Заговорщиков парализовало. В сентябре 1938 г. они надеялись на войну, сейчас же, после ее начала, оказались абсолютно не готовы; возможно, их сеть стала несколько плотнее, однако никакой рабочей мощности у нее не было[242]. В течение осени конспираторы продолжали встречаться и работать над условным планом. Мрачные пророчества Людвига Бека, предсказывавшего атаку Франции на незащищенном Западном фронте, пока не сбылись, если не считать вялого наступления, которое удалось легко отразить. Французы и англичане объявили войну, но действовать не спешили и практически ничего не предпринимали в течение семи месяцев. Этот период вошел в историю как Sitzkrieg («Сидячая война», другое название – «Странная война»). Заговорщики решили, что следующая возможность представится перед началом «настоящей» войны, то есть когда Гитлер отдаст приказ армии двигаться на Запад. Легкий захват Польши привел генералов в восторг, однако многие из них по-прежнему опасались открытых столкновений с Англией и Францией.

Но тут неожиданно открылось новое окно возможностей. Генерала Курта фон Хаммерштейна, главнокомандующего вермахтом до 1934 г. и убежденного противника нацизма, вернули из отставки и отправили командовать группой армий на Западный фронт. За годы беспомощного лицезрения нацистского варварства и безответственной внешней политики страны он стал замкнутым и озлобленным. Известный как «красный генерал» из-за связей с левыми, Хаммерштейн, в отличие от большинства коллег по службе, не слишком высоко ставил такие ценности, как подчинение и честь. Он признавал, что сыграл свою роль в захвате власти нацистами, и был полон решимости сделать все возможное, чтобы исправить эту ошибку. Провидение, считал он, предоставило ему второй шанс.

9 сентября Хаммерштейн принял командование армией и переехал в свою новую штаб-квартиру в Кёльне. Вскоре после этого он пригласил на встречу эмиссара Сопротивления Фабиана фон Шлабрендорфа и изложил план стремительных действий. Он предложит Гитлеру посетить Кёльн, чтобы «продемонстрировать, какую мощь имеет Третий рейх на Западе, одновременно ведя Польскую кампанию на Востоке»[243]. После приезда фюрера арестуют и нейтрализуют. Хаммерштейн был готов к последствиям и надеялся, что его пример послужит толчком к всеобщему восстанию. Шлабрендорф обещал сделать все возможное. На несколько обнадеживающих дней Сопротивление воспряло к жизни. Шлабрендорф рассказывал в мемуарах: «От меня требовалось проинформировать англичан о плане Хаммерштейна. Британское посольство уже опустело, но мне удалось связаться с сэром Джорджем Огилви-Форбсом, советником британского посольства; мы встретились днем в отеле “Адлон”»[244].

Роскошный отель «Адлон» находился в нескольких шагах от Бранденбургских ворот, возвышаясь над липами Унтер-ден-Линден, главной улицы Берлина. Войдя в вестибюль, Шлабрендорф обнаружил, что британский дипломат уже ожидает его. Во время беседы в баре к ним подошли два офицера СС. Позже Шлабрендорф вспоминал, что пережил «самые неприятные минуты», поскольку решил, что они пришли арестовать его за обед с британским дипломатом через несколько дней после начала войны. К счастью, офицеры не обратили на него внимания: они пришли, чтобы согласовать с сэром Джорджем детали предстоящего отъезда персонала британского посольства[245].

На миг воскресла надежда. Впервые после отъезда Вицлебена из Берлина заговорщики нашли военачальника, готового с ними сотрудничать. Более того, в отличие от всех, с кем они работали раньше, Хаммерштейн не требовал каких-либо гарантий – ни от Гальдера, ни от Британии. Он подготовился действовать против Гитлера безо всяких условий и в одиночку.

Теперь настало время переходить к следующей стадии. Хаммерштейн отправил приглашение в штаб-квартиру Гитлера. Однако фюрер отказался приехать. Гитлер, вероятно, не настолько доверял генералу, антинацистские взгляды которого были хорошо известны, чтобы отдать в его руки собственную безопасность. Хуже того, через несколько дней «красного генерала» сняли с должности и отправили в отставку. Опечаленный и озлобленный, Хаммерштейн не получил возможности воспользоваться вторым шансом. В 1933 г. он не помешал национал-социалистам прийти к власти, теперь он не смог помешать им развязать войну. Вплоть до своей смерти от рака в 1943 г. он едко отзывался о руководителях вермахта, ругая их за узость мышления и трусость. Узнав, что Гальдер и Браухич не поддерживают переворот даже после зверств национал-социалистов в Польше, он сказал своему другу: «Эти люди превращают меня, старого солдата, в антимилитариста»[246].

Октябрь и ноябрь после внезапного выбывания Хаммерштейна превратились для заговорщиков в затянувшийся кошмар. И все же, несмотря на полное отчаяние, сети Сопротивления медленно росли: кто-то присоединялся сам, кто-то – таких было больше – созревал для вербовки. Зверства эсэсовцев в Польше настроили против режима нескольких молодых офицеров, еще не вовлеченных в политику. Так, например, майор Гельмут Штиф из оперативного отдела Генерального штаба примкнул к антифашистам после массовых убийств в первые месяцы войны: «Уничтожать целые поколения, включая женщин и детей, могут только нелюди, которые не заслуживают того, чтобы именоваться немцами. Мне стыдно быть немцем. Их меньшинство, но своими убийствами, грабежами и поджогами… они навлекут на всех нас беду, если их немедленно не остановить»[247].

Капитана запаса Германа Кайзера, которому впоследствии предстояло выполнять важнейшую функцию в сети Сопротивления, зверства в Польше тоже не оставили равнодушным. В мае 1941 г. он записал в дневнике: «Армия жаждет грабить. Ситуация в Варшаве: население голодает до такой степени, что женщины и дети падают и умирают на улице. Окружной лидер рабочих [гауарбайтерфюрер] Фаац: поляков нужно уничтожить, искоренить… Разрушение церквей: алтари изрешечены пулями, а распятия рубят топорами… Имущество перераспределяют»[248]. Еще радикальнее высказывался Фриц фон дер Шуленбург, заместитель начальника берлинской полиции, призванный в армию после начала войны: «Подобные действия можно остановить только оружием. Изменить ситуацию способно только вооруженное восстание. Только насильственное устранение всемогущего человека может открыть путь для исцеления»[249].

Как бы Штиф и Шуленбург ни мечтали о действии, они ничего не могли сделать с режимом. Все снова зависело от Гальдера и Браухича. Подполковник Гроскурт, оказавшийся в Польше сразу после вторжения, тоже пришел в ужас от массовых убийств евреев, дворян и интеллигенции. Он составил подробные отчеты для Остера, Бека и своего непосредственного начальника Гальдера. Последний, однако, не заинтересовался чудовищными историями и отказался считать их достаточным основанием для государственного переворота. Он даже запретил Гроскурту отправлять эти документы военачальникам на Западном фронте, чтобы «не обременять их подробностями»[250].

Отчаянные попытки Канариса положить конец зверствам тоже не дали результата. В первые месяцы войны он подавал один протест за другим, но их игнорировали. Как и Хаммерштейн, он возненавидел генералов за их преступное равнодушие. «Бессмысленно пытаться убедить их», – сказал он Хасселю[251].

9 октября Верховное главнокомандование ждало новое потрясение. Гитлер созвал военачальников вермахта и отдал приказ, которого многие из них боялись больше всего: начать наступление на Западе. «Если в ближайшее время выяснится, что Англия и ее французский приспешник не намерены заканчивать войну, я принял решение действовать агрессивно и без промедления… Нужно подготовить наступление… через Люксембург, Бельгию и Голландию. Наступление нужно осуществить со всей мощью и как можно быстрее»[252].

Большинство генералов в Верховном главнокомандовании выступали категорически против западной кампании, начало которой Гитлер назначил на 26 ноября. Браухич считал, что Германия потерпит сокрушительное поражение. Генерал Вильгельм фон Лееб, командующий группой армий «С», отправил бесстрастный меморандум против наступления и призвал к миру, и даже такой радикальный нацист, как Рейхенау, осудил план наступления как «преступный», имея в виду не нарушение суверенитета Нидерландов, Люксембурга и Бельгии, а преступление по отношению к армии, которую такая опасная авантюра может уничтожить[253].

Гроскурт, стремясь воспользоваться представившейся возможностью, снова обратился к Гальдеру. На этот раз начальник штаба проявил больше внимания. Обер-квартирмейстер Карл-Генрих фон Штюльпнагель пообещал Гальдеру «запереть Браухича», если тот откажется сотрудничать. Вдобавок он пообещал объехать фронты и найти новых союзников среди старших командиров действующей армии. 29 октября генерал Гальдер дал свое окончательное согласие, а через несколько дней поручил Остеру реанимировать планы 1938 г. На одну неделю Верховное главнокомандование вермахта, располагавшееся в городе Цоссене, недалеко от Берлина, превратилось в центр подпольной антиправительственной деятельности[254].

И снова Остер и его друзья погрузились в планирование. Они связались с Хайнцем, командиром спецотрядов в 1938 г., и приказали ему пребывать в состоянии повышенной готовности. В Риме Йозеф Мюллер обратился к британцам за гарантиями, что те не воспользуются переворотом в своих интересах. Лояльные командиры – такие как Вицлебен – согласились предоставить свои войска в распоряжение заговорщиков. Эрих Кордт был даже согласен убить Гитлера прямо во время переворота. Он попросил у Остера взрывчатку, чтобы подорвать Гитлера во время одного из ежедневных совещаний[255].

Но эта попытка переворота была всего лишь призраком заговора 1938 г. Если перефразировать французского мыслителя Алексиса де Токвиля, можно сказать, что Гальдер, похоже, «готовил спектакль о восстании 1938 г.», а не само восстание. Он не переставал чинить препятствия и категорически отказывался двигаться дальше без согласия Браухича. Кроме того, он жаловался агенту Сопротивления генерал-лейтенанту Георгу Томасу, что Британия ведет войну «не только против Гитлера, но и против немецкого народа». Другого великого человека, способного заменить фюрера, нет, большинство молодых офицеров поддерживают режим, а нация нуждается в такой руководящей идее, как национал-социализм. И все же Гальдер не отказывался и держал заговорщиков в напряжении. Как он поведет себя в решающий момент? Никто не мог сказать. С генералом Браухичем дела обстояли еще хуже. Когда Томас попытался проинформировать его о секретных переговорах с Британией, главнокомандующий заставил его замолчать и пригрозил арестом[256].

5 ноября армия получила приказ перейти в состояние повышенной готовности к выступлению на Запад и началу боевых действий против Бельгии, Голландии и Люксембурга. Заговорщики полагали, что это дает основания для оптимизма. Ключевые командиры не хотели воевать, так что имелись немалые шансы заручиться их поддержкой. Гальдер приказал Беку и Гёрделеру быть готовыми к немедленным действиям – они были полны надежд. Браухич отправился в рейхсканцелярию, чтобы убедить Гитлера отказаться от наступления[257]. Заговорщики рассчитывали, что в случае неудачи Браухич обязательно их поддержит. Бек, Остер и другие предводители подполья возлагали свои надежды на Цоссен, центр сопротивления наступлению на Западе. Гёрделер, будучи по натуре оптимистом, занялся составлением списков кандидатов в новое правительство. Бек и Шахт были настроены более скептически, но все с нетерпением ждали новостей о судьбоносной встрече Гитлера и Браухича.

И новости появились. Странная встреча фюрера с командующим сухопутной армией положила конец заговорщицкому фарсу в Цоссене. Когда Браухич промямлил что-то о плохой погоде и возможном восстании в войсках, Гитлер прогремел: «В каких подразделениях? Какие меры вы приняли? Сколько смертных приговоров вынесли?» В бешенстве фюрер заявил, что ему хорошо знаком «дух Цоссена» – дух подрывной деятельности, мятежа и измены. Однажды он покончит с этим духом раз и навсегда[258].

Браухич вернулся в Цоссен, дрожа от страха. Реплика Гитлера о «духе Цоссена» внушила Гальдеру и заговорщикам подозрения, что их заговор могли раскрыть. В панике начальник штаба приказал сжечь все документы и отменить план. «Предотвратить наступление на Западе невозможно, – сказал он Гроскурту со слезами на глазах. – Я просто не могу это сделать»[259].

Тем временем Бек получил от Гроскурта подробный отчет о зверствах эсэсовцев в Польше: полторы тысячи евреев, включая женщин и детей, целенаправленно перевозили в открытых грузовиках, чтобы те замерзли насмерть. Бывший начальник штаба пришел в ужас и написал Браухичу, что подобные зверства навек опозорят германскую армию. Браухич не удосужился ответить. «Беку все яснее становится пагубный характер режима, особенно в этическом отношении», – записал Хассель в своем дневнике[260]. Но что мог сделать бывший начальник Генерального штаба, чтобы помочь евреям и полякам и не допустить морального разложения и военного поражения собственной страны? Единственный выход – снова пытаться уговорить Гальдера. Бек не особо хотел это делать, но когда Штюльпнагель, высоко ценивший их обоих, организовал встречу, лидер Сопротивления не смог отказаться[261].

26 января 1940 г. они встретились снова. Чтобы избежать внимания гестапо, было принято решение устроить совместную прогулку по пустым улицам Далема, тихого пригорода Берлина. Бек убеждал Гальдера в необходимости срочного восстания: Гитлер вел Германию к гибели. Гальдер, как обычно, указывал на трудности: народ поддерживает Гитлера, а у заговорщиков нет необходимой политической платформы. При таких обстоятельствах устроить переворот невозможно. В ответ Бек обвинил Гальдера в трусости. «Будучи опытным наездником, – сказал он, – Гальдер должен знать, что нужен прямой заход на препятствие». После этой ремарки, отмечал Николас Рейнольдс, встреча свелась к «потоку взаимных обвинений»[262]. Бек наверняка припомнил, что когда-то именно Гальдер убеждал его выступить против Гитлера. Теперь роли поменялись. Похоже, проблема оставалась не в самих Беке или Гальдере, а в должности начальника Генерального штаба, заставлявшей своего обладателя действовать ответственно и осторожно. Бек и Гальдер расстались в «ужасных отношениях»[263] и больше никогда не встречались.

Оставался еще один лучик надежды. Эрих Кордт, молодой сотрудник Министерства иностранных дел, был готов убить Гитлера. Возможно, он полагал, что после смерти фюрера Гальдер изменит свое мнение. Однако 8 ноября стало ясно, что реализовать такой план не удастся: после покушения Георга Эльзера все службы безопасности пришли в состояние повышенной готовности, и достать взрывчатку стало практически невозможно, не предоставив обоснований и не получив санкции. Казалось, что исчезла последняя возможность[264].

Словно этого было недостаточно, заговорщиков постиг еще один удар. 9 ноября эсэсовцы похитили двух британских агентов, Сигизмунда Пэйн-Беста и Ричарда Стивенса. Англичане вошли в контакт с двумя полковниками из Сопротивления, которые обещали связать их с каким-то генералом. Встречу с ним назначили в городе Венло, на нидерландско-германской границе. К сожалению, оба «полковника» оказались агентами гестапо, а их командиром был не кто иной, как Вальтер Шелленберг из контрразведки СД (службы безопасности рейхсфюрера). Когда британские агенты приехали к месту встречи, назначенной в кафе в нескольких метрах от немецкой границы, послышалась пулеметная стрельба. Сопровождавший их сотрудник голландской разведки погиб, а их самих вывезли на территорию Германии[265]. Как уже упоминалось в главе 6, Гитлер и Гиммлер подозревали, что Бест и Стивенс стояли за покушением Эльзера. Однако инцидент в Венло нанес большой вред заговорщикам. Теперь англичане проявляли еще большую осторожность при контактах с немецкими антинацистами, и переговоры, которые и без того продвигались с трудом, почти полностью сошли на нет[266].

В 1940 г. немецкое Сопротивление оказалось в тупике. Хотя сеть заговора несколько разрослась, она была совершенно бессильна, потеряв большинство высокопоставленных союзников. Старшие военачальники, включая Гальдера и Браухича, стали недосягаемы, мрачные прогнозы о поражении Германии не подкреплялись реальностью, переговоры с британцами ничего не дали. Ни к чему не привели ни стратегия Бека, Гёрделера и Хасселя, предполагавшая участие внешних сил и задабривание Гальдера и Браухича с целью привлечь их на свою сторону, ни вера в возможность легальной, «бескровной» революции. Сентябрь 1938 г. давно остался в прошлом, и повторение старой стратегии стало представляться тщетой. Все больше участников заговора соглашались с мнением Остера, что сначала необходимо убить Гитлера и только потом обращаться к генералам. Остеру надоели попытки переманить на свою сторону Гальдера и Браухича. Как и многие другие, он освободился от бесполезного «духа Цоссена»[267].

Но этого не хватило. Остер осознавал, что надежность заговорщиков, включая его самого, в глазах англичан необратимо подорвана. Чтобы исправить эту ситуацию, он принял решение, которое многие немцы – даже после 1945 г. – считали непростительным. В конце сентября 1939 г. он позвонил своему старому приятелю, голландскому военному атташе полковнику Сасу, и сообщил ему точные сроки начала немецкого наступления на Западе. Он знал, что из-за этого могут погибнуть немецкие солдаты, но, возможно, это позволит быстрее завершить войну. Кто мог предсказать результат в таких обстоятельствах? Глядишь, и государственный переворот снова станет возможным. От заговора Остер перешел к сотрудничеству с врагом.

«Кто-то может сказать, что я предал свою страну, но это не так. Я думаю, что я лучше тех немцев, которые поддерживают Гитлера и носятся вокруг него. Мое намерение и мой долг состоят в том, чтобы избавить Германию и соответственно весь мир от этой чумы». Остер прекрасно понимал, что перешел Рубикон. «Для меня уже нет пути назад», – сказал он своему другу и доверенному лицу Францу Лидигу, одному из организаторов ударных отрядов в 1938 г. В дальнейшем он продолжил подрывную деятельность и сообщил офицерам Бельгии, Норвегии, Дании и Югославии о готовящемся нападении на их страны[268].

Все было напрасно. Голландцы и бельгийцы отказались верить информации Остера, посчитав его провокатором[269]. На самом деле мало кто верил, что Германия вообще нападет на западные страны. 10 мая 1940 г., когда Гитлер отдал приказ об атаке, западные армии оказались в ступоре. Вермахт двинулся на Францию через «Нижние земли»[270], оккупировав Бельгию и Нидерланды. К изумлению Бека и других лидеров Сопротивления, вермахт наголову разбил французскую армию и британские экспедиционные силы. Франция оказалась открыта для германского вторжения: ее армия, ослабленная поражением в Бельгии, не могла даже замедлить натиск немецкой армии. Весной 1940 г. падение Франции стало лишь вопросом времени.

Заговорщики снова проиграли. Бек отказывался верить, что Англия и Франция настолько слабы. Он все еще считал, что Гитлер проиграет войну. Гитлер не мог победить; он не должен был победить. В начале 1940 г. Бек встретился с одним из своих друзей – пастором, смотревшим на войну с оптимизмом и заявившим, что Германия одержит победу. Прибегнув к военным аргументам, генерал объяснил другу, почему рейх в итоге проиграет. Когда разговор закончился, Бек пошел проводить собеседника и, открывая калитку сада, напоследок добавил: «Я видел этого человека и могу заверить, что он один из ужаснейших людей, когда-либо ходивших по земле»[271].

В конце сентября 1939 г. Бек узнал, что его друг генерал Вернер фон Фрич, снятый с должности по сфабрикованному обвинению в гомосексуальности, погиб на фронте. При осаде Варшавы польская пуля попала ему в бедро и разорвала артерию. Бек приравнял это к самоубийству[272]. Фрич не смог смириться с унижением.

Чуть позже, в начале октября, Бек пригласил Гёрделера к себе домой на Гётештрассе. Оба решили продолжать сопротивление, чего бы это ни стоило. Они поддерживали постоянную связь с Остером, который все еще старался расширить подпольную сеть. Бек также сохранял тесные контакты с лидерами социал-демократов Лёйшнером и Лебером, которые присоединились к движению в конце 1939 г.

Уже зная о немецких зверствах в Польше, Бек и Гёрделер слушали на Гётештрассе английское радио. Диктор Би-би-си представил какого-то британского генерала, ветерана Первой мировой войны. Старый солдат спросил, где сейчас находятся честные прусские офицеры, которых он знал по прошлой войне. Он посетовал о смерти Фрича, который в его представлении символизировал истинный дух. Зазвучала немецкая траурная песня: «Был у меня товарищ, / уж прямо брат родной»[273]. Гёрделер повернулся к Беку. В его глазах стояли слезы[274].