Берлинская штаб-квартира немецкой военной разведки (абвера) на набережной Шпрее была серым унылым офисным зданием. В этой спартанской, невзрачной обстановке работала и верхушка антинацистского военного Сопротивления, пользуясь прямой поддержкой главы организации адмирала Вильгельма Канариса. Ханс Остер и его правая рука доктор Ханс фон Донаньи, выполняя служебные обязанности и занимаясь подпольной деятельностью, находили время и силы для проведения сложных операций по спасению евреев, обращенных евреев и их родственников.

Ни одной подобной операции не было бы организовано без согласия и активной поддержки адмирала Канариса. «Маленький адмирал», как его называли, был противоречивой фигурой. Невысокий, тихий, седой опытный разведчик поддерживал прекрасные рабочие отношения с большинством лидеров национал-социализма. Благодаря его необыкновенному умению вести двойную и тройную игру даже фанатичные нацисты не верили в возможность его сотрудничества с предателями и заговорщиками[394]. В абвере его знали как строгого и крайне недоверчивого начальника, не отличавшегося ни общительностью, ни дружелюбием. Он проявлял холодность даже в отношениях с собственной семьей. В целом он был мизантропом, предпочитавшим компанию Зеппля и Сабины, своих любимых такс. Каждый день он приводил их в свой кабинет и иногда запирал дверь, чтобы часами играть с ними. Его биограф Хайнц Хёне упоминает, что человек, не любящий собак, не мог рассчитывать на его благосклонность. Другое его уязвимое место – рост: к слишком высоким офицерам в его ведомстве относились предвзято – их часто выгоняли и оттесняли на второй план[395].

Мало кто сомневался в верности Канариса Гитлеру и нацистскому режиму. При Веймарской республике он прослыл монархистом и ярым противником демократии. Он состоял в нескольких антиправительственных ячейках праворадикального толка и участвовал в деятельности террористической организации «Консул». Неизвестно, имел ли Канарис непосредственное отношение к убийствам веймарских политиков, совершенным этой группой, но он содействовал террористам в добывании денег и, возможно, даже боеприпасов. Он также печально известен тем, что помогал еще одному хорошему другу, испанскому диктатору Франсиско Франко, свергнуть молодую Вторую Испанскую Республику в ходе кровавой гражданской войны. Канарис внес решающий вклад в победу фашистов в Испании, и впоследствии о нем вспоминали как об «одном из тех, кому Франко обязан своей властью»[396]. В 1937 г. он все еще отказывался прислушиваться к своему другу и заместителю Хансу Остеру, который пытался открыть ему глаза на истинную природу нацистского режима, и оставался убежденным национал-социалистом. «Я требую, чтобы вы твердо поддерживали национал-социалистическое государство, – говорил он своим офицерам. – В идеях Адольфа Гитлера запечатлен подлинный солдатский дух: честь и чувство долга, храбрость, боеготовность, готовность к самоотдаче и самопожертвованию, лидерство, товарищество и чувство ответственности»[397]. Адмирал считал Гитлера консервативным националистическим лидером, намеренным восстановить былую славу Германии.

Несмотря на свое националистическое мировоззрение, Канарис никогда не одобрял наиболее бесчеловечные аспекты нацистской идеологии. Как ни удивительно для человека с таким прошлым, он проявлял сострадание к бедам невинных людей и не мог оставаться в стороне, когда они страдали. Он помогал немецким евреям еще до войны и никогда не относился к их ненавистникам, даже преданно служа нацистскому режиму. Известная антисемитская газета Der Stürmer осуждала его и его жену Эрику за то, что они регулярно ходили в принадлежащие евреям магазины[398].

Как и в случае многих других будущих заговорщиков, отношение Канариса к Гитлеру менялось постепенно, под действием накопительного эффекта. Дело Фрича вкупе с началом войны заставило его прислушаться к Остеру и Донаньи, с которыми он вместе работал. Следующим поворотным моментом стала польская кампания, запятнанная немецкими зверствами. В то время Канарис занимался организацией множества разведывательных и диверсионных операций, прилагая особые усилия к отправке разведчиков в другие страны, включая британские колонии. Он часто выезжал из Берлина на места, и обстановка в оккупированной Варшаве его ужаснула. Хайнц Хёне писал:

Виды разрушений в Польше оставили на Канарисе неизгладимый след. Сухопутная война была ему в новинку. Его представления о войне опирались на воспоминания о крейсерах, издалека обстреливающих друг друга, и дополнялись ритуалами, традиционными для моряков-джентльменов. Но тут была война иного рода, вакханалия массовой резни и тотального разрушения, битва фанатичных убеждений и идеологий, которая велась посреди горящих городов и на обломках национальной культуры. Увиденное пробудило в нем чувство личной и национальной вины, вскоре кристаллизовавшееся в мысль, которая будет чем дальше, тем больше его мучить: «Бог вынесет нам приговор»[399].

«Канарис был чистым интеллектуалом, – свидетельствовал его соратник Эрвин Лахоузен, – интересной, очень своеобразной и сложной личностью; он ненавидел насилие как таковое и поэтому ненавидел и презирал войну, Гитлера, его систему и особенно его методы. Как на него ни посмотри, Канарис был человеком»[400]. Прекрасно понимая, что служит стороне, ответственной за злодеяния, он нашел способ жить в ладу с совестью. Помимо выполнения своих официальных обязанностей и поддержки Сопротивления, он прилагал все больше усилий для спасения отдельных жертв. Он делал это по просьбе старой знакомой, жены бывшего польского военного атташе в Берлине:

Во время поездки в Познань к Канарису обратилась за помощью растерянная бледная женщина. Адмирал раздраженно уставился на нее, и ее черты лица показались ему смутно знакомыми. Это была мадам Шиманьская, жена польского военного атташе и хозяйка популярного салона в довоенном Берлине… Она не имела представления о местонахождении своего мужа… Рыдая, мадам Шиманьская рассказала Канарису историю своего спасения и выразила стыд за явную нехватку решительности у польских войск. Канарис утешал ее: «Не огорчайтесь… Польская армия сражалась хорошо и храбро». Однако когда она попросила разрешения уехать к матери в Варшаву, он покачал головой. «Я бы не ехал в Варшаву. – Он подошел к большой карте и провел по ней пальцем. – Швейцария – вот лучшее место». Канарис подготовил документы, которые позволили мадам Шиманьской и ее детям устроиться в окрестностях Берна; там она нашла квартиру, адмирал иногда навещал ее во время поездок в Швейцарию. Он также стал передаточным звеном в переписке между нею и ее матерью в Варшаве. Узнав, что мать проживает на улице Улонска, он попросил руководителя абвера в Варшаве Горачека отвезти его туда. «Мы отправимся к старой пани и расскажем, что с дочерью и ее детьми все в порядке»[401].

Канарис также старался спасать евреев. Один из них – раввин Йосеф Ицхок Шнеерсон, более известный как Любавичский ребе, духовный лидер Хабада – любавичского хасидизма. Немногие знали и знают, что за этой операцией стоял сам Канарис[402].

Как и многие другие еврейские общины в Европе, любавичские хасиды не были готовы к атаке нацистов и оказались застигнуты врасплох. Когда стало ясно, что немцы вскоре оккупируют Польшу, ребе Шнеерсон приказал принять чрезвычайные меры. Он велел всем студентам варшавских иешив, имеющим американское гражданство, немедленно уезжать, а сам отправился в польскую столицу, чтобы спасти свою драгоценную библиотеку. К несчастью, через несколько дней после его приезда вермахт занял Варшаву. Среди хасидов поползли слухи, что старый раввин (гражданин Латвии) оказался в ловушке в оккупированной столице и даже серьезно ранен. Лобби Хабада в Соединенных Штатах пришло в движение. Некоторые хасиды, имевшие связи в правительстве, призвали Госдепартамент оказать давление на немцев, чтобы спасти Любавичского ребе. Это отняло много времени, но в конце концов усилия принесли плоды, и на каком-то этапе к делу подключился даже госсекретарь Корделл Халл.

Американцы связались с человеком по имени Гельмут Вольтат, высокопоставленным немецким дипломатом и противником войны. Вольтат немедленно пришел к выводу, что спасение столь видной личности может побудить американцев к посредничеству между Германией и Британией. Как и многие немцы, он серьезно переоценивал силу еврейского лобби в Соединенных Штатах. Разумеется, Вольтат не мог действовать в одиночку, поэтому он связался с Канарисом и попросил помощи.

Канарис, поддержав мирную инициативу Вольтата, рьяно взялся за выполнение задания. Он поручил операцию двум агентам абвера – Эрнсту Блоху, еврею по происхождению, и Йоханнесу Горачеку, свободно говорившему по-польски. Им было приказано отправиться в Варшаву, найти Шнеерсона и безопасно переправить его в Ригу, на тот момент еще не оккупированную немцами. Блох и Горачек приехали к раввину на военной машине в сопровождении вооруженных солдат. Чтобы успокоить перепуганных иудеев, решивших, что солдаты намерены их убить, Блох назвался евреем. Хаим Либерман, секретарь ребе Шнеерсона, позже свидетельствовал, что агент Канариса надел свою медаль времен Первой мировой, чтобы к машине не цеплялись немецкие солдаты[403]. В результате ловкой операции абвера раввин тайно попал в Берлин, затем в Ригу, а потом оказался на корабле, направлявшемся в Соединенные Штаты. Он так и не узнал, что обязан жизнью главе абвера.

К 1940 г. друзьям и соседям адмирала уже было известно, что он готов прийти на помощь, и Канариса засыпали просьбами. Аннемари Концен, крещеная еврейка, попросила помочь ее матери, попавшей в концлагерь. Государство считало Аннемари чистой еврейкой, и она жила в постоянном страхе депортации на Восток. Когда ее муж-ариец умер, защитить женщину оказалось некому. Ей пришлось уехать из собственного дома и перебраться с дочерьми Ирмгард и Габриэле в маленькую квартирку неподалеку от жилья Канариса. Ирмгард была одноклассницей Бригитты, дочери адмирала, дружеские отношения связывали также и матерей девочек. В 1940 г. Аннемари рискнула напрямую обратиться к адмиралу по поводу своей матери.

Канарис не мог отказать. Через своего личного курьера Вильгельма Шмидхубера он разыскал женщину в концентрационном лагере Гюрс на юге Франции. По приказу своего командира Шмидхубер снабжал мать Аннемари и других еврейских узников одеждой, едой и деньгами. Несколько позже глава абвера сумел добиться для женщины разрешения покинуть Гюрс и эмигрировать в Аргентину. (Это не такое невероятное событие, как может показаться. Разрешение на эмиграцию из Гюрса по разным каналам получили 2000 заключенных.)

К сожалению, мать Аннемари отказалась, поскольку не хотела оставлять других заключенных. Это решение оказалось роковым: после 6 августа 1942 г. немцы отправили бо́льшую часть заключенных-евреев Гюрса в Освенцим и другие лагеря смерти. Эта трагедия сильно повлияла на Канариса, и он решил во что бы то ни стало спасти Аннемари и ее дочерей. Такая возможность представилась в конце 1942 г. Ханс фон Донаньи предложил грандиозную операцию по спасению евреев и обращенных евреев под прикрытием шпионской миссии. Канарис немедленно согласился и попросил включить в список Аннемари Концен и ее дочерей. Некоторые сообщают, что он сделал это отчасти по просьбе своей жены Эрики[404].

Канарис не только содействовал спасательным операциям, но и выступал против зверств на оккупированных территориях, особенно против действий отрядов СС «Мертвая голова». Позже он практически единственный публично возражал против убийства советских комиссаров и практики морить голодом русских военнопленных[405]. Среди всех начальников отделов Верховного главнокомандования вооруженных сил Канарис был единственным, кто так поступал.

И все же адмирал знал, что большинство его солдат и офицеров – верные нацисты. Как показано в обстоятельном исследовании Винфрида Майера, посвященном роли абвера в холокосте, агенты абвера на территории СССР были глубоко вовлечены в операции по уничтожению людей, и самым известным примером здесь, вероятно, является тайная полевая полиция (Geheime Feldpolizei) – контрразведывательное подразделение, формально подчинявшееся абверу. Основной задачей этой военной полиции была зачистка фронта от предателей, шпионов и других «враждебных элементов». Однако в ходе операции «Барбаросса» ассоциироваться со всеми вышеперечисленными категориями все чаще стали евреи, и потому их массово устраняли и армия, и полиция, и СС. Тайная полевая полиция проявляла такую активность в этих операциях, что практически превратилась в айнзацгруппу. Ее глава был очень близок с шефом СД Гейдрихом. Формально он подчинялся Канарису, но фактически отчитывался перед службой безопасности СС[406].

По мере продолжения массовых убийств не прекращались и попытки спасти немногих счастливчиков. В марте 1941 г. высшее командование абвера затеяло очередную спасательную операцию. Она была амбициозна по размаху и, что довольно примечательно, начиналась не как гуманитарная, а как коммерческая. В течение нескольких месяцев Гарри Хамахер, директор фирмы Brasch & Rothenstein в оккупированном Амстердаме, переправлял евреев через границу за солидную плату. Поначалу Хамахеру удавалось получать разрешения на пересечение границы с помощью связей и денег, но со временем делать это становилось все труднее – «еврейский отдел» Адольфа Эйхмана[407] проявлял все большую строгость. Вскоре Хамахер обнаружил, что получить визы для его клиентов стало практически невозможно. Чтобы решить эту проблему, он в начале марта 1941 г. обратился к майору Вальтеру Шульце-Бернетту, руководителю отдела «Абвер I» (разведка) в оккупированной Голландии. Майор увидел в просьбе Хамахера отличную возможность помочь евреям и при этом отправить разведчиков за границу. Его мотивы, таким образом, были одновременно гуманистическими и военными. Понимая, что такая масштабная операция требует поддержки высших эшелонов власти, он обратился за разрешением к Канарису.

Шеф абвера быстро отправил Шульце-Бернетту зашифрованный ответ. «Спасибо за сигары, которые вы мне прислали, – написал он. – Они меня очень обрадовали». Шульце-Бернетт понял, что Канарис, «известный своим гуманизмом и сопротивляющийся преследованию евреев», согласен и предлагает свое покровительство[408].

После благословения Канариса операция, получившая кодовое наименование «Аквилар», начала развиваться с головокружительной скоростью; список еврейских беженцев рос с каждым днем. Большинство из них не имели никакого отношения к разведке. Шульце-Бернетт включил в список нескольких еврейских друзей и знакомых, и даже генерал Фридрих Кристиансен, командир вермахта в оккупированной Голландии, глубоко замешанный в военных преступлениях, добавил пару человек, «чьи личные истории его тронули». Альбрехт Фишер, сотрудник компании Bosch и член подполья, обеспечил место в поезде для своего еврейского друга банкира Рудольфа Кана. Гельмут Вольтат, уже поучаствовавший в операции по вывозу ребе Шнеерсона, добавил в список еще 11 евреев.

Операция «Аквилар» началась 11 мая 1941 г. Вальтер Шульце-Бернетт и его подчиненные лично проконтролировали отправку первого состава с беженцами из Амстердама в Испанию. Второй поезд покинул вокзал через четыре дня, третий – 18 мая. Многие беженцы отправились дальше, в Лиссабон, а оттуда – в США или Южную Америку. Подготовка к вторжению в СССР на некоторое время затруднила получение разрешений на выезд, однако в начале августа операция возобновилась: в Мадрид под бдительным присмотром трех офицеров абвера отправился четвертый поезд. Еще один состав с еврейскими беженцами ушел из Амстердама 11 августа, а последний достиг места назначения в конце января 1942 г. В общей сложности в ходе этой спасательной операции, самой крупной из всех когда-либо проводившихся абвером, на свободе оказалось почти 400 евреев.

В качестве основания для операции «Аквилар» официально называлась растущая потребность в шпионах за рубежом. В действительности польза от нее в этом отношении оказалась почти нулевой. Сам Шульце-Бернетт признавал, что операция не имела успеха с точки зрения разведки, поскольку от беженцев-евреев нельзя было ожидать сотрудничества с абвером[409]. Число реально внедренных за рубежом разведчиков действительно было крайне невелико, это позволяет заключить, что большинство пассажиров являлись просто беженцами, отправленными исключительно для их спасения, а шпионская миссия по большей части (хотя и не полностью) стала лишь прикрытием, чтобы обмануть Эйхмана и его отдел. Еще одним свидетельством в пользу гуманитарного характера операции можно считать тот факт, что список беженцев постепенно разрастался.

Вызывает удивление, что как раз в тот период, когда Эйхман стал допускать все меньше и меньше исключений, Канарис и Шульце-Бернетт смогли вывезти столько евреев. Чтобы добиться этого, они получали поддельные визы для беженцев, тем самым подвергая опасности собственную жизнь. Важно также отметить, что последний поезд покинул вокзал через три месяца после того, как Гиммлер запретил евреям уезжать из рейха. Эйхман не был дураком, и его подозрения росли с каждым днем. В конце 1941 г. он начал искать способы раскрыть истинные цели Канариса. Это хорошо прочитывается в письме, которое он отправил в отделение гестапо в Дюссельдорфе 2 декабря 1941 г., когда операция «Аквилар» близилась к концу:

В последнее время во время депортационных перевозок наблюдается подозрительное вмешательство должностных лиц и офицеров вермахта, ходатайствующих о евреях. Оправдывают они это в том числе тем, что [эти евреи] будут использованы в интересах абвера за рубежом… В такой ситуации нельзя игнорировать возможность того, что в большинстве случаев подобные просьбы мотивированы личными интересами. В будущем не следует допускать, чтобы евреи освобождались от депортаций… если только ОКВ [Верховное главнокомандование вермахта] не представит обоснованное письмо, подтверждающее, что этих евреев действительно используют для разведывательных операций[410].

Единственным человеком в абвере, уполномоченным подписывать документы от имени Верховного главнокомандования вермахта, был Канарис. Вероятно, с помощью такого письма Эйхман пытался загнать в ловушку главу абвера и заставить его нести личную ответственность за операцию. При наличии подписи Канарису самому пришлось бы отвечать на все подозрения, возникающие в отношении еврейских агентов[411]. Надо полагать, Канарис осознавал, что происходит, но попытки спасти евреев не прекратил.

В конце 1942 г. Канарис одобрил еще одну крупную операцию, впоследствии известную как Unternehmen Sieben («Операция 7»), сокращенно U–7. Ханс фон Донаньи обратился к Канарису с предложением переправить евреев за границу в качестве «агентов разведки». Тот согласился и даже попросил включить в списки свою соседку Аннемари Концен и двух ее дочерей. Как обычно, его участие было крайне важным: без Канариса подобную спасательную операцию провести бы не удалось.

И все же центральной фигурой U–7 был не Канарис, а его «особый специалист» Ханс фон Донаньи[412]. Его кабинет располагался в главном крыле штаб-квартиры абвера, рядом с кабинетами руководителя и его заместителя. Донаньи выглядел моложе своих 37 лет. Он предпочитал круглые очки, костюмы и галстуки и почти никогда не носил униформу. Его легко было принять за непримечательного государственного чиновника. На деле же он был не безликим бюрократом, а одним из самых влиятельных людей в немецкой военной разведке, доверенным лицом Ханса Остера и Вильгельма Канариса. Донаньи стал заклятым врагом нацистского режима с самого его основания и позже утверждал, что начал борьбу с ним не только из-за его беззаконности, но и из-за «обращения нацистов с евреями и церковью»[413]. После 1933 г. он решил остаться на службе, чтобы бороться с системой изнутри. Его биограф Марикье Шмид писала, что, будучи борцом Сопротивления и «хорошим немцем», Донаньи решил использовать свои возможности, чтобы замедлить сползание в тотальное зло – насколько было в его силах[414]. Для этого он активно участвовал в немецком Сопротивлении и спасал людей.

В 1930-е гг. к Донаньи постоянно обращались за советом берлинские евреи, священники-диссиденты, масоны и другие преследуемые люди. Ради них он использовал свои связи, знания и финансовые ресурсы. «Его кабинет, – свидетельствовала жена Кристина, – превратился в пристанище для всевозможных людей, которым требовалась помощь». Он помогал с процедурами эмиграции, оказывал дружескую поддержку, а иногда даже добивался уступок от министра юстиции Гюртнера, своего непосредственного начальника до 1938 г.

К концу 1930-х гг. Донаньи стал одним из ключевых участников немецкого Сопротивления, объединителем гражданской и военной группировок. Когда за политически неверные взгляды его уволили из Министерства юстиции, Остер добился для него должности особого гражданского специалиста (зондерфюрера) в абвере. Во время работы в абвере Донаньи участвовал в подготовке покушений, и Остер доверил ему текущую работу по поддержанию деятельности сети. «Мой муж решил сражаться не за свою страну, – сказала Кристина после войны, – а за тех, кто будет защищать вечные ценности Европы». С этой же целью Донаньи помогал фиксировать преступления нацистского государства и собрал массу документов, которые предполагалось использовать для судебного преследования нацистских лидеров после свержения режима[415].

Событие, которое в итоге привело к операции U–7, произошло в середине ноября 1941 г., когда на проходной штаб-квартиры абвера появился необычный посетитель – седой мужчина за пятьдесят на деревянной ноге. Его пропустили и отвели в кабинет Донаньи. Звали его Фриц Арнольд[416].

Арнольд был адвокатом еврейского происхождения и лютеранского вероисповедания и работал представителем еврейских адвокатов в Берлине. Он пребывал на грани отчаяния: до последнего времени ему и его другу, юристу Юлиусу Флиссу, удавалось избегать депортации на Восток, но теперь они ощущали, как петля на их шее затягивается. Оба они имели медали Первой мировой войны, однако в 1941 г. прошлые заслуги значили очень мало. Еврейский совет Берлина сообщил Флиссу, что его имя внесено в депортационный список гестапо и через несколько дней вместе с женой Хильдегард они должны будут отправиться в путь. Их 19-летней дочери Доротее разрешили остаться, поскольку она работала на заводе по производству боеприпасов. Флисс и Арнольд понимали, что поездка на Восток – это путь в один конец.

Арнольд и Флисс обратились за помощью к нескольким высокопоставленным чиновникам, но никто не был готов сражаться за них с Эйхманом и его конторой. Эйхману приказали сделать Германию «юденрайн» (свободной от евреев), и он намеревался довести эту работу до конца. В отчаянии Фриц Арнольд вспомнил о Донаньи, с которым когда-то имел дело как представитель еврейских адвокатов. Донаньи тогда работал в Министерстве юстиции Гюртнера, но с тех пор контакт был утерян. В 1938 г. Донаньи ушел из министерства, в течение многих месяцев Арнольд ничего о нем не слышал, но недавно узнал, что Донаньи получил работу в абвере, и решил добиться встречи, что ему удалось.

Арнольд рассказал своему бывшему коллеге про приказ о депортации Флисса и его жены. «Мы должны их спасти!» – ответил Донаньи и пообещал сделать все, чтобы распоряжение было отозвано. Арнольду и Флиссу он помогал не первый раз. В 1938 г. он пытался защитить их от дискриминационных законов, которые не позволяли евреям заниматься юридической практикой. «Эти двое пострадают только через мой труп», – сказал он тогда. Теперь же, в конце 1941 г., речь уже шла о жизни и смерти. Как и большинство деятелей подполья, Донаньи отлично знал, что на Востоке евреев убивают. Его жена Кристина свидетельствовала, что весной 1942 г. вела с мужем долгие ночные разговоры о способах спасения двух адвокатов. Вероятно, примерно в это время он и придумал задействовать ресурсы немецкой военной разведки[417].

За помощью и советом Донаньи обратился к своему начальнику адмиралу Канарису. Сначала он попросил написать рекомендательное письмо для Юлиуса Флисса, подчеркивающее его храбрость во время Первой мировой войны. Канарис согласился, и Донаньи быстро отправил письмо. Он надеялся, что власть и влияние Канариса спасут его друга. Эйхман уступил и согласился отложить депортацию, но Донаньи понимал, что меч вернулся в ножны лишь на время. Когда-нибудь Эйхман нанесет новый удар. Летом 1942 г. Донаньи выяснил, что Эйхман решил покончить с внешним вмешательством в свои дела. Из штаб-квартиры СД в Еврейский совет в Берлине пришло следующее письмо: «Главному управлению имперской безопасности стало известно, что евреи, подлежащие депортации, пытаются воспрепятствовать этому путем обращения в другие инстанции. Мы прямо заявляем, что такие просьбы запрещены. Если еврей, подлежащий депортации, будет пытаться прибегнуть к такому вмешательству, депортирована будет также вся его семья»[418].

Донаньи пришлось менять стратегию. Время обращения к нацистским властям прошло. Во время долгого разговора с Канарисом с глазу на глаз он предложил переправить Арнольда, Флисса и их семьи в нейтральную страну в качестве агентов немецкой разведки. Канарис согласился[419]. Так началась операция U–7.

В отличие от операции «Аквилар», проведенной годом ранее на полулегальной основе, операция U–7 с самого начала была вне закона. В конце 1942 г. евреям уже строго запрещалось покидать рейх, а те, кто помогал им, считались предателями, и им грозила смертная казнь. Теперь, в отличие от прошлых операций, офицеры абвера подвергались реальной и высокой опасности. Более того, это ставило под угрозу всю подпольную организацию. Канарис и его люди осознавали это, но не поменяли своего решения.

Согласовав основную идею с Остером и Канарисом, Донаньи изложил свой план Фрицу Арнольду. Арнольда, Флисса и их семьи тайно вывезут за границу как немецких разведчиков. Арнольд был настроен скептически и отметил, что никогда не согласится шпионить для Третьего рейха. Донаньи успокоил его, объяснив, что ни он, ни Остер, ни Канарис не подразумевали, что беженцы начнут работать разведчиками, но именно эту легенду придется использовать для прикрытия. Донаньи даже попросил Арнольда помочь с организацией операции[420].

U–7 была организована как разведывательная операция. Канарис, по своему обыкновению, держался в стороне от деталей и доверил планирование Донаньи. Генерал-майор Ханс Остер обеспечил финансирование со стороны абвера и вел переговоры со швейцарскими властями. Они шли непросто, поскольку швейцарцы обычно неохотно принимали еврейских беженцев. Фрица Арнольда назначили «руководителем беженцев» и выделили ему кабинет в штаб-квартире абвера. Там он занимался бесконечными мелочами, необходимыми для планирования и осуществления операции. Прежде всего требовалось составить окончательный список беженцев. Кто именно отправится в Швейцарию? Первоначальный план был скромным: спасти только Фрица Арнольда, его жену Урсулу и дочь Ирмингард, а также Юлиуса Флисса, его жену Хильдегард и дочь Доротею. Однако список рос. Канарис захотел добавить свою соседку Аннемари Концен и ее дочерей – Ирмгард и Габриэле. Затем об операции узнал пастор Дитрих Бонхёффер, известный теолог и один из борцов Сопротивления в абвере, и попросил включить в список обращенную еврейку и церковную активистку Шарлотту Фриденталь. Как и Аннемари Концен, она осталась без защиты после смерти мужа-арийца. Донаньи без колебаний согласился ей помочь.

Список продолжал расти. На каком-то этапе Донаньи добавил в него Кристофа и Фридерику, детей Арнольда от предыдущего брака. Затем Канарис попросил Донаньи еще раз пополнить список ради спасения еврейского врача Ильзе Реннефельд.

Путь Реннефельд к операции U–7 оказался долгим и извилистым. В 1930-е гг., будучи молодым специалистом, она уехала из Германии и поселилась в Нидерландах, однако немецкое вторжение все перечеркнуло. Она должна была носить желтую звезду и в соответствии с постановлениями оккупационного правительства не имела права работать по специальности, а также участвовать в профессиональных или культурных мероприятиях. Когда ее имя появилось в депортационном списке, ей пообещал помочь один немецкий друг. Этот друг обратился к врачу, которая лечила дочь Канариса, и связал ее с Отто, слепым мужем Ильзе Реннефельд (арийцем). Эта врач согласилась помочь еврейской семье и поговорила с Эрикой Канарис, а та рассказала о проблеме мужу.

В середине июня 1942 г. Отто Реннефельд приехал к Канарису, чтобы лично попросить о помощи. Глава абвера встретил его с теплотой (которую редко проявлял в своей профессиональной и даже личной жизни). «Адмирал Канарис, с которым я общался всего дважды по пятнадцать минут, – вспоминал Реннефельд после войны, – был хорошим человеком и мучеником. Я сразу же понял это, когда он заговорил со мной с добротой и пониманием и дал понять, что готов помочь»[421]. Реннефельд не знал, что в это время Донаньи уже занимался планированием U–7. После добавления Отто и Ильзе Реннефельд в списке оказалось 14 человек. Принятие новых людей было непростой задачей, ведь Канарису приходилось вести переговоры с гестапо по каждому очередному беженцу. Тем не менее он не мог отказать человеку в беде.

В этот раз организаторы столкнулись с гораздо большими трудностями, нежели при проведении операции «Аквилар», и не только из-за запрета на эмиграцию евреев. (Как уже отмечалось, абверу не разрешалось нанимать агентов-евреев без документального одобрения Главного управления имперской безопасности.) Эйхман и его начальник, шеф гестапо Генрих Мюллер, относились к Канарису с большим подозрением и не проявляли желания сотрудничать. В течение долгих утомительных месяцев Канарис и Донаньи вели переговоры с Эйхманом, который ожесточенно сопротивлялся их намерениям «использовать еврейских агентов в Швейцарии»[422]. Какое-то время казалось, что операция U–7 зашла в тупик.

Помощь пришла с неожиданной стороны. В январе 1942 г. Гитлер приказал Канарису организовать крупную диверсионную операцию в Соединенных Штатах. Для этого глава абвера должен был переправить агентов на подводной лодке на Восточное побережье и связать их с местной немецкой шпионской сетью. Задача состояла в ударе по стратегическим промышленным объектам, в частности связанным с производством алюминия. Канарис и Эрвин Лахузен, руководитель диверсионного отдела абвера и член подполья, отобрали от десяти до двадцати агентов, все – преданные нацисты. Но незадолго до начала операции в распоряжении американского консульства в Берне неожиданно оказалось ее детальное описание, якобы основанное на перехвате разговора командира подводной лодки с членами его семьи. В июне 1942 г. агенты оказались в США, где ФБР немедленно их арестовало. Большинство из них закончили жизнь на электрическом стуле.

Как и ожидалось, Гитлер вызвал Канариса и Лахузена и устроил выволочку. Он заявил, что нужно тщательнее выбирать людей, чтобы среди них не оказывалось предателей. Как всегда ловкий, Канарис удачно вставил, что все эти агенты были преданными национал-социалистами, выбранными из членов партии. Гитлер попался в ловушку. Он посетовал на судьбу верных патриотов, которых теперь ждала смертная казнь, и заявил, что недопустимо, чтобы хорошие нацисты становились жертвами дилетантской работы разведки. «При таком качестве работы, – орал фюрер, – нанимайте евреев или преступников!» Канарис отсалютовал и покинул кабинет. Сидя в самолете с Лахузеном, шеф абвера сиял. «Вы слышали, Лангер? – Это было прозвище Лахузена. – “Нанимайте евреев или преступников”»[423]. Вот так невольно Гитлер санкционировал операцию U–7.

После очередного раунда бесплодных переговоров с Эйхманом и Мюллером Канарис отправился на встречу с Гиммлером, где наконец получил разрешение. Благодаря настойчивым аргументам, опыту и изобретательности Канарис убедил шефа СС в крайней необходимости отправить еврейских агентов в Швейцарию. Он обещал, что после этого их переправят в Соединенные Штаты и Южную Америку. Действовать нужно срочно, поскольку шпионская сеть в Северной Америке развалилась после недавнего провала. Гиммлеру пришлось согласиться.

Не менее сложно шли переговоры со швейцарскими властями. Генрих Ротмунд, глава иммиграционного отдела швейцарской полиции, придерживался ограничительной иммиграционной политики, особенно в отношении еврейских беженцев. Гизевиус вел переговоры с Ротмундом и его сотрудниками, которые требовали больших денег за каждого человека. Гизевиус был вынужден согласиться и заодно пообещал, что абвер будет финансировать этих беженцев до их отъезда из Швейцарии. Ханс Остер, отвечавший за финансовую сторону операции, передал беженцам 1 млн золотых марок в долларах и швейцарских франках[424].

К сентябрю 1942 г. Донаньи, Остер и Гизевиус наконец-то получили иммиграционные разрешения для всех 14 человек. Операция U–7 приближалась к решающему этапу. В середине сентября вся группа в последний раз встретилась с Донаньи и поблагодарила его за предпринятые усилия. Донаньи ответил, что благодарить не стоит: «Я всего лишь выполняю свой долг, свой долг перед Германией». Более того, он велел беженцам в случае возникновения любых проблем во время пребывания в Швейцарии обращаться к Гизевиусу. Адмирал Канарис попросил о личной встрече с лидером группы Фрицем Арнольдом, желая попрощаться с ним.

Первой отправилась Шарлотта Фриденталь, у которой уже имелось готовое разрешение на иммиграцию в Швейцарию. Донаньи велел ей в целях безопасности не снимать желтую звезду до пересечения границы. Гизевиус встретил ее на вокзале, чтобы помочь сориентироваться в новой обстановке. 29 сентября 1942 г. настала очередь основной группы. Доротея Флисс, однако, отказывалась оставлять своих друзей – таких же бесправных, как она, рабочих на заводе боеприпасов. Спустя годы она призналась, что Арнольду пришлось приложить немало усилий, чтобы увезти ее. Через пять месяцев после ее отъезда агенты гестапо отправили на Восток всех еврейских работников завода[425].

Вечером 29 сентября Юлиус, Хильдегард и Доротея Флисс, Фриц, Урсула, Фридерика и Кристоф Арнольд, Аннемари, Ирмгард и Габриэле Концен и, наконец, Отто и Ильзе Реннефельд сели в поезд, идущий в Базель. Чтобы обеспечить им безопасное пересечение границы, по приказу Канариса их сопровождал агент абвера. В полдень 30 сентября поезд прибыл на главный вокзал Базеля. Швейцарские служащие предложили им снять желтые звезды со своей одежды. 15 декабря к ним присоединилась Ирмингард, взрослая дочь Фрица Арнольда, и на этом операция U–7 завершилась. 14 человек спаслись от смерти благодаря усилиям Ханса Остера, предоставившего деньги, адмирала Вильгельма Канариса, обеспечившего защиту и поддержку, и в первую очередь Ханса фон Донаньи, инициатора и организатора всей операции.

Удовлетворенные результатом U–7, Остер, Канарис и Донаньи собирались продолжать подобную деятельность. Они даже рассматривали возможность возобновления операции «Аквилар», чтобы переправлять еврейских беженцев в Испанию. Донаньи поддерживал связь с Арнольдом и просил его подготовить почву для приема новых беженцев в Швейцарии. Но случилась катастрофа.

Осенью 1942 г. нацистские власти обнаружили незаконные денежные переводы, привязанные к операции. Возникли подозрения, что высокопоставленные лица присваивают средства абвера. Источники в полиции предупредили агентов немецкого Сопротивления; те, в свою очередь, сообщили Остеру, что гестапо в Италии следит за личным эмиссаром Канариса Вильгельмом Шмидхубером. Йозеф Мюллер, представитель абвера и Сопротивления в Ватикане, встретился со Шмидхубером, предложил ему деньги и приказал немедленно уехать в Португалию. Шмидхубер колебался. Когда он решился, оказалось слишком поздно. Итальянские полицейские арестовали его в Тироле и передали гестапо[426].

Вскоре на допросах Шмидхубер сообщил о деятельности Сопротивления в абвере. Разведывательная служба СС, долгие годы соперничавшая с абвером, быстро ухватилась за подвернувшийся шанс и сформировала коалицию с идейными нацистами из юридического отдела абвера. Даже на территории Остера, где сеть Сопротивления должна была обладать наибольшей силой, она оставалась маленькой и изолированной. Хотя глава организации активно поддерживал Остера и Донаньи, их ненавидели многие офицеры (если не большинство) из числа преданных нацистов. Пока шло расследование, в гестапо вспомнили о старых письмах с жалобами на Донаньи, присланных каким-то сотрудником юридического отдела.

Первый камень был брошен в Риме. Гестапо схватило эмиссара Канариса в Ватикане Йозефа Мюллера и посадило под домашний арест. 3 апреля 1943 г. судья-следователь Манфред Рёдер приказал провести обыск в штаб-квартире абвера в поисках улик. Донаньи попытался сопротивляться аресту и позвал на помощь Остера. Тот пришел в сопровождении Канариса. В миг безрассудной паники Остер схватил какой-то листок бумаги и спрятал его под пиджак. Это стало роковой ошибкой. Следователи, до этого не имевшие никаких подозрений в отношении Остера, заставили его вернуть документ – на нем оказались имена заговорщиков. Манфред Рёдер приказал его увести вместе с Донаньи и Бонхёффером. Последние двое были заключены под стражу, Остера посадили под домашний арест. Кейтель приказал уволить его из абвера[427].

Арест Бонхёффера и Донаньи привел к быстрому развалу движения Сопротивления в абвере. Обнаружилось множество инкриминирующих вину документов, в том числе списки заговорщиков. Раскрылась истинная природа операции U–7[428]. Доверенных лиц Остера одного за другим арестовывали или увольняли, и Гиммлер практически поставил абвер под свой контроль. Агентов-евреев, работавших на Канариса, выгнали, а многих отправили в Освенцим. Даже родители людей, спасенных в ходе операции U–7, которые до сих пор пользовались защитой абвера, немедленно отправились в лагеря смерти в Польше. Уволили и начальника диверсионного отдела генерала Эрвина Лахузена. Канарис пока оставался на своем месте, но потерял всю свою власть. С точки зрения практической пользы он отныне становился не более чем куклой.

Решающий удар нанесли несколько месяцев спустя. 10 сентября агент гестапо проник на чаепитие антинацистского кружка, что привело к аресту нескольких заговорщиков, в том числе Хельмута Джеймса фон Мольтке[429]. С одной из арестованных женщин была связана супружеская пара агентов абвера и членов подполья. Опасаясь за свою безопасность, они связались с британской секретной службой и бежали в Каир. Гиммлер пришел в бешенство. На этот раз Канарису не удалось избежать ответственности: Гитлер снял его с должности. Абвер, за исключением некоторых отделов, расформировали и включили в состав СС[430].

Полковник Тресков понял, к чему все идет, и поспешил из России в Берлин якобы для «поправки здоровья», а на самом деле для того, чтобы заменить Остера в качестве главного объединителя и центра сети. Вскоре его вернут на фронт. Но через несколько месяцев в организацию придет новый молодой офицер. После перевода в Берлин он оказался готов принять руководство от Трескова и кардинально изменить Сопротивление. Именно ему предстояло стать главным представителем внутригерманского Сопротивления Гитлеру в массовом сознании. Его звали Клаус фон Штауффенберг.