7 ноября 1938 г. молодой еврейский беженец по имени Гершель Гриншпан пришел в немецкое посольство в Париже и попросил встречи с официальным лицом. Служащий направил его к младшему советнику Эрнсту фом Рату. Когда тот спросил Гриншпана о причине прихода, тот достал пистолет и несколько раз выстрелил фом Рату в живот. Французская полиция арестовала и допросила Гриншпана. Он заявил, что «мстил за еврейский народ». За несколько дней до того сестра Гершеля написала ему, что их родители, польские евреи, жившие в Ганновере, вместе с несколькими тысячами единоверцев отправлены к польской границе. 26 октября нацистские власти приказали 17 000 польских евреев немедленно покинуть Германию, бросив свое имущество (его разграбят государство и частные лица). Беженцы, от которых отказались и Германия, и Польша, томились на границе. Среди них находились и Гриншпаны[209].

Йозеф Геббельс, гитлеровский министр пропаганды, не преминул воспользоваться открывшейся возможностью в идеологических и личных целях. Будучи ярым антисемитом даже по меркам национал-социалистического руководства, он хотел нанести удар по евреям – и чем сильнее, тем лучше. Кроме того, его собственный статус к тому моменту был подпорчен несколько сомнительным с расовой точки зрения романом с чешской актрисой, и удар по евреям, общему врагу всех нацистов, выглядел хорошим способом реабилитировать себя. Фом Рат умер 9 ноября – в тот самый день, когда вся нацистская верхушка съехалась в «Бюргербройкеллер», чтобы отметить годовщину «пивного путча». (Никто из них об этом не знал, но там же находился и Георг Эльзер, готовившийся к покушению в следующем году.) Геббельс произнес провокационную речь, практически прямо призывая к насильственным беспорядкам[210]. Еще до его выступления «стихийные» погромы начались в Магдебурге. Нацистские хулиганы, активно поддерживаемые населением, жгли синагоги, крушили еврейские магазины и терроризировали местных евреев. Геббельс увидел в парижском убийстве возможность перейти от локальных беспорядков к массовому насилию по всей стране. 9 ноября начался настоящий ад. Рейнхард Гейдрих, начальник Главного управления имперской безопасности, организовал погром и дал подробные инструкции исполнителям. Историк Лени Яхиль писала:

Погром, переросший в массовое безумие, охватил всю страну. Согласно данным, которые Гейдрих привел в предварительном докладе Герингу 11 ноября, погромщики подожгли 191 синагогу и полностью разрушили еще 76… На следующий день Гейдрих сообщил, что уничтожено 7500 еврейских предприятий. Обломки разбитых витрин и дали погрому название [Хрустальная ночь]… В своем первом отчете Гейдрих указал, что убито 36 и тяжело ранено еще 36 евреев; итоговое число убитых составило 91. В соответствии с заготовленным планом 37 тыс. евреев арестовали и отправили в Дахау, Бухенвальд и Заксенхаузен, а сотни квартир, принадлежавших евреям, были разграблены и разгромлены[211].

Нацистское руководство использовало этот погром как отправную точку для новых ударов по еврейству Германии и Австрии. Специальные указы Геринга и Гейдриха изгоняли евреев практически из всех отраслей немецкой экономики. Общине пришлось заплатить миллион марок в качестве компенсации за фом Рата и самой возмещать ущерб от Хрустальной ночи. Страховка не выплачивалась. Еврейских детей исключали из немецких школ, для их семей закрыли доступ почти во все общественные места. Впервые евреев загнали в концентрационные лагеря только за то, что они были евреями[212].

Жестокий погром застал заговорщиков врасплох и потряс их, он подхлестнул их мотивацию, но одновременно породил глубокое ощущение бессилия. Они еще не успели оправиться от сентябрьской неудачи, когда казалось, что переворот не за горами. События разворачивались слишком быстро. Вопреки их прогнозам, на Гитлера не обрушились позор и бесчестие. Напротив, его звезда сияла еще ярче. Гёрделер, к примеру, был поражен тем, что погромщикам оказывали содействие простые немцы. Он осознал – не до конца, неохотно и, кажется, впервые, – что он и его друзья представляют собой крохотную каплю в океане нацизма. Других сильно разочаровало молчание генералов[213]. В то же время Хрустальная ночь ознаменовала точку невозврата в борьбе заговорщиков с нацистским режимом. Для Гёрделера все мосты сожгли, а все шансы на будущее примирение навсегда исчезли. Гитлера «нельзя исправить», сказал он одному из своих британских друзей[214]. Его доверенное лицо и будущий биограф Герхард Риттер так описывал чувства, охватившие бывшего бургомистра и его ближайшее окружение: «Мы любили Германию, мы гордились ею. Но мы дошли до того, чтобы стыдиться ее перед всем миром. Тот, кто не переживал, будучи немцем, эти мрачные ноябрьские недели, не может в полной мере осознать масштабы унижения и беспомощного отчаяния, охвативших бесчисленные немецкие сердца. Теперь даже у тех из нас, кто еще колебался, не осталось возможности примириться с тираническим режимом»[215].

Хрустальная ночь повлияла не только на последовательных противников режима вроде Гёрделера, но и на людей, приветствовавших отдельные аспекты национал-социалистической политики. Профессор Йоханнес Попиц, например, занимал пост министра финансов Пруссии. Интеллектуал с симпатиями к нацизму и закоренелый антисемит, до этого момента он не противился «устранению евреев из общественной жизни Германии». Однако теперь Попиц почувствовал, что дело зашло слишком далеко; подобное бесчеловечное насилие нельзя терпеть, поскольку оно противно «закону и нравственности»[216]. В отличие от большинства высокопоставленных немецких чиновников, которые поддерживали погром или сохраняли молчание, Попиц решил что-нибудь предпринять. Он встретился с Герингом и потребовал арестовать и отдать под суд «ответственных» за погром. «Попиц, мой дорогой, – ответил тучный рейхсмаршал, – вы хотите отдать под суд фюрера?» Это стало переломным моментом для Попица. Он посещал «Общество среды», и у него уже были хорошие отношения с некоторыми его участниками, представлявшими Сопротивление, – Людвигом Беком, Ульрихом фон Хасселем и профессором Йенсом Йессеном. Хрустальная ночь – и это наглядный пример феномена революционной мутации, о котором рассказывалось в главе 3, – помогла превратить сугубо социальные отношения в заговорщические. Попиц решил порвать с режимом и войти во внутренний круг Сопротивления.

Гёрделер, со своей стороны, винил не только нацистов. Он утверждал, что на самом деле «Германией управляют 10 000 худших ее элементов… банда головорезов и убийц, не признающих ни человеческих, ни нравственных законов». Гитлер жаждал уничтожить «евреев, христианство и капитализм», чтобы захватить мир[217]. Однако ответственность за Хрустальную ночь несут и британцы, поскольку они ничего не предприняли для защиты евреев. Они уступили Гитлеру в Мюнхене и в определенной степени распалили его чувство безнаказанности.

Гёрделер предсказывал, что «преследования евреев продолжатся с еще большей жестокостью. Усилятся гонения на христиан, последует атака на капитал»[218]. К отчаянию был близок и Ульрих фон Хассель:

Я пишу под мрачным впечатлением от гнусного преследования евреев… Со времен Первой мировой войны наша международная репутация не была так сильно испорчена… И все же меня больше всего волнуют не международные последствия… а то, что наша жизнь в Германии все жестче контролируется системой, способной на такие вещи… Фактически нет сомнений в том, что это организованная, официальная кампания преследования евреев, которая должна была пройти в одну и ту же ночь одновременно по всей Германии. Воистину позор[219].

Из всех участников заговора что-то реальное сделал только заместитель начальника берлинской полиции Фриц фон дер Шуленбург. Узнав об аресте евреев после Хрустальной ночи, он тут же освободил тех, кто находился в его юрисдикции, заявив, что они не нарушили никаких законов. «Мелкий бюрократ», – презрительно отреагировал Геббельс[220].

Прошло несколько месяцев. Зима заканчивалась, война приближалась. Удача не благоволила заговорщикам: генерала Эрвина фон Вицлебена, самого влиятельного их сторонника в Берлине, перевели командовать армией на запад Германии. Других участников заговора отодвинули на обочину. Генерал Гальдер на попытки связаться с ним не реагировал. Теперь, когда Гитлер был на коне, переворот не казался ему необходимостью. Заговорщики, все еще не отказавшиеся от стратегии 1938 г., не могли представить себе восстание без участия Гальдера. Вицлебен тоже, похоже, впал в отчаяние. Политика Гитлера, поделился он с одним из офицеров, приведет к мировой войне и уничтожению Германии, но это не повод идти по простому пути и отказываться от участия в общественной жизни[221]. Следуя плану 1938 г., заговорщики все еще надеялись на какой-нибудь дипломатический провал, фиаско – нечто, что подтолкнет Гальдера к действию.

В то время как дезориентированным заговорщикам не хватало инициативы и конкретных планов, Гитлер 15 марта оккупировал оставшуюся часть Чехословакии, грубо нарушив Мюнхенское соглашение. Чехия лишилась независимости, оккупированная страна превратилась в Протекторат Богемии и Моравии. Эмиль Гаха, последний президент Чехии, был вынужден подписать смертный приговор своей стране. В тот же день вермахт вошел в Прагу. Гитлер провозгласил: «Провинции Богемия и Моравия в течение тысячелетия составляли часть германского жизненного пространства… Чехословакия распадается, демонстрируя отсутствие элементарной способности к существованию… Германский рейх не может мириться с непрекращающимся хаосом в этих регионах, жизненно важных как для его собственной безопасности, так и для всего мира. Поэтому, следуя закону выживания, Германский рейх решил вмешаться и предпринять разумные меры для восстановления элементарного порядка в Центральной Европе»[222].

Британская общественность была в бешенстве. Министр иностранных дел Галифакс, и так скептически относившийся к политике умиротворения, призвал премьер-министра немедленно изменить стратегию[223]. Да и сам Чемберлен не мог остаться безразличным к подобному нарушению Мюнхенского соглашения и вынужденно заявил, что Великобритания и Франция не потерпят дальнейшей немецкой агрессии, особенно в отношении Польши, следующей потенциальной жертвы национал-социалистической внешней политики: «В случае любых действий, которые будут явно угрожать независимости Польши… правительство Его Величества сочтет себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю возможную поддержку. Польскому правительству были даны соответствующие гарантии. Я могу добавить, что французское правительство уполномочило меня сообщить, что оно занимает по этому вопросу такую же позицию»[224].

Позиция Чемберлена была слабой. Он знал, что Гитлер откровенно лгал ему, когда уверял, что Судетская область – его последнее территориальное требование. Мюнхенское соглашение было нарушено, Чехословакия завоевана, а Чемберлен ничего не сделал, несмотря на гарантии территориальной целостности Чехии. В том же выступлении он объяснял свое поведение практическими соображениями: в результате войны Чехословакия оказалась бы разрушенной, а Британия лишилась бы шансов ее спасти. Но его частные записки свидетельствуют об испытываемых мучениях и отчаянных попытках оправдать предательство Чехословакии в собственных глазах[225]. Премьер-министр все же не был наивным глупцом. Он жаждал мира, но в то же время готовился к худшему. Британцы перевооружались – и гораздо быстрее, чем в 1938 г. Война близилась[226].

Сидя в своем скромном доме на западе Берлина и слушая по радио сводки новостей, генерал Бек понимал, что его мрачные пророчества сбываются. Германия подошла к новой мировой войне. Он не поддерживал оккупацию Чехословакии – такое нарушение международного соглашения не было оправдано никакими реальными интересами Германии. Это мнение разделяли и Гёрделер с Остером. Последний все еще занимал высокий пост в абвере и по-прежнему придерживался одной цели – предотвратить международную катастрофу. Даже сейчас, когда заговор переживал свой худший период, Остер умело исполнял роль объединителя, непрерывно обеспечивая поток информации, приказов и инструкций внутри группировки заговорщиков[227].

Чтобы укрепить оппозицию в самом абвере, Остер нанял «специального советника» (зондерфюрера) – это звание обычно давали гражданским лицам, работающим в вермахте. Новым рекрутом стал юрист-антифашист Ханс фон Донаньи. Остер устроил его в абвер после того, как Донаньи выгнали из Министерства юстиции за явные антинацистские взгляды[228]. Формально ему поручили информировать Остера и Канариса о международных событиях, но фактически все свое время он посвящал подпольной деятельности, помогая преследуемым евреям и систематически фиксируя преступления нацистов. Он собирал свидетельства коррупции и убийств, в том числе документы, указывающие на личную ответственность Геббельса за Хрустальную ночь. После переворота они с Остером планировали опубликовать эти документы, чтобы убедить немецкий народ, что они свергли не законное правительство, а преступную банду[229].

Остер тем временем пытался усилить старую берлинскую группировку, привлечь новых членов и создать новые каналы для работы. Поскольку участие Гальдера все еще считалось необходимым условием переворота, важно было окружить его верными людьми. С этой целью Остер поручил еще одному заговорщику, руководителю диверсионного подразделения абвера лейтенанту Гельмуту Гроскурту, стать связующим звеном между ним и Верховным главнокомандованием армии. Бескомпромиссный враг Гитлера и режима, Гроскурт с ужасом думал о возможной победе нацистов в мировой войне. Как рассказывал один из его коллег много лет спустя, Гроскурт не мог смириться с мыслью о триумфе Гитлера[230]. Теперь, накануне войны, он использовал свои тесные рабочие отношения с Гальдером, чтобы оказывать на него все большее давление. Однако Гальдер по-прежнему сопротивлялся и определенно не считал оккупацию Чехословакии достаточно веской причиной для свержения режима. Досаду Остера и его друзей усугубило осознание того факта, что Гальдер не пошевелится, пока не убедится в готовности Британии и Франции вступить в войну с Германией.

Третьим важным мероприятием Остера стало назначение официального лидера движения. Он и его сподвижники сошлись во мнении, что во главе заговора может стоять только выдающаяся личность, например генерал Бек, пользующийся уважением среди армейского руководства. Бек, полностью разочаровавшийся в режиме, был к этому готов. Остер обращался к нему – по крайней мере официально – как к вышестоящему офицеру и командиру. Например, в 1939 г. он дал следующие указания Йозефу Мюллеру, участнику заговора из абвера, которого направили в Рим для переговоров с союзниками при посредничестве Ватикана:

Доктор Мюллер, вы сейчас находитесь в штаб-квартире абвера… действующей также как командный пункт военной оппозиции под руководством генерала Бека. Работая с нами… вы не будете получать приказов от абвера. Даже адмирал [Канарис] скажет вам, что вы больше не обязаны подчиняться его приказам. Для нас желания генерала Бека равносильны приказам, и если вы сотрудничаете с нами, то обязаны считать генерала Бека своим командиром… Задания, которые даю вам я, – это задания генерала Бека… Наша, то есть генерала Бека, просьба к вам – войти в контакт с Папой Римским. Вам следует узнать у него, готов ли он связаться с британским правительством и выяснить, пойдет ли оно на мирные переговоры с немецкой оппозицией[231].

Остер явно разделял естественный порядок военного подчинения и внутреннюю иерархию подпольной сети Сопротивления. Приоритетом для Мюллера всегда должна была быть последняя. Генералу Беку отводилась роль Верховного главнокомандующего, власть которого представляет всю организацию («мы»). Инструкции Остера Мюллеру отражают постепенную трансформацию, которую переживала берлинская группировка после провала 1938 г. Медленно, но верно сеть расширялась, выходя за пределы близкого круга друзей, сформированного Гёрделером, Остером и Гизевиусом двумя годами ранее. В процессе возникла необходимость в образе Верховного главнокомандующего, чтобы впечатлять новичков и создавать у них ощущение, что они присоединяются к тайной организации, возглавляемой авторитетной фигурой. Предполагалось, что образ «генерала» будет внушать доверие и благоговение, в то время как повседневное управление останется за Остером – важнейшим объединителем в сети. Бек ни в коем случае не являлся марионеткой и постепенно вживался в роль лидера, однако он никогда не находился в центре самой сети. В немецком Сопротивлении, как и во многих других организациях, существовала огромная разница между формальной властью («задания генерала Бека») и фактической властью («задания, которые даю вам я [Остер]»).

Одновременно сеть стала наращивать невоенную, политическую силу. Остер предположил, что Сопротивлению будет полезнее опираться на более широкий политический фундамент, тогда после переворота оно сможет получить какую-то поддержку населения; следовало привлечь на свою сторону не только военных и гражданских лиц, связанных с консервативными правыми силами, но и умеренно левых политиков из Социал-демократической партии и бывших профсоюзов. Вицлебен, например, опасался, что рабочие могут подавить мятеж посредством всеобщей забастовки, как они это сделали в 1920 г. (но не в 1933-м!). Именно поэтому, сообщил он Гёрделеру, активная поддержка со стороны рабочих лидеров – важнейшее требование[232].

Исходя из этого, Остер и Гёрделер установили контакт с Вильгельмом Лёйшнером, членом Социал-демократической партии и бывшим министром внутренних дел земли Гессен. Уже в 1938 г. он знал о планах заговорщиков и был готов работать вместе с консерваторами против Гитлера и нацистского режима. Этот умеренный и неконфликтный политик сумел переступить через старое партийное соперничество и согласился сотрудничать с Гёрделером, Остером и Беком. Будучи человеком, готовым на компромиссы, он даже не противился желанию своих консервативных коллег в будущем восстановить монархию, но при условии, что они пойдут на уступки в области трудовых и социальных прав. Благодаря его влиянию к заговору оказались привлечены и другие социал-демократические активисты и перешедшие в Сопротивление бывшие политики, в том числе профессор Адольф Рейхвейн, директор одного из подразделений берлинского Музея немецкого народного искусства, и доктор Юлиус Лебер, бывший член парламента от Социал-демократической партии.

Лебер пришел в Сопротивление прямо из концлагеря, где его продержали четыре года. Позднее он говорил, что пытки не сломили его, а дали возможность лучше узнать и оценить себя[233]. После освобождения, в 1938 г., он стал владельцем небольшого предприятия, которое заговорщики использовали во время войны в качестве убежища (в дополнение к фабрике по производству пивных банок Лёйшнера и кабинету Рейхвейна в музее). Чтобы поддерживать связь между консерваторами и социал-демократами, Бек – в темных очках для маскировки – часто посещал Лёйшнера.

Руководствуясь старой стратегией 1938 г., заговорщики пытались не только заручиться поддержкой Гальдера, но и найти взаимопонимание с Лондоном, но в обоих направлениях результаты были неутешительными. В 1939 г. каких-либо конкретных планов государственного переворота не существовало. Вицлебен – единственный из заговорщиков, имевший в своем подчинении войска, – оказался в Касселе и мало что мог сделать в одиночку[234]. Остер все еще надеялся, что сотрудничество с британцами сподвигнет Гальдера изменить позицию. Возможно, мюнхенское фиаско еще можно исправить. Однако новые переговоры выглядели еще более нелепо, нежели год назад. Во-первых, послы Сопротивления не договорились между собой и противоречили друг другу. Что еще хуже, все они желали в той или иной степени сохранить территориальные приобретения Гитлера, и британцы чем дальше, тем больше видели в них безумных немецких националистов, не отличающихся от нацистов. Не лучше обстояли дела и у Йозефа Мюллера в Риме, доверие англичан к заговорщикам, и без того низкое, неуклонно снижалось. Максимум, чего смогли добиться посланники, – уклончивого заявления Чемберлена о поддержке, которое не произвело впечатления ни на Гальдера, ни на других военачальников[235].

23 августа 1939 г. нацистская Германия и Советский Союз подписали пакт о ненападении, предусматривавший в числе прочего раздел Польши между двумя диктатурами. Звезда Гитлера засияла снова, Гальдер избегал заговорщиков, и даже Остер понимал, что после столь грандиозного успеха никто не согласится восстать против Гитлера. Конспираторам оставалось только сидеть и смотреть, как Германия и остальная Европа скатываются ко Второй мировой войне[236].

Будучи немецкими националистами, заговорщики оказались в затруднительном положении. С одной стороны, они, как и большинство других немцев, выступали за возврат территорий, «украденных» у Германии в результате Первой мировой войны. Но они не хотели, чтобы Гитлер их захватывал. Гёрделер и Хассель понимали, что Гитлер не удовлетворится этими территориями и оккупирует всю Польшу, а если его не остановить, то и всю Европу. У них было сколько-то высокопоставленных союзников в армии, но никакого плана и никакого взаимодействия с англичанами. Отрезанный от остального мира и недовольный Вицлебен вынужден был получать информацию о событиях в Берлине от Гизевиуса. Гальдер и Браухич предпочитали войну Сопротивлению. 31 августа немцы устроили постановку, чтобы оправдать предстоящее вторжение в Польшу. Сто пятьдесят заключенных концлагерей, одетых в польскую форму, «напали» на немецкую радиостанцию на польско-германской границе. Разумеется, последовала быстрая и жесткая реакция нацистов.

Адмирал Канарис с ужасом наблюдал за происходящим, не в силах изменить ход истории. Вечером 31 августа, за день до вторжения, он предсказал мрачное будущее своей родины. Встретив Гизевиуса в штабе вермахта, адмирал отвел его в тускло освещенный боковой коридор и произнес: «Это конец Германии». Его душили слезы[237].

Польская армия оказывала героическое, но недолгое сопротивление. Немецкие войска штурмовали Варшаву с севера, юга и запада. Самолеты Геринга безжалостно бомбили страну, превращая в пыль укрепления, военные лагеря, заводы и города и убивая бесчисленное количество мирных жителей. Варшава была разрушена жестокими бомбардировками, не прекратившимися даже после того, как город сдался. Вместе с армией шли отряды СС, оставлявшие за собой реки крови и руины. По приказу Гитлера захватчики истребляли польское дворянство, интеллигенцию, а также евреев и других нежелательных лиц[238].

На этот раз британцы не собирались уступать. 1 сентября британский посол в Берлине передал официальную ноту своего правительства: «Если правительство Германии не предоставит правительству Его Величества убедительных подтверждений того, что правительство Германии приостановило все агрессивные действия против Польши и готово незамедлительно вывести свои войска с польской территории, правительство Его Величества без колебаний выполнит свои обязательства перед Польшей»[239].

Великобритания и Франция были готовы к войне. Генерал Бек, следивший за событиями из своего дома, ожидал худшего. На его взгляд, у Германии не имелось никаких шансов пережить вооруженный конфликт с западными державами[240]. 3 сентября в 9:00 виконт Галифакс предъявил германскому правительству окончательный ультиматум: «Имею честь сообщить вам, что если сегодня, 3 сентября, не позднее 11:00 по британскому летнему времени правительство Германии не предоставит убедительных подтверждений вышеуказанного правительству Его Величества в Лондоне, то с указанного часа обе страны будут находиться в состоянии войны»[241].

Германия отвергла ультиматум. В 12:06 Невилл Чемберлен объявил Германии войну.

В 21:00 того же дня Германия перешла от объявлений к действиям. Немецкая подводная лодка без предупреждения потопила британский пассажирский лайнер SS Athenia. Это было грубое нарушение международного права, повлекшее за собой гибель 120 гражданских лиц, в том числе 28 американцев. Началась Вторая мировая война.