В конце 1941 г. наступление немцев иссякло. Группе армий «Север» не удалось взять Ленинград. Голодавшие жители осажденного города отказались сдаваться. Гитлер принял спорное решение не бросать все силы на захват Москвы и приказал группе армий «Центр» перенаправить бо́льшую часть своих бронетанковых частей на север и юг для сражений под Ленинградом и Сталинградом. Когда он передумал, оказалось уже слишком поздно. «Если сейчас не предпринять решительного наступления на Москву, – сказал Тресков, – мы проиграем кампанию»[347]. Он оказался прав: солдаты Гитлера, как и армия Наполеона за столетие с лишним до этого, не были готовы к военным действиям в условиях русской зимы. Осенью начались проливные дожди, и немецкие танки с трудом передвигались по узким и размытым дорогам. Когда наступила зима, моторное масло застыло, а люди, плохо питавшиеся и не имевшие зимнего снаряжения, начали замерзать. «Зимой 1941/42 г. германский солдат претерпел трансформацию… – писал Герсдорф. – Он потерял свое чувство превосходства»[348]. Многие немецкие генералы стали сомневаться в возможности победы.

Адольф Гитлер, всегда искусно сваливавший вину на других, снял с должности главнокомандующего сухопутными войсками фельдмаршала Браухича и назначил на этот пост себя. С этого момента он вмешивался практически во все военные операции и вопросы, начиная от количества пулеметов, размещаемых в конкретных местах, и заканчивая состоянием траншей. В тот же день он отстранил фельдмаршала Федора фон Бока от командования группой армий «Центр» и поставил вместо него Гюнтера фон Клюге.

Той зимой Тресков изменился. Еще до начала операции «Барбаросса» он обещал Шлабрендорфу, что воспользуется провалом вермахта, чтобы устроить переворот. Он хотел спасти Германию от страшного поражения от рук большевиков и сохранить немецкую армию после войны. Но главный мотив был в другом: «Ты все еще надеешься на удачу, но эта война бесповоротно проиграна, – сказал Тресков лейтенанту Александеру Штальбергу, своему двоюродному брату и члену подполья. – Мы служим сверхпреступнику, повторяю, сверхпреступнику. По достоверным сведениям, подразделения СС устраивают массовые убийства, превосходящие все, что можно вообразить»[349].

Шлабрендорф стал связующим звеном между Тресковом и штаб-квартирой заговорщиков в Берлине. Прикрываясь военными делами, он часто ездил в столицу, передавая сообщения от Кайзера, Остера и берлинских руководителей. Его сообщения о готовности Трескова действовать вернули заговор к жизни. Благодаря связи между Шлабрендорфом и членами Сопротивления Тресков узнал, что движение поддерживает контакт с могущественным союзником, начальником Общевойскового управления Верховного главнокомандования сухопутных войск генералом Фридрихом Ольбрихтом.

Ольбрихт, которому предстояло сыграть важную роль в заговоре, был среднего роста, лысеющим, в очках. Занимая одну из высших должностей в армии, он взял на себя функцию администратора движения Сопротивления и погрузился в бесконечные детали – технические и утомительные, но крайне важные для подпольной деятельности. Представитель среднего класса (его отец работал директором школы), он рос в традициях просвещенного немецкого протестантизма XIX в. и любил философию, оперу и классическую музыку. Будучи с юности патриотом Германии, он тем не менее всегда избегал крайностей в политике и ненавидел немецкий гипернационализм не меньше, чем коммунизм. Став офицером, Ольбрихт поддерживал тесные связи с простыми людьми, а также с евреями, социал-демократами и даже коммунистами. Его представления о воинской этике были довольно необычны. В 1943 г., когда командир указал ему на необходимость беспрекословного подчинения, Ольбрихт заявил, что на каждые 99 полученных приказов солдат может отказаться от выполнения одного[350].

Этого, конечно, было недостаточно для превращения в заговорщика. Независимо от того, участвовал ли Ольбрихт (как утверждает его биограф) в первых попытках государственного переворота или нет, ясно, что к осени 1941 г. он все еще не считался полноценным участником заговора[351]. В середине ноября Герман Кайзер, который на своей официальной должности работал бок о бок с Ольбрихтом, организовал встречу между генералом и Карлом Гёрделером. Однако, вопреки некоторым позднейшим мифам, Ольбрихт вел себя там «крайне осторожно» и убедить его оказалось трудно[352]. Требовалось нечто большее, но Кайзер, считавший, что времени остается мало и каждый час драгоценен, не отчаивался. Он продолжал давить, и в декабре 1941 г. его усилия увенчались успехом: Ольбрихт наконец присоединился к заговорщикам. Можно предположить, что на его решение повлияла гибель любимого сына на фронте[353].

На самом деле заговорщики охотились не за Ольбрихтом, а за его командиром, генералом Фридрихом Фроммом, могущественным командующим армией резерва. В литературе о Сопротивлении он предмет особой ненависти. Обычно его нелестно описывают как невысокого, толстого и лощеного человека, изворотливого приспособленца, который вечно занимал выжидательную позицию и заботился о своих личных интересах. В этом описании есть доля правды, но много и несправедливого. Далеко не все ненавидели Фромма, многие уважали его как весьма компетентного командира и «сильного тыловика»[354]. В любом случае борцы Сопротивления, находившиеся в его подчинении, определенно его недолюбливали. Не потому, что он был ревностным нацистом: будь это правдой, Кайзер, Ольбрихт, позднее Штауффенберг быстро оказались бы в тюремной камере. Только готовность Фромма прикрывать членов подполья и давала им пространство для маневра.

Заговорщиков выводило из себя нежелание Фромма становиться на ту или иную сторону[355]. Занимаемый пост делал его ключевой фигурой в их планах. Мало того что он мог всех их арестовать, в случае переворота его положение в иерархии военного командования оказалось бы бесценным преимуществом. Если бы он согласился сотрудничать, заговорщики получили бы поддержку сил армии резерва, поскольку младшие офицеры подчинялись каждому его слову. Однако Фромм отказывался выбрать сторону – и эта неопределенность делала его невыносимым.

С самого начала Фромм, казалось, наслаждался тем, что запутывал и сбивал с толку заговорщиков. Например, в феврале 1941 г. он пришел в кабинет Кайзера и признался, что находится в депрессии, одинок и не может никому довериться. «Может быть, ему был голос свыше… – писал Кайзер с типичным цинизмом, – а может, просто захотелось шампанского»[356]. Почувствовал ли Фромм внезапно тягу к хорошему алкоголю, который мог достать Кайзер, или нет, но он продолжал вести свою двойную игру[357]. Несколько месяцев спустя он с «высокомерием и отчужденностью [турецкого] паши» заявил своим офицерам, что «Германия никогда не была в лучшей форме»[358]. Заговорщики до самого конца не понимали, как трактовать его противоречивые сигналы.

Тем не менее им требовалось продолжать планирование. В октябре 1941 г. Шлабрендорф, который в роли посредника был не менее важен, чем Кайзер, встречался с Хасселем. Он сообщил о развитии подпольной сети на Востоке и подготовил почву для будущего сотрудничества. В конце 1941 г. Тресков съездил в Берлин и впервые встретился с Ольбрихтом, а также Беком и Гёрделером. Остер, который, по словам Шлабрендорфа, держал в руках «нити всего заговора», выполнял роль закулисного связного, но из предосторожности предпочел лично с Тресковом не встречаться. Незачем было подвергать заговор опасности в тот момент, когда он начал снова пробуждаться[359].

В то же время к рассмотрению возможности переворота вернулся фельдмаршал Вицлебен, находившийся тогда в Париже. Остер заверил Шлабрендорфа, неутомимого посредника, что Вицлебен готов перебросить свои войска, как только Тресков ликвидирует Гитлера. Ханс Кроме рассказывал позже советским следователям, что бронетанковые войска в Париже на самом деле были готовы к осуществлению переворота. Хассель предложил Вицлебену действовать на западе самостоятельно, но тот отказался. Фельдмаршал считал, что антинацистское восстание нельзя осуществить только на одном фронте. Изолированные действия на западе – нелепая причуда. В целом Вицлебен крайне невысоко оценивал шансы на свержение режима. В частных беседах он предостерегал от разрозненных и нескоординированных инициатив различных ячеек Сопротивления, возлагая надежды на переворот в Берлине в духе заговора 1938 г.[360]

Предварительное планирование заняло целый год. Тресков продолжал вести двойную жизнь. Он выполнял обязанности офицера, служащего режиму, и в то же время разрабатывал программу его свержения. К заговору присоединились еще несколько офицеров из его группы армий. Летом 1941 г. «на речном берегу при свете звезд» Тресков долго общался с майором Карлом-Хансом фон Харденбергом, адъютантом фельдмаршала Клюге. Тресков горько сетовал на трусливость генералов, которые не могут набраться смелости, чтобы выступить против военных преступлений и военных безумств Гитлера. Он сказал Харденбергу, что пришло время взбунтоваться: «Нужно прибегнуть к активным революционным средствам. Чтобы встать на этот путь, мы должны отбросить все, чему нас учили деды о чести прусско-немецкого солдата, а также отказаться от имущества, семьи, личной чести и чести нашего класса»[361]. Доводы Трескова убедили Харденберга, и он присоединился к заговору.

Близкого соратника Трескова капитана Александера Штальберга направили в группу армий «Юг», где он стал адъютантом фельдмаршала Эриха фон Манштейна, которого Тресков также надеялся завербовать. Но Манштейн отказался даже рассматривать этот вопрос. Когда Штальберг попытался от имени Трескова проинформировать его об убийстве 100 000 евреев, Манштейн категорически отверг все сообщения. «Такое количество людей, – возразил он, – может заполнить Олимпийский стадион в Берлине. Трудно убить [столько людей]». Чтобы сподвигнуть Манштейна доложить о «полученных сведениях» наверх, требовались весомые доказательства. Да и вообще, поинтересовался фельдмаршал, обнажая свои подлинные чувства, «так ли уж плохо уничтожение еврейства, столь опасного для Германии?»[362]

С непосредственным начальником Трескова, фельдмаршалом Гюнтером фон Клюге по прозвищу Умный [kluger] Ганс, все получилось лучше[363]. В декабре 1941 г. Клюге сменил Бока на посту командующего группой армий «Центр». Это был в высшей степени циничный, осторожный и опасливый человек. Он отказался сотрудничать с заговорщиками в 1938 г. и отправил Гизевиуса обратно в Берлин ни с чем. Однако Тресков – не Гизевиус, его харизмы хватило, чтобы постепенно склонить Клюге к Сопротивлению, в основном пугая его мрачными докладами о постоянно ухудшающемся положении на фронтах. Тресков уже давно осознал, что бессмысленно сообщать о преступлениях нацистов в тылу людям вне своего ближайшего окружения. Подобные моральные аргументы не убедили бы Клюге присоединиться к заговорщикам. В его случае играли роль личные связи с Тресковом и их разговоры о войне[364].

Позже Шлабрендорф сравнивал Клюге с часами, которые нужно заводить каждый день. Потребовались месяцы уговоров, но в итоге фельдмаршал признал правоту заговорщиков. Он сказал Трескову, что готов поддержать военный переворот, но только после того, как Сопротивление устранит Гитлера. При этом он категорически отказался участвовать в планировании и осуществлении самого покушения. Тресков и Шлабрендорф поняли, что должны взять дело в свои руки.

О военной деятельности заговорщиков в течение 1942 г. известно очень мало, но один сохранившийся фрагмент из дневника Кайзера свидетельствует о том, что как минимум в марте они были заняты активной подготовкой. Энергичный посредник носился из города в город, встречался с различными руководителями и координировал их действия. Фрагмент, датированный 3 марта 1942 г., фиксирует бешеный, почти не дающий перевести дыхание график встреч и обсуждений – при постоянной угрозе, исходившей от гестапо:

О [Ольбрихт] в отпуске. Если есть конкретные вопросы – обращайтесь к Беку.

Срочный разговор между О [Ольбрихтом] и Г [Гизевиусом] через О [Остера].

Имеется договоренность с В [Вицлебеном]. Из пунктов 1 и 2 выше можно сделать вывод, что необходимо взять инициативу в свои руки, чтобы облегчить задачу В.

Мессер [Гёрделер] в частной поездке в Париж.

По мнению М [Гёрделера], терять время больше нельзя.

Арест.

О [Ольбрихт] Телеграф. Суд[365].

В конце 1942 г. ситуация на фронте ухудшилась. 6-я армия под командованием генерала Фридриха Паулюса не смогла взять Сталинград и попала в окружение. Упрямый и безрассудный Гитлер не разрешил Паулюсу отступать, требуя, чтобы тот сражался до последнего патрона. Тем самым он обрек на смерть или плен 300 000 немцев и их союзников.

В этот момент Тресков начал планировать сам переворот. Шлабрендорф встретился с Ольбрихтом в Берлине, и тот попросил два месяца на мобилизацию сил. Капитан Людвиг Гере – офицер, прикомандированный для этой цели из абвера, – служил глазами Остера в штабе и поддерживал контакт с Тресковом и восточной группировкой. Похоже, в том, что касается самого покушения, Остер не хотел полагаться на систему связи Кайзера и Шлабрендорфа и предпочитал лично следить за подготовкой. Трескову предстояло запалить огонь – устранить Гитлера. После этого Ольбрихт мобилизовал бы армию резерва. На Гере легла ответственная задача возглавить абверовские отряды специального назначения – ударные силы восстания[366]. Вицлебен, которого Гитлер в 1942 г. уволил по состоянию здоровья, согласился возглавить вермахт после переворота, «но только если Бек согласится»[367].

Тресков сумел извлечь выгоду из странной истории, произошедшей в конце октября 1942 г. Граф Филипп фон Бёзелагер, личный помощник Клюге, услышал телефонный разговор, состоявшийся между Гитлером и Клюге по случаю 60-летия последнего. «Герр фельдмаршал, – сказал Гитлер, – я слышал, что вы хотите построить амбар в Бёне [поместье жены Клюге]. В знак благодарности за ваши заслуги перед немецким народом я дарю вам 250 000 рейхсмарок в виде карточек на строительные материалы. До свидания». Звонок привел Клюге в замешательство. «Бёзелагер, – обратился военачальник к своему помощнику, – вы слышали, что сказал фюрер в конце разговора. Что вы думаете об этом, то есть о подарке?» Филипп Бёзелагер – молодой офицер, патриот и антинацист – уже некоторое время был одним из близких соратников Трескова, но о его планах ничего не знал. «Ваше превосходительство, – ответил он, – если мне не изменяет память, я никогда не слышал, чтобы прусский фельдмаршал или генерал принимал деньги во время войны… На вашем месте я бы пожертвовал эти деньги Красному Кресту». Позже Бёзелагер вспоминал: «Я быстро отправился к Трескову… и сообщил ему о разговоре Клюге с Гитлером… “Фельдмаршал не должен зависеть от фюрера, – сказал он. – Он нужен нам для войны против Гитлера”». Тресков раскрыл карты. «С этого момента, – писал Бёзелагер, – я стал членом группы Сопротивления Трескова»[368].

Это был тот самый переломный момент, которого так ждали заговорщики. Жадность Клюге взяла верх. Он принял подарок Гитлера и использовал деньги для ремонта усадьбы. В последующие дни фельдмаршал не мог смотреть в глаза Трескову, и тот воспользовался удобным случаем. Он сказал своему командиру, что тот поступил позорно, но еще может войти в историю честным человеком, если присоединится к Сопротивлению[369]. Клюге наконец согласился.

Летом и осенью 1942 г. Тресков и Шлабрендорф пытались решить, как лучше убить Гитлера. Сначала Тресков думал застрелить его самому, но он знал, что при посещении фронта Гитлер надевает пуленепробиваемый жилет, а его грозные телохранители – самые быстрые стрелки в Германии. При таком грузе ответственности шансов поразить цель одиночным выстрелом было немного, а промах ставил под удар весь заговор[370]. Второй вариант – обстрел. В течение нескольких месяцев Тресков поддерживал связь с графом Георгом фон Бёзелагером, братом Филиппа и командиром фронтового кавалерийского батальона. По инициативе Трескова и с санкции Клюге Бёзелагер собрал элитный кавалерийский отряд, который должен был открыть огонь по Гитлеру или, как вариант, арестовать его, когда тот появится в группе армий «Центр»[371].

Окруженная под Сталинградом 6-я армия капитулировала в январе 1943 г. Погибли или попали в плен сотни тысяч немецких солдат, а командующего армией фельдмаршала Паулюса доставили в Москву, где он впоследствии будет вести антигитлеровские трансляции. Крах 6-й армии потряс всю Германию. Не помогли ни пылкие речи Геринга и Геббельса, ни заявление Верховного главнокомандования вермахта, что «они погибли, чтобы Германия продолжала жить»[372]. Немецкий народ, прежде веривший в непобедимость вермахта, ощутил горечь поражения. С этого момента Красная армия стала теснить немцев на всех фронтах.

Несколькими месяцами ранее, летом 1942 г., Тресков решил привлечь к разработке плана убийства Гитлера офицера своей разведки Герсдорфа. Первым делом он проверил его преданность. «Пожалуйста, не спрашивайте зачем, – сказал он, – но мне нужна особо эффективная взрывчатка». Умный Герсдорф прекрасно понял, чего от него хотят. Он пришел к командиру диверсионного подразделения и попросил его предоставить подробный отчет о работе. Командир, по словам Герсдорфа, «был очень рад моему внезапному интересу и организовал для меня программу посещения всего подразделения… Там я увидел огромное количество взрывчатых материалов, взрывателей и других устройств, необходимых саперам».

Герсдорф быстро осознал, что немецкие бомбы не годятся для убийства Гитлера, поскольку используют громко тикающий таймер и издают резкий свист за десять секунд до взрыва. Поэтому он заинтересовался более тихими британскими устройствами: «Мне показали большое количество британских бомб, которые англичане сбрасывали на парашютах для бойцов французского и голландского Сопротивления на оккупированных территориях… Я попросил его подобрать несколько [взрывных] устройств, чтобы я мог показать фельдмаршалу новейшие разработки».

Командир, разумеется, согласился, но потребовал, чтобы в соответствии с протоколом Герсдорф расписался в получении. Офицер разведки беспокоился, что в этом случае можно будет легко узнать, кто заказал бомбу, если план провалится. И все же он рискнул и поставил подпись. «Я задавался вопросом, – писал он в мемуарах, – не подписываю ли я себе смертный приговор»[373]. Герсдорф вернулся к полковнику Трескову с контейнером, полным взрывных устройств. Тайными проходами они отправились в уединенное место недалеко от штаба. «Тресков с полной откровенностью сказал мне о необходимости уничтожить Гитлера и освободить человечество от этого ужасного преступника. Он сказал, что после долгих размышлений решил устранить фюрера с помощью бомбы – это казалось ему наиболее эффективным методом. Убийство было условием успеха всего плана военного переворота. Мы должны быть уверены, что Гитлер погиб, а не отделался ранением»[374].

С января по февраль 1943 г. Тресков оставался в Берлине и вел интенсивные переговоры с Ольбрихтом, Беком, Гёрделером и Кайзером. Он сообщал, что Восточный фронт находится на грани краха. Возможно, ситуацию еще можно было спасти, действуя быстро, если заговорщики возьмут власть в свои руки и договорятся о сепаратном мире с западными союзниками. Вдобавок к и без того достаточно напряженной атмосфере члены ближнего круга начали ссориться друг с другом. «Ничего, кроме взаимного презрения», – отметил Кайзер в своем дневнике. Ольбрихт отказался от своих обещаний и настаивал, что не может ничего сделать без согласия Фромма: «19 января Гёрделер беседовал с Ольбрихтом, Гизевиусом и Беком. Ольбрихт не может двинуться без Фромма. Бек даже побледнел. Гёрделер: “Я потерял всякое уважение к Ольбрихту”».

Кайзер цинично заметил, что Ольбрихта и Фромма объединяла своего рода симбиотическая несостоятельность: «Один готов действовать только тогда, когда ему прикажут, другой готов командовать только тогда, когда другие начнут действовать»[375].

Как и все остальные, Тресков был потрясен чрезмерной осторожностью Ольбрихта и умолял Кайзера «сделать все возможное, чтобы укрепить его решимость»[376]. Действительно, после поражения под Сталинградом Бек, Тресков и Гёрделер рвались в бой и серьезно сомневались в решимости Ольбрихта. «Не терять ни одного дня, – говорил Гёрделер, – двигаться как можно скорее. Не надо ждать, что фельдмаршалы возьмут инициативу в свои руки. Им нужны приказы, как и О [Ольбрихту]». Тем временем Кайзер узнал из своих источников, что Гитлеру известно о заговоре. В любой момент в его дверь могла постучать военная полиция[377].

Заговорщики избавились от последних сомнений. «Разве не ужасно, – спросил Тресков у Герсдорфа, – что два офицера немецкого Генерального штаба обсуждают наилучший способ устранить собственного Верховного главнокомандующего? И все же мы должны это сделать, потому что это последняя возможность спасти Германию от падения в пропасть. Нужно избавить мир от величайшего негодяя в истории. Мы уничтожим его, как если бы он был бешеной собакой, угрожающей всему человечеству». Другому офицеру он сказал просто: «Как бы вы ни смотрели на ситуацию и что бы ни говорили о ней, наша катастрофа – дело рук одного человека. Он должен погибнуть. У нас нет выбора»[378].

Приложив некоторые усилия, Тресков смог убедить Бека, руководителя движения Сопротивления, что убийство Гитлера необходимо для успеха переворота. Бек, разочарованный оппортунизмом генералов и взбешенный преступлениями режима, дал свое согласие. Убийство назначили на 13 марта, когда Гитлер должен был посетить группу армий «Центр». Первый план Трескова – обстрел кавалеристами фюрера во время обеда или военного совещания – быстро отвергли. Трескову пришлось сообщить об этом плане фельдмаршалу Клюге, чтобы тот не попал под огонь. Клюге не хотел об этом слышать: неблагородно убивать человека во время обеда, настаивал он. К тому же «в этом нет смысла, поскольку там не будет Гиммлера»[379]. Тресков должен убить Гитлера каким-то другим, более благоразумным способом. К своему раздражению заговорщики обнаружили, что Клюге одной рукой их сдерживает, а другой подстегивает. 3 марта он отправил сообщение Ольбрихту, призывая его «поспешить» в связи с положением на фронте[380].

Оставалось только взрывное устройство. Зимой 1943 г. Герсдорф и Тресков отправились в заснеженные поля под Смоленском недалеко от штаба группы армий, чтобы проверить, взорвется ли бомба при низких температурах. Герсдорфу удалось раздобыть некоторое количество британской пластичной взрывчатки. Вдвоем они устроили десятки контролируемых взрывов и выяснили, что все работает только при температуре от 0 до 40 градусов по Цельсию. Сначала они беспокоились, что, если в нужный момент температура упадет ниже нуля, их тщательно продуманным планам настанет конец, но затем придумали несколько технических решений, чтобы справиться с этой проблемой. Британская бомба использовала взрыватель, активируемый кислотой: при установке бомбы стеклянная капсула разбивалась, кислота вытекала и разъедала пружинную проволоку, это приводило в движение ударник, который бил по детонатору, и бомба взрывалась. Заговорщики опробовали бомбы в нескольких заброшенных зданиях вблизи фронта, и все постройки были с успехом разрушены.

Шлабрендорф сформовал из смертоносного пластичного вещества два валика и роскошно упаковал их, чтобы они выглядели как две бутылки ликера «Куантро». Наконец наступило 13 марта. Гитлер прилетел в штаб группы армий «Центр» в сопровождении большого количества охранников из СС, своего водителя, повара и личного врача. Сначала Тресков планировал заложить бомбу в автомобиль фюрера, но увидел, что эсэсовцы держат машину под постоянным наблюдением, и пришлось искать другое решение. Тем временем Клюге принимал фюрера на обеде, где также присутствовали все старшие офицеры штаба. У Шлабрендорфа появился шанс увидеть свою цель вблизи:

Гитлеру подали отдельный обед, каждое блюдо было приготовлено его личным поваром. Врач, профессор Морелль, пробовал еду у него на глазах. Все мероприятие напоминало обед восточного деспота ушедших эпох. Употребление Гитлером пищи представляло собой отвратительное зрелище. Его левая рука покоилась на бедре, правой рукой он закладывал в рот еду, состоявшую из разнообразных овощей. При этом он не поднимал правую руку, на протяжении всего времени она лежала на столе. Вместо этого он опускал рот к еде[381].

Во время обеда Тресков подошел к подполковнику Хайнцу Брандту, одному из штабных офицеров Гитлера, и спросил, не передаст ли тот две бутылки ликера полковнику Гельмуту Штифу, одному из его друзей в Верховном главнокомандовании. Штиф был антинацистом, перешедшим в оппозицию режиму после уничтожения польских евреев, но о заговоре он ничего не знал. Брандт согласился. Шлабрендорф подошел к телефону и передал капитану Гере, своему контакту в Берлине, кодовое слово «вспышка». Обратный отсчет пошел. Позже Шлабрендорф писал:

Я подождал, пока Гитлер отпустит офицеров группы армий «Центр» и сядет в самолет. Взглянув на Трескова, я прочитал в его глазах приказ действовать. Я сильно нажал ключом на взрыватель, приведя бомбу в действие, и передал посылку полковнику Брандту, который сел в самолет вскоре после Гитлера. Через несколько минут и самолет Гитлера, и самолет с другими членами его партии в сопровождении нескольких истребителей отправились обратно в Восточную Пруссию. Оставалось положиться на судьбу. Мы с Тресковом вернулись к себе, я снова позвонил Гере в Берлин и передал ему второе кодовое слово, означавшее, что операция «Вспышка» действительно идет[382].

Гитлер находился в бронированном отсеке самолета. В результате своих экспериментов заговорщики знали, что взрыв окажется достаточно сильным, чтобы разнести этот отсек на части вместе со всем летательным аппаратом. Тресков и Шлабрендорф сидели у радиоприемника и напряженно ждали сообщения о крушении самолета где-то над Минском.

В процессе этого ожидания их терзали моральные сомнения. Тресков и Шлабрендорф понимали, что должны убить преступника, чтобы спасти, возможно, миллионы людей, но как быть с невиновными офицерами, которые погибнут вместе с Гитлером в авиакатастрофе? Они решили, что с учетом ужасающих преступлений, совершенных на Востоке, невиновных немецких офицеров не существует. Все, кто молчал, когда убивали евреев, русских и поляков, и даже те, кто протестовал, но продолжал служить, несли ответственность и поэтому заслуживали смерти. И даже если эти люди не были виновны, их смерть была необходимой. Как выразился Тресков, «чтобы освободить Германию и весь мир от величайшего преступника в истории, допустимо убить несколько невинных людей»[383]. Но ничего не произошло. Шлабрендорф вспоминал:

Прождав два с лишним часа, мы получили оглушительное известие: самолет Гитлера без происшествий приземлился на аэродроме в Растенбурге в Восточной Пруссии, а Гитлер благополучно добрался до штаба. Мы не могли понять, что пошло не так. Я немедленно позвонил Гере в Берлин и сообщил кодовое слово, обозначавшее провал покушения. Затем мы с Тресковом, ошеломленные и потрясенные таким ударом, начали обсуждать, что делать дальше. Мы находились в состоянии неописуемого смятения; провал покушения и сам по себе был ужасным событием, но мысль о том, что может означать обнаружение бомбы для нас и наших коллег по заговору, друзей и семей, была несравненно хуже[384].

Несмотря на неудачу, Тресков не впал в уныние, а начал быстро действовать. Он позвонил подполковнику Брандту, который уже приехал в штаб-квартиру, и сказал, что произошла ошибка: отправлены не те бутылки ликера. Он попросил собеседника подержать у себя пакет, пока не привезут настоящий «Куантро». Тресков не хотел, чтобы бомба попала к Штифу, который ничего не знал о планах убийства. Шлабрендорф отправился в штаб-квартиру Верховного главнокомандования, передал Брандту две настоящие бутылки «Куантро» и забрал первую посылку. Брандт, не подозревая о смертоносном содержимом, обращался с ней весьма неосторожно. Шлабрендорф, всеми силами стараясь скрыть страх и волнение, всерьез опасался запоздалого взрыва. Он отнес пакет на вокзал, где его ждал ночной военный экспресс, следовавший в Берлин[385]. Там Шлабрендорф сел в спальный вагон, запер дверь и вскрыл упаковку лезвием бритвы. Сняв ее, он невероятно удивился: «Я увидел, что состояние взрывчатки не изменилось. Осторожно разобрав бомбу, я достал взрыватель и осмотрел его. Причина неудачи сразу же стала ясна: сработало все, кроме одной маленькой детали. Сосуд с едкой жидкостью разбился, химикат разъел проволоку, ударник высвободился, но при его ударе детонатор не воспламенился»[386].

Причиной, по-видимому, стали дефект при изготовлении взрывчатки и низкая температура в самолете. Герсдорф, Тресков и Шлабрендорф сделали все, что могли, но, как и в предыдущих случаях, фюрера спасла фортуна. Вскоре они решили повторить попытку.

21 марта Гитлер планировал выступить с речью на торжественном мероприятии, посвященном Дню памяти героев в Берлине. После выступления предполагалось посещение арсенала (цейхгауза), где выставляли трофейную советскую военную технику. Выставку организовал разведывательный отдел Герсдорфа, и он должен был провести фюрера по экспозиции и все объяснить. Тресков спросил Герсдорфа, готов ли он воспользоваться возможностью и попытаться убить Гитлера вместе с Гиммлером, Герингом и Геббельсом. Очевидно, ему пришлось бы взорвать и себя[387].

Герсдорф согласился, хотя и понимал, что ему, вероятно, придется пожертвовать жизнью. С огромным трудом Трескову удалось убедить фельдмаршала Клюге не присутствовать на этом мероприятии, поскольку предполагалось, что тот станет ключевой фигурой в антинацистском перевороте, который должен был последовать за убийством.

Герсдорф отправился в Берлин вместе с фельдмаршалом Вальтером Моделем, одним из наиболее ярых приверженцев Гитлера. За день до события они встретились с адъютантом фюрера Рудольфом Шмундтом. Модель спросил о точном времени посещения музея, поскольку хотел до возвращения на фронт успеть повидать жену. Поначалу Шмундт отказался сообщить информацию – на том основании, что это противоречит правилам безопасности и за такое его могут приговорить к смертной казни. Модель упорствовал, и Шмундт все же сдался. Герсдорф внимательно слушал. После этого Шмундт заметил, что проверял список приглашенных и Герсдорфа там нет. Здесь заговорщикам повезло: Модель бурно запротестовал, заявив, что не разбирается в русском оружии. А если Гитлер задаст вопрос, на который он не сможет ответить? Он потребовал, чтобы Герсдорф сопровождал его и отвечал на все технические вопросы фюрера. Шмундт уступил и включил Герсдорфа в список приглашенных. Позже Герсдорф писал: «20 марта я провел в арсенале, чтобы изучить возможности покушения. Повсюду трудились рабочие – и во дворе музея, где предполагалось проводить церемонию, и в самих выставочных залах. Поставили трибуну для ораторов и сцену для филармонического оркестра. Всю площадь украсили цветами. Среди рабочих беспрестанно шатались солдаты СС и СД… охраняя место днем и ночью»[388].

Герсдорф понял, что спрятать бомбу в выставочном зале не удастся. За безопасностью следили добросовестно, помещение было слишком большим, и невозможно предугадать, где точно решит остановиться фюрер. Можно было бы заложить бомбу под трибуну во дворе, но ее денно и нощно охраняли эсэсовцы. Герсдорф пришел к выводу, что ему придется носить бомбу с собой и взорвать, когда он окажется рядом с Гитлером, то есть убить себя вместе с диктатором. В 22:00, когда он сидел в своей комнате в отеле «Эден», погрузившись в раздумья, в дверь постучал Шлабрендорф, который принес бомбу с десятиминутной отсрочкой взрыва. Герсдорф вспоминал:

Я прибыл в цейхгауз поздним утром 21 марта… В 11:00 начали собираться офицеры и партийные чиновники, но они не знали, что церемония начнется только в 13:00. Несколько знакомых пытались заговорить со мной; должно быть, я произвел на них впечатление рассеянного мечтательного человека… После 7-й симфонии Брукнера Гитлер начал выступать. Я слушал его лишь время от времени… Помню, что, несмотря на оптимистические прогнозы относительно положения на фронте, он в мистических выражениях говорил о «сумерках богов». Я не знал, сколько он планировал выступать, поэтому не мог активировать взрыватель во время речи[389].

Закончив выступление, Гитлер вошел в арсенал вместе с Герсдорфом, Герингом, Гиммлером, Кейтелем, фельдмаршалом Боком и несколькими другими офицерами. Герсдорф начал рассказывать фюреру об экспонатах, но Гитлер не стал слушать и вместо этого лихорадочно прошел к двери. Через 50 секунд по радио под барабанную дробь объявили, что Гитлер покинул арсенал и отправился осматривать почетный караул у Могилы неизвестного солдата[390]. Герсдорф позже рассказывал историку:

Вот так окно возможностей для покушения закрылось, потому что взрывателю требовалось не менее десяти минут даже при нормальной температуре [и еще больше, если было холодно]. Жизнь Гитлеру спасло изменение в программе, сделанное в последний момент, – типичный прием его хитрой системы безопасности. Тресков слушал трансляцию церемонии в Смоленске с секундомером в руке. Когда он услышал, как диктор объявил об отбытии [Гитлера] из цейхгауза, он понял, что план не сработал[391].

Герсдорф до конца оставался активным участником движения Сопротивления, но сам больше не пытался убить Гитлера. Тресков также поклялся продолжать, но заговорщикам по-прежнему не везло. В начале марта, незадолго до провала покушения в Смоленске, Беку диагностировали рак желудка. Бледный и подавленный, он превратился в тень самого себя, и члены ближнего круга были удручены его состоянием. «Только сейчас становится понятна его важность», – сказал Кайзер одному из участников заговора, соглашаясь, что «люди готовы принимать во внимание только его [Бека]. Никто не может его заменить. На первый план должен выйти Вицлебен, но он не государственный деятель… Да хранит Господь Бека»[392].

Месяц спустя власти арестовали и допросили по подозрению в государственной измене Фрица-Дитлофа фон дер Шуленбурга, одного из самых активных заговорщиков в армии. Его освободили только благодаря вмешательству высокопоставленных офицеров. Бек, Гёрделер и Хассель чувствовали, что тоже находятся под наблюдением гестапо. Пространство для маневра стремительно сужалось[393].

Тресков, строго придерживавшийся правил предосторожности, под подозрение не попал, но он понимал, что такое положение не продлится вечно. Все чувствовали, что близится ужасная катастрофа. И 5 апреля 1943 г. она случилась. В штабе в Смоленске Тресков узнал, что гестапо обыскало кабинеты абвера в Берлине, изъяло множество инкриминирующих вину документов и арестовало Ханса фон Донаньи. Но что еще хуже, генерал-майора Ханса Остера, сердце и душу антинацистского военного заговора, отстранили от командования и посадили под домашний арест. Мозговой центр Сопротивления в Берлине рушился.