почтительно называли его «Мастер» (der Meister). Александер и Бертольд присоединились к этому кружку в начале 1920-х гг. Идеи Георге, связанные с новой правой идеологией «народной общности» (фольксгемайншафт), подчеркивали роль аристократического авангарда как носителя высших духовных ценностей, любви к родине и патриотического служения. Его ученики – как христиане, так и иудеи – считали себя тайной элитой, призванной принести спасение отечеству под гениальным руководством Мастера.

По словам Петера Хоффманна, собрания группы «были окутаны мистической сияющей дымкой»[440]. Члены группы читали стихи, обсуждали искусство, музыку, литературу и философию. Молодые образованные аристократы пытались сбежать от страданий реальной Германии в воображаемую «Тайную Германию» под руководством Георге. Бертольд и Клаус быстро стали любимцами Мастера, который прославлял их как идеальных, совершенных людей. В Бертольде он отмечал решительность, искренность, природную харизму и красоту. Не меньшее восхищение вызывал и Клаус, присоединившийся к кружку чуть позже. Он удостоился большой чести: на протяжении нескольких лет Георге всюду носил с собой его стихи[441].

В идеальном мире, который представлял себе Георге, социальный статус человека определялся исключительно силой духа и величием души, а не деньгами или политической ловкостью. Образцом для Георге и его окружения служила классическая культура, с которой были хорошо знакомы и которой восхищались образованные немцы того времени. Когда некоторые участники кружка, включая Бертольда, посетили Италию, они преклонили колени перед римскими статуями и возложили венок к саркофагу древнего германского императора «от имени Тайной Германии»[442].

Самый важный и долговечный урок, который Штауффенберг вынес от Георге, – человеку необходима в жизни цель, некое высшее призвание или героическая миссия, которую необходимо выполнить вне зависимости от обстоятельств. Эта цель должна естественным образом вырастать из романтической привязанности к древней истории и определяться служением людям и нации. Клаус усвоил эту идею к 1924 г., написав в одном из стихотворений, что возвышенные деяния древних героев и их «увенчанный славой род» побуждают его преодолевать текущие ограничения. «Куда я могу направить свою жизнь, – писал он, – если не к высшему смыслу?»[443]

В 1924 г. Клаусу требовалась миссия. Какая именно, он еще не определил. Она могла не иметь отношения к политике, могла быть связана с нацистами или с их оппонентами. Он уже думал о превосходстве высоконравственных, благородных людей. Позже, в 1944 г., он отчетливо выразил эту идею в своей «клятве», написанной для ближайших доверенных лиц как единый общий обет в борьбе против Гитлера. В этом важном документе выкристаллизовалась идеология «Тайной Германии»: чувство призвания, элитизм, вера в естественное лидерство и важность тайного товарищества:

Мы верим в будущее немцев.

Мы знаем, что немец обладает способностями, указывающими на его предназначение вести сообщество западных наций к лучшей жизни.

Мы признаем духовно и на деле великие традиции нашего народа, которые, объединив эллинистические и христианские течения в единый германский характер, создали западного человека.

Мы хотим новый порядок, который сделает всех немцев сторонниками государства и гарантирует им закон и справедливость, но мы презираем ложь о равенстве и склоняемся перед иерархией, установленной природой…

Мы хотим, чтобы наши вожди, происходя из всех классов нации и живя в согласии с божественными силами и под руководством великих помыслов, вели бы за собой других – с теми же великими помыслами, подчиняясь дисциплине и жертвуя собой…

Мы обязуемся жить безупречно, служить беспрекословно, твердо хранить молчание и стоять друг за друга[444].

Возможно, в 1925 г. Клаус еще не решил, в чем заключается его возвышенное призвание, но он уже знал, с чего начать. К изумлению многих своих друзей, уверенных, что он займется архитектурой, Клаус заявил, что идет в армию.

Рейхсвер Веймарской республики не был местом для воплощения героических мечтаний Штауффенберга, но все же обеспечивал какую-то отправную точку. Как-то во время прогулки по холмам близ Лаутлингена он обсуждал с другом «болезненное рождение новой Германии», обязанности государства и возможности влиять на него, а также свои личные карьерные устремления в армии[445].

Штауффенбергу, в 1925 г. все еще остававшемуся болезненным юношей, вступительные экзамены по физической подготовке дались непросто. Руководство рейхсвера не жаждало принимать бледного молодого человека, часто страдавшего от головных и желудочных болей. Однако помог родственник с хорошими связями, и в итоге Клауса зачислили в кавалерию. Весь первый год он интенсивно занимался кавалерийской подготовкой в Бамберге, небольшом живописном городке во Франконии. 28 июля он написал приятелю из кружка Георге о четырех выматывающих неделях болезни, однако настаивал на том, что не намерен отказываться от выбранной карьеры[446]. Закончив подготовку в октябре 1927 г., он был зачислен кадетом в Дрезденское пехотное училище, где ему предстояло пройти трехлетний курс обучения на офицера.

Тем временем общество быстро менялось. В 1924 г. валютная реформа обуздала гиперинфляцию, экономический кризис пошел на спад, политическая ситуация стабилизировалась. С повышением уровня жизни население стало терять интерес к радикальным партиям как правого, так и левого толка. Германия добилась нескольких небывалых успехов в науке и культуре. В процветающих университетах Альберт Эйнштейн, Эрих Фромм, Теодор Адорно, Эдмунд Гуссерль (список можно продолжать) прокладывали новые пути в физике, психологии, философии и других областях знаний. За всплеском искусства, науки и высокой культуры последовала новая, современная массовая культура. Крупные города Германии кишели кабаре, цирками и прочими видами легких и доступных развлечений. Большинство людей примирились с Веймарской республикой.

Впечатляющих результатов страна добилась и во внешней политике. В 1925 г. были подписаны Локарнские договоры, положившие начало новому медовому месяцу в европейской политике. Под руководством министра иностранных дел Густава Штреземана, величайшего государственного деятеля в истории Веймарской республики, Германия признала свою новую западную границу. Французы и бельгийцы покинули Рурский регион. В 1926 г. страна вступила в Лигу Наций, а два года спустя подписала пакт Бриана – Келлога, вычеркивавший войну из средств решения межгосударственных конфликтов. Многие европейцы перестали видеть в Германии угрозу миру, а ее экономический, научный и культурный вес на континенте вырос.

Штауффенберг, запертый в своем военном окружении, не ощутил всей полноты этих политических и социальных преобразований. Он провел лучшие годы Веймарской республики в изнурительных тренировках, игре на виолончели, чтении и езде на своей любимой лошади по кличке Ягд (Охота). 1 января 1930 г. он с отличием сдал выпускные экзамены, а через год как офицер получил первую командную должность. Несмотря на свою принадлежность к элите, он с удовольствием работал с солдатами. «Я хорошо управляюсь с подчиненными, крестьянами и солдатами… – писал он, – а не с людьми моего уровня образования, дружба которых не более чем эгоизм, а гордость не более чем глупая надменность»[447]. При этом он был строгим, бескомпромиссным командиром, который многого ожидал от своих людей. Приказы должны выполняться грамотно, точно и без промедления. Как и в других своих делах, на командных постах Штауффенберг тоже всегда стремился быть лучше других.

В 1929 г., когда Штауффенберг еще учился в кавалерийской школе, над Веймарской республикой начали сгущаться тучи. Хорошие годы подходили к концу. 3 октября 1929 г. умер министр иностранных дел Густав Штреземан – человек, который символизировал стабильность республиканского режима. Ни один из его преемников не обладал достаточной рассудительностью, талантом и международным авторитетом, чтобы провести Германию через грядущие вызовы.

Через три недели после смерти Штреземана, в день, который потом назовут Черным четвергом, на Нью-Йоркской фондовой бирже произошел обвал. Рухнувшая американская экономика увлекла за собой большинство европейских государств. Особенно сильным кризис оказался в Германии, которая по-прежнему зависела от американских кредитов. Внезапно «богатому дядюшке» по ту сторону Атлантики понадобилось больше денег, и веймарский пузырь лопнул. Сильнее всех пострадал средний класс, едва оправившийся от гиперинфляции. Быстро выросла безработица: к январю 1930 г. в этом статусе зарегистрировали более 3 млн человек, то есть 14% рабочей силы. Миллионы отчаявшихся немцев стали легкой добычей для Адольфа Гитлера и его пропагандистов. Успех их был колоссален: на выборах 1930 г. нацистская партия в одночасье превратилась из маргинального объединения правых радикалов во вторую по величине партию в Германии. Мутный демагог Гитлер, над которым многие насмехались и издевались, стал одной из самых важных фигур в национальной политике.

Позже Штауффенберг говорил, что следил за становлением нового движения «с интересом» и был впечатлен его быстрым политическим успехом. В 1933 г., когда президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером, молодой офицер остался этим доволен, считая, что приход Гитлера к власти – то, в чем Германия больше всего нуждается в данный момент. Будучи солдатом, Штауффенберг не мог голосовать, но в 1932 г. он предпочел Гитлера Гинденбургу в качестве президента[448]. Как и многие другие немецкие консерваторы, он верил, что после прихода к власти новый лидер сменит взгляды на более умеренные. Кроме того, Штауффенберга радовали национал-социалистические обещания укрепить и увеличить армию, а также обязательство нацистов разорвать «оковы Версаля». Веривший в национальное единство, он надеялся, что новое правительство выкует из нации по-настоящему единое общество (фольксгемайншафт).

Менее ясно, повлияли ли на Штауффенберга антисемитские настроения, захлестнувшие Германию после 1933 г. Его брат Бертольд утверждал в гестапо более десяти лет спустя, что они с братом «принимали национал-социалистические расовые принципы», но оценивали их как «чрезмерные»[449]. Согласно свидетельствам друзей Штауффенберга, он осуждал преследование евреев, особенно бойкот 1933 г., который он и его друзья считали «позорным». Некоторые сообщали, что он поддерживал ограничение числа евреев в прессе и на государственной службе, но выступал против яростного антисемитизма. Весьма показательно свидетельство 1936 г.: «Ничего, что я еврей?» – спросил его британский офицер во время короткого визита в Лондон. «Все нормально», – ответил Штауффенберг и пояснил, что ему достаточно того, что тот был британским офицером, как сам он оставался офицером немецким[450]. Таким образом, симпатии к национал-социализму в начальную пору не обязательно означали, что Штауффенберг разделял антисемитскую идеологию режима – по крайней мере, не целиком.

В ноябре 1933 г. Штауффенберг женился на Нине фон Лерхенфельд, дочери старого дипломата, с которой он впервые встретился на танцевальном вечере. Молодой щеголеватый офицер пользовался популярностью на подобных аристократических мероприятиях. Поначалу Нина держала дистанцию – в отличие от других женщин, которые влюблялись в него с первого взгляда. Лишь позднее, когда Нина узнала его получше, ее первоначально сдержанное отношение переросло в любовь, которой было суждено продлиться до самой смерти[451]. В декабре 1933 г. пара обвенчалась в готическом соборе Бамберга. Клаус пришел на свадьбу в военной каске, со всей серьезностью заявив невесте, что «жениться – значит быть на службе»[452].

В супружеской жизни он руководствовался традиционными понятиями. Жена родила пятерых детей, трех мальчиков и двух девочек. Он был строгим и бескомпромиссным мужем и отцом, требуя аккуратности, порядка и дисциплины в армейском стиле. Когда Клаус возвращался домой с работы, предполагалось, что ужин ждет его на столе. Дети должны были убирать свои вещи, включая обувь, на свои места. К его внесемейной жизни Нине не полагалось иметь никакого отношения. Например, кружок Георге являлся исключительно мужским клубом. Когда к нему приходили друзья по кружку, он всегда просил Нину побыть в спальне или вообще уйти из дома.

При этом он любил семью и никогда не прибегал к насилию, словесному или физическому. Использовал любую возможность, чтобы поиграть с детьми и провести время с женой: развлекал ее игрой на виолончели или часами читал английские романы, сидя рядом с нею на полу. О тайной войне своего мужа против Гитлера Нина узнала спустя много лет.

Когда в начале декабря 1933 г. Нина и Клаус вернулись после медового месяца в Италии, их ждала плохая новость: в Швейцарии скончался der Meister – Стефан Георге. На похоронах присутствовали только члены «Тайной Германии», среди которых были Клаус и Бертольд. Бертольд, которого Георге назначил своим наследником, сказал, что со смертью Мастера закончилась «лучшая часть» его жизни[453]. Так же сильно горевал и Клаус.

Военная карьера Штауффенберга шла своим чередом. В 1934 г. из-за укрупнения армии его полк был расформирован, и Клауса назначили инструктором верховой езды в Ганноверской кавалерийской школе. Его оценивали крайне высоко. Командир Штауффенберга написал в официальном рапорте, что он видит в нем «железную волю, рассудительность, необыкновенные духовные качества и высокие тактические и технические способности. [Штауффенберг] – это пример в обращении с сержантами и рядовыми, он прилагает все усилия для обучения своих подчиненных. Кроме того, он отличный наездник, который по-настоящему любит и понимает лошадь». У командира имелись и критические замечания. «Клаус очень хорошо осознает свои военные способности и интеллектуальное превосходство и иногда говорит высокомерно, но никогда не имеет намерения оскорбить»[454]. В 1936 г. Штауффенберг пошел на повышение: его приняли в берлинскую военную академию на курс, предназначенный для будущих офицеров Генерального штаба.

Берлинские однокашники отмечали, что к этому моменту у Штауффенберга уже появились определенные сомнения в отношении политики национал-социалистов. «Он ненавидел высокомерие немецких националистов, – писал позже один из его коллег, – но он прежде всего был аристократом, который все время пытался хотя бы на армейском уровне увязать свои личные взгляды и официальную политику рейха»[455]. На него по-прежнему производили впечатление внешнеполитические достижения Гитлера, особенно потому, что они еще не привели к войне. В отличие от генерала Бека, тогдашнего начальника Генерального штаба, Штауффенберг считал, что Гитлер не станет развязывать мировую войну. Он говорил одному из своих друзей, что Гитлер, который участвовал в Первой мировой войне и видел ее ужасы, никогда не начнет конфликт между Германией и всем миром[456]. В июне 1938 г., во время учебной поездки в долину Рейна, он отчетливо выражал свои неортодоксальные взгляды: нужно улучшить франко-германские отношения, две нации должны найти способ преодолеть прошлые трудности и покончить с агрессивным гегемонистским мышлением. «Если западный мир не распался во время Первой мировой войны, – говорил он, – то только потому, что была предотвращена решающая битва на Рейне»[457].

Штауффенберг не имел никаких контактов с Сопротивлением в 1938 г. и, вопреки более поздним легендам, не участвовал в сентябрьском заговоре 1938 г. Однако он тоже стал опасаться европейского конфликта. «Этот сумасшедший устроит войну», – в бешенстве говорил он после оккупации всей Чехословакии в 1939 г.[458] После Хрустальной ночи он начал задумываться о возможности насильственного переворота, однако после победы Германии в польской кампании его опасения исчезли, и на несколько месяцев он снова превратился в сторонника Гитлера.

Как и большинство немцев, Штауффенберг искренне не любил Польшу и считал ее ответственной за унижение Германии после Первой мировой войны. Он хотел преподать полякам урок и вернуть немцам Данциг и коридор. Если же Англия и Франция объявят войну, Германия разгромит и их. Эта война будет преследовать «высокую цель самосохранения», и победы в ней можно будет достичь только «в хорошей долгой борьбе»[459].

Шарлотта, жена Фрица фон дер Шуленбурга, вспоминала, как Штауффенберг с энтузиазмом рассказывал ей об этой ошеломляющей победе на фронте[460]. Гитлер вызывал восхищение и как человек, и как лидер. В разговоре со своим книготорговцем Штауффенберг заметил, что все, что он говорил о фюрере раньше, не имеет значения. Теперь Гитлер борется за выживание Германии. Он стимулирует творческое мышление, и нужно помочь ему выиграть эту войну. «Отцом этого человека был не мелкий буржуа, – восхищенно заключил он. – Отец этого человека – война»[461]. Из Польши он писал жене письма, исполненные патриотизма и явных расистских и имперских чувств: «Местные жители – невероятный сброд, очень много евреев и очень много полукровок. Народ, которому, несомненно, хорошо только под кнутом. Тысячи военнопленных пригодятся нашему сельскому хозяйству. В Германии они определенно окажутся полезными, усердными, нетребовательными и недорогими»[462].

В этом письме воспроизводятся стандартные нацистские клише. Был ли Штауффенберг всего лишь лояльным немецким офицером? В каком-то смысле да. Его опьянение военными триумфами было неразрывно связано с дегуманизацией врага. Тем не менее Штауффенберг никогда не переходил определенную грань. Например, он резко выступал против зверств, совершенных во время польской кампании, пусть даже и считал их скорее эксцессами со стороны СС, нежели официальной санкционированной политикой. Когда знакомый офицер застрелил двух польских женщин, заподозрив, что те подавали сигналы польской артиллерии, Штауффенберг использовал все свое влияние, чтобы убрать его из армии. Став свидетелем зверств, Штауффенберг сообщил некоторым друзьям, что в принципе он не против устранения режима, но это невозможно, пока Гитлер находится на пике успеха[463].

В ноябре 1939 г. Штауффенберг снова получил повышение: его официально зачислили в Генеральный штаб и назначили квартирмейстером бронетанковой дивизии. В официальном документе отмечались его «большие организаторские способности». Командир дивизии с похвалой представил его солдатам и выразил надежду, что он «никогда нас не покинет». Пока Штауффенберг находился при командире, последнему «никогда не приходилось беспокоиться о снабжении», потому что «при Штауффенберге оно работало превосходно»[464]. Один из офицеров, знакомый с ним по штабным совещаниям, описывал его следующим образом:

Штауффенберг, высокий, стройный, ловкий и чрезвычайно обаятельный, встречал нас с поистине лучезарной добротой. Он заботился, чтобы у каждого было что-нибудь выпить, сигара или табак для трубки, сообщал свежую информацию, задавал вопросы… и вот так время шло, а ни одна из наших проблем не решалась… Затем он внезапно начинал говорить в неофициальной ненавязчивой манере: «Что ж, я считаю, что следует поступить следующим образом…» Сунув левую руку в карман и держа в правой бокал с вином, он задумчиво передвигался по комнате, останавливался то тут, то там, брал карты и отдавал идеально детализированные приказы по организации снабжения[465].

В 1940 г. Штауффенберга перевели в Генеральный штаб, откуда он наблюдал за окончательной победой над Францией. «Нет большего удовольствия, – говорил он, – нежели победить в войне вместе с друзьями». Биограф Штауффенберга Петер Хоффманн отмечает, что его патриотическое рвение не слишком соответствовало холодной атмосфере, царившей в коридорах Генерального штаба. Когда один из офицеров сказал, что Германия в конечном итоге проиграет войну, Штауффенберг отчитал его за пораженчество. Он хотел упорно работать, строить карьеру и даже провести определенные реформы в Генеральном штабе. «Необходимо пересмотреть всю существующую организацию», – писал он Нине[466].

Раздражающие сомнения настигли его в неожиданный момент – во время окончательной оккупации Франции. Как мы уже видели, Штауффенберг был счастлив свести старые счеты, оставшиеся с Первой мировой войны, но как-то раз после капитуляции Франции он сидел с другими офицерами (некоторые из них в будущем присоединятся к заговору) и размышлял вслух. По его словам, нужно было извлечь выгоду из победы. Если Гитлер использует ее для достижения окончательного мира, то все хорошо. Если же нет, то его нужно заставить сделать это, а при невозможности – убрать[467]. И все же эта мимолетная мысль ни в коем случае не характеризует Штауффенберга как будущего заговорщика. Он даже ругал Гитлера за отказ от вторжения в Англию, которое считал перспективным[468]. Если бы он знал об идее Фосса и Шверина убить Гитлера с помощью отряда стрелков, он бы, вероятно, не одобрил ее.

В июне 1941 г., когда Германия объявила войну Советскому Союзу, Штауффенберг уже пользовался известностью и уважением в Генеральном штабе. В рамках своих обязанностей он выезжал на фронт, встречался с офицерами, включая генералов и фельдмаршалов; в целом его ценили. Даже после начала вторжения он продолжал преданно и ревностно служить родине, рвался в бой с «большевистским врагом».

Только позднее в 1941 г. его образ мыслей стал меняться. Штауффенберг хорошо знал о деятельности айнзацгрупп – отрядов убийц, уничтожавших целые еврейские общины в России. Ему не нравилась их деятельность, но он не мог перевести свои чувства в практическое русло.

Граф Хельмут Джеймс фон Мольтке, считавший, что такой молодой и талантливый офицер станет настоящим подарком для Сопротивления, через посредника поинтересовался, не готов ли Штауффенберг присоединиться к подполью. Штауффенберг, тогда еще майор, отказался. Он сказал, что прекрасно понимает, что нацистский режим должен исчезнуть, но во время войны с большевизмом такие шаги предпринимать нельзя. По его прогнозам, офицеры и солдаты скоро вернутся домой с фронта. Тогда «мы очистимся от коричневой чумы [то есть нацистов]»[469]. Действительно, в первые месяцы войны Штауффенберг с надеждой следил за продвижением трех групп армий – на севере к Ленинграду, в центре к Москве и на юге к Украине – и верил, что Россию можно победить. Однако, подчеркивал он, это нужно делать вместе с местным населением, а не выступая против него.

Официальная позиция вермахта, не говоря уже о нацистском правительстве, принципиально отличалась. Часть населения, которая поначалу приветствовала немцев как освободителей, пришедших свергнуть советское иго, быстро поняла свою ошибку. Гитлер, Гиммлер и прочие считали местных жителей недочеловеками (Untermenschen), рабами, чье предназначение в жизни – служить немцам. Таких же принципов придерживалась и значительная часть армии. Фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау, например, издал приказ не тушить пожары, которые устраивали отступающие советские войска. Разрушение, считал он, было неотъемлемой частью борьбы с большевизмом[470]. Айнзацгруппы СС, полицейские батальоны и армейские подразделения уничтожали целые деревни и расправлялись с жителями под предлогом борьбы с партизанами и отправляли множество людей на рабский труд в Германию. Распоряжения, отданные Кейтелем, фактически позволяли солдатам зверствовать по своему усмотрению, не опасаясь наказания[471].

Штауффенберг был недоволен и разочарован политикой армии и правительства на Востоке. Он воспринимал местных жителей, русских и украинцев, не как врагов, а как потенциальных союзников в борьбе с большевизмом. Клаус снова и снова предупреждал, что без такого сотрудничества войну не выиграть[472]. Он пытался создать местные антибольшевистские отряды, которые должны были вместе с вермахтом выступать против СССР. Он действительно надеялся, что такие подразделения могут стать основой для будущего русско-германского партнерства. Официальная статистика и правда свидетельствует, что в первые месяцы, пока советские солдаты не поняли, что лагеря для военнопленных – это более или менее камеры голода[473]. Поэтому политика национал-социалистов на Востоке была не только безнравственной, но и непрактичной, и Штауффенберг это прекрасно понимал.

Весной 1942 г. Штауффенберг все еще верил, что его страна сможет выиграть войну на Востоке, если прекратит издевательства над местным населением. В апреле в разговоре с одним из офицеров абвера он «выразил возмущение жестоким обращением с гражданским населением на оккупированных Германией территориях Советского Союза, массовыми убийствами “расово неполноценных” людей, особенно евреев, и массовым голодом среди советских военнопленных»[474]. В мае только что прибывший с фронта офицер рассказал ему о резне, устроенной эсэсовцами в одном из украинских еврейских местечек. «Их [евреев] привели на поле, заставили вырыть себе общую могилу, а затем расстреляли». Штауффенберг ответил: «От Гитлера нужно избавляться». По мере того как Клаус узнавал о новых зверствах, он все сильнее убеждался в том, что нацистский режим требуется свергнуть без промедления. Он полагал, что это должно сделать Верховное главнокомандование. Руководители вермахта явно не смогут долго оставаться безразличными к подобным ужасам. Ему по-прежнему не нравилась идея обособленных покушений. Когда Клаусу сообщили, что Шуленбург что-то планирует, он посоветовал не обращать внимания на «мелких метателей бомб». Переворот должна осуществить армия в целом, а не отдельные лица[475].

Штауффенберг почти дозрел для заговора, но ему еще предстояло избавиться от веры в генералов и фельдмаршалов. Что еще важнее, должны были измениться обстоятельства. Как мы видели в главе 3, люди обычно присоединяются к подполью, когда их легитимные социальные связи превращаются в революционные. Подобная мутация предполагает внутреннюю трансформацию взглядов и мнений, но она также зависит от наличия связей с людьми из Сопротивления. В 1942 г. Штауффенберг знал некоторых из них, но эти связи были еще не настолько прочны, чтобы втянуть его в круг заговорщиков.

Тем не менее его размышления о Сопротивлении набирали обороты. В августе 1942 г. он даже попытался – довольно неуклюже – сформировать собственную оппозиционную сеть. «Вы, кажется, верите, что я тут участвую в заговоре», – шутливо сказал он одному офицеру. Затронув эту тему в разговоре с другом, он заявил, что после свержения Гитлера не надо восстанавливать ни Веймарскую республику, ни империю – должно появиться «нечто новое»[476]. Он ни на минуту не переставал мечтать об идеальной «Тайной Германии», которую воображали себе der Meister Стефан Георге и его кружок.

Тем временем немецкие войска испытывали всё большие трудности. Группа армий «Север» не смогла взять Ленинград, а группа армий «Центр» не добралась до Москвы. Гитлер приказал войскам двинуться на юг и захватить Сталинград и богатый нефтью Кавказ. 6-я армия под командованием генерала Фридриха Паулюса приближалась к Сталинграду. Послевоенные источники часто преувеличивают личную ответственность Гитлера за этот провал, однако его постоянное вмешательство в дела, несомненно, препятствовало четкому организованному стратегическому мышлению. Такое ведение войны раздражало Штауффенберга, и его ненависть к Гитлеру росла с каждым днем. В августе он объяснил своему близкому другу майору Йоахиму Куну, почему его умонастроения так резко изменились. Любительское управление боевыми действиями и само по себе было довольно скверно, но дело заключалось не только в этом. Спустя несколько лет Кун пересказал тот разговор офицерам разведки Красной армии: «Ежедневные служебные донесения об обращении гражданской администрации с местным населением, отсутствие политического руководства в оккупированных странах, обращение с евреями – все это доказывает, что Гитлер лгал нам, говоря, что намеревается бороться за новый европейский порядок. А значит эта война чудовищна»[477].

Другим офицерам Штауффенберг говорил, что «евреев массово расстреливают» и «нельзя допустить, чтобы эти преступления продолжались». Он был в такой ярости, что даже тираноубийство казалось ему оправданным. Германия не может и не должна выиграть войну, настаивал он, потому что это позволит Гитлеру продолжать убивать евреев и творить другие ужасы[478]. С этого момента он все чаще и активнее высказывался о правомерности тираноубийства – «почти на каждой прогулке». «Пора какому-нибудь офицеру, – с горечью говорил он, – заявиться с пистолетом и пристрелить этого грязного предателя». В разговоре с другим разочарованным офицером после отстранения Гальдера в 1942 г. он заметил, что нет смысла говорить Гитлеру правду. «Если его не убрать, никакие принципиальные изменения невозможны. Я готов это сделать». Это признание свидетельствовало о новом резком сдвиге в его образе мыслей. Теперь в центр уравнения Штауффенберг ставил себя, а не только генералов и фельдмаршалов. Он готов был взять на себя ответственность[479].

В то время Штауффенберг действовал как одинокий волк, не имея какой-либо поддержки. Он все чаще говорил коллегам, что военные глупости Гитлера приведут Германию к катастрофе, а его преступления запятнают имя страны на многие поколения. «Мы сеем ненависть, которая однажды достанется нашим детям», – сказал он в отчаянии одному из старших офицеров[480]. Все было напрасно. Многие представители Верховного главнокомандования согласились с ним в целом, но упирались в многочисленные практические сложности: время еще не пришло, нельзя предавать свою страну во время войны, фронт может рухнуть, может разразиться гражданская война, плюс – что очень важно – офицеры приносили присягу, которая лично связала каждого из них с фюрером узами верности[481].

Штауффенберг не знал, да и не мог знать, что рядом с ним действует основная сеть Сопротивления. Тресков и другие ее члены наблюдали за ним со стороны, не посвящая в свои планы[482]. В таком полицейском государстве, как нацистская Германия, в общении требовалось проявлять крайнюю осторожность. Здесь видна абсолютная важность сетевой структуры. Если бы Штауффенберг присоединился к заговору в 1942 г., он, скорее всего, оказался бы где-то на задворках восточной группировки Трескова. Со временем он стал бы важным человеком в подполье, но лидером в 1942 г. он точно бы не стал, поскольку центр все еще занимали сильные фигуры вроде Остера. Чтобы Штауффенберг в конце концов очутился на месте руководителя, центр необходимо было расчистить. До этого оставалось чуть меньше года.

Раздосадованный и усталый Штауффенберг понимал, что у него ничего не вышло. Он не смог убедить старших офицеров присоединиться к нему и не смог создать собственную сеть, ситуация была опасная, и он знал, что ставит под удар всю свою семью. Однажды он попытался склонить на свою сторону какого-то офицера и получил холодный и сердитый ответ. Отчитавший его офицер потребовал записать разговор «для дальнейшего разбирательства»[483]. В декабре 1942 г. Штауффенберг попросил о переводе из Генерального штаба, чтобы на некоторое время спрятаться на фронте.

В феврале 1943 г. только что произведенный в подполковники Клаус приступил к исполнению новых обязанностей – его назначили начальником штаба дивизии в Северной Африке. В конце месяца он прибыл в расположенный в Тунисе штаб генерал-майора Фридриха фон Бройха, также критически относившегося к режиму. Штауффенберг всегда радовался пребыванию на фронте. «Как освежает оказаться там, – писал он командующему 6-й армией Паулюсу за семь месяцев до того, как тот попадет в плен, – где бросаются в бой без колебаний и жертвуют собой без жалоб… в то время как вожди, то есть люди, которые должны служить примером, грызутся за престиж и никак не могут возвыситься до уровня, которого требует от них ответственность за жизни тысяч людей»[484]. Штауффенберг сбежал из центра на периферию. Если бы он этого не сделал или если бы позже перебрался в Италию, на Балканы или в Грецию, то, вероятно, никогда бы больше не встретился с заговорщиками. В неменьшей степени, чем своим талантам и внутренней эволюции взглядов, началом своей подпольной карьеры он был обязан простому случаю.

«Мундир Штауффенберга еще не выцвел под африканским солнцем, – пишет Петер Хоффманн. – И он все еще часто казался новичком, но это впечатление выгорело быстрее, чем цвета его мундира»[485]. Осенью 1942 г. обстановка в Северной Африке осложнилась, поскольку силы «оси» уже перешли к обороне. После поражения в сражении при Эль-Аламейне немецкие и итальянские войска под командованием фельдмаршала Эрвина Роммеля оказались отброшены в Ливию. В ноябре того же года объединенные британские и американские войска высадились в Северной Африке, чтобы зажать немцев в клещи. Союзники под командованием генерала Эйзенхауэра намеревались уничтожить Африканский корпус Роммеля, оккупировать Северную Африку и создать военно-морскую базу для высадки в Италии. Для держав «оси» это представляло смертельную опасность.

Чтобы расстроить планы Эйзенхауэра, Роммель решил занять Тунис раньше американцев и обрести контроль над этим стратегически важным регионом. Однако Роммелю не удалось выдавить союзников в море, а его силы сокращались. Небо контролировали британские ВВС, их самолеты уничтожали боеприпасы, танки и другую технику Африканского корпуса. Подкрепление из Германии пришло, но слишком поздно, дни «оси» в Северной Африке были сочтены.

Имея ограниченные возможности в качестве начальника штаба дивизии, Штауффенберг делал все возможное, чтобы предотвратить катастрофу. За пару месяцев, с февраля по апрель, он приобрел репутацию смелого боевого офицера, способного быстро принимать решения и сохранять хладнокровие под огнем. В начале апреля 1943 г. он вместе с генерал-майором Бройхом помогал организовать отступление немцев из Туниса. Но 7 апреля его жизнь снова изменилась. Удар судьбы вернул его в Берлин и привел в ряды заговорщиков.

Поздним утром того дня Штауффенберг уехал от Бройха, чтобы руководить отступлением дивизии к новому командному пункту под Меззуной. Командир предупредил Штауффенберга об опасности авианалета, и действительно, его подразделения оказались в аду вражеского огня. Самолеты снова и снова били по горящим машинам; раненых бросали среди взрывающихся боеприпасов. Машину Штауффенберга, отчаянно пытавшегося управлять войсками, обстреляли. Подполковник бросился на землю и закрыл лицо руками. Его тело пронзили пули[486].

Молодой офицер получил тяжелые ранения: когда солдаты доставили его в военный госпиталь, казалось, что надежд нет. Однако тамошние врачи сумели стабилизировать его состояние, хотя и высокой ценой: пришлось ампутировать правую руку и два пальца на левой. Кроме того, при налете он потерял глаз. Через несколько дней, когда Штауффенберг пришел в сознание, его эвакуировали в Германию. Благодаря высокопоставленным друзьям он попал в мюнхенский госпиталь, где им занимались лучшие хирурги.

В его палату бесконечным потоком текли посетители. Всегда рядом находились мать и жена, а брату Бертольду, служившему в военно-морском суде, предоставили специальный отпуск для посещения раненого. Выразить свое почтение приезжали знакомые, друзья и сослуживцы из разных подразделений вермахта; начальник штаба сухопутных войск Курт Цейтцлер лично привез золотой знак «За ранение» и бутылку хорошего ликера.

Одним из посетителей был дядя Штауффенберга граф Николаус фон Икскуль, которого в семье звали просто «дядя Нукс». Представитель старшего поколения немецких аристократов, Нукс возглавлял батальон азербайджанских добровольцев в России. В то время Штауффенберг не знал, что его дядя был членом антинацистского подполья, причем с 1938 г. Подобно многим другим немцам, Икскуль поддержал Гитлера в 1933 г., но позже военные преступления и военная глупость открыли ему глаза. Он считал, что Гитлера нужно убрать, чтобы спасти доброе имя Германии в мире. В этом и состояла истинная причина его визита: он прибыл в больницу к Клаусу не только как дядя, но и как представитель заговорщиков.

Как и его товарищи по подполью, Икскуль был глубоко обеспокоен. После провала Остера ячейка Сопротивления в абвере разрушилась. Но, поскольку конспиративную сеть организовали в виде системы связанных между собой группировок (см. главу 11), она не была полностью уничтожена. Например, все еще функционировала группа Трескова на Востоке, однако временные аресты Кайзера и Шуленбурга демонстрировали, что даже небольшая ошибка может привести к тому, что Тресков и прочие члены подполья разделят судьбу Остера. Особенно уязвимой стала система связанных группировок: один смертельный удар по посредникам, Кайзеру и Шлабрендорфу, – и вся сеть может обрушиться.

И все же наибольшее беспокойство вызывал центр. Старый уставший Бек был нездоров. Он мог вести дискуссии, давать советы и помогать, но уже не имел сил выполнять функции военного планировщика и связующего звена между центром и периферией. Для этого требовался более молодой и энергичный офицер. Собственно, как только Остер перестал выполнять эту роль, в Берлин приехал Тресков, чтобы взять дело в свои руки. Но он мог действовать только временно, поскольку в любой момент его могли отозвать на фронт. Таким образом, в центре сети образовалась дыра[487]. Икскуль попытался убедить товарищей по подполью, что его племянник Штауффенберг – именно тот человек, который может ее закрыть. Этот план граничил с безрассудством, и заговорщики приняли его, вероятно, лишь потому, что не нашлось других вариантов.

Штауффенберг внимательно выслушал дядю Нукса. Он не дал сразу согласия и попросил время, чтобы все обдумать. Ко второму визиту Икскуля, который состоялся через несколько дней, он принял решение. «Если ничего не добились генералы, – сказал он дяде, – значит, пора вмешаться полковникам»[488]. Он поставил в известность Нину. «Пришло время мне спасти Германский рейх», – сказал он жене и добавил, что должен взять на себя ответственность как офицер Генерального штаба[489]. Он сознавал, что нужны были радикальные меры. «Бороться с национал-социализмом с его фанатичными целями и теориями, – говорил он своему доверенному лицу Йоахиму Куну, – можно только одним способом: устранить Гитлера и его окружение»[490].

Однако сначала Штауффенбергу требовалось восстановиться. Он провел несколько спокойных месяцев с семьей в Бамберге; за это время он научился одеваться с помощью одной руки и зубов и ежедневно тренировался писать левой рукой. Вернуться к любимому хобби – игре на виолончели – было невозможно. Дядя Нукс возложил на себя новую обязанность. Отныне он будет заботиться о Штауффенберге: «Если у нашего заговора есть хоть малейший шанс, то он появился только с приездом Клауса. Он – наша жизнь и душа. Все эти годы он придавал форму нашим усилиям. Теперь он – палец на спусковом крючке. Я старый человек и вижу свой главный долг в том, чтобы заботиться о Клаусе… Я считаю, что могу принести пользу, взяв на себя его базовые потребности, будь то гигиена или одежда. Невозможно поверить, что один человек может нести такой груз»[491].

«Палец на спусковом крючке» и «один человек» тут и правда ключевые слова. Став новым лидером, напористый Штауффенберг до неузнаваемости изменил Сопротивление. Настало время для последнего большого перелома в подполье – харизматического поворота.