Сентябрь 1938 г. выдался в Европе бурным. Судетский кризис достиг своего пика, и напряженность между Германией, Англией и Францией росла с каждым днем. По континенту расползался страх войны. Заговорщики, однако, были преисполнены надежд. 5 сентября им стало казаться, что до переворота осталось совсем немного. Надежды связывались главным образом с назначением на пост главы Генерального штаба генерала Франца Гальдера, известного своими антинацистскими настроениями. Ханс Остер, главный стратег и объединитель группы Сопротивления, был уверен, что новый начальник окажется полезнее, нежели его нерешительный предшественник генерал Бек. Ему представлялось, что Гальдер полон решимости любой ценой предотвратить войну на континенте, поскольку считает, что такая война приведет к концу Германии. Остер рассчитывал, что движение против войны перерастет в полномасштабное восстание против Гитлера и нацистского режима. У Гизевиуса подобной уверенности не было:

Я позвонил в дверь скромной квартиры в Целлендорфе. Я даже слегка улыбнулся, ибо хозяин ее, он же начальник Генштаба, не был уверен в том, насколько может доверять своей обслуге, а потому открыл мне сам. Не тратя лишних слов на любезности или на многозначительные намеки, Гальдер прямо перешел к делу. Мы откровенно говорили несколько часов, и у меня даже порой мелькала в голове мысль: «тот» ли генерал сидит передо мной?.. Удивление мое было безгранично! Я глазам своим не верил! Рядом со мной сидел невзрачный школьный учитель с зачесанными назад волосами и невыразительным, несколько ожесточенным лицом… По своей человеческой сути он являлся тем, что называют маленьким человеком. «Вот Гитлер и приобрел себе послушного функционера!» – думалось мне. Я просто понять не мог, как это другие рисуют его решительным или жаждущим действий[106].

Гизевиус был приятно удивлен, обнаружив, что внешность обманчива: генерал нападал на Гитлера основательнее, чем он сам. Например, когда Гизевиус заговорил о том, что злодеяния Гитлера связаны не столько с его личностью, сколько с неизбежной динамикой революции, Гальдер оборвал его: «Этот “душевнобольной”, этот “преступник”, ясно видя цель, рулил на войну – предположительно, вследствие своей “сексуально-патологической предрасположенности”, ибо хотел видеть кровь»[107]. Гальдер ясно дал понять, что намерен предотвратить войну любыми средствами, и даже назвал фюрера кровопийцей. Однако о времени действия им договориться не удавалось. Гизевиус, вероятно выражавший позицию Остера, убеждал Гальдера немедленно отдать приказ о перевороте, обещая поддержку со стороны руководства полиции и вермахта.

Это не убедило Гальдера, который отнесся к обещаниям и прогнозам Гизевиуса с понятным скептицизмом. Он напомнил более молодому собеседнику о сложном положении в армии и подчеркнул (справедливо), что большинство молодых солдат и офицеров поддерживают фюрера. Нет, прямо сейчас устраивать переворот нельзя. Это можно сделать только после того, как режим будет разбит или хотя бы посрамлен какой-нибудь внешней силой. Поскольку большинство офицеров полагали, что война обернется катастрофой, Гальдер рассчитывал, что спусковым крючком станет объявление войны Францией и Великобританией. В этом случае армия сможет свергнуть Гитлера и стать спасителем мира в глазах общества. В конце концов, многие немцы все еще помнили ужасы Первой мировой войны, и только страх перед возобновлением общеевропейского конфликта мог бы избавить их от гитлеровских чар. Поэтому, заключал Гальдер, приказ о перевороте нужно отложить до последнего момента перед войной. Гизевиус вернулся к Остеру несколько разочарованным и удивился, узнав, что Гальдер поручил заговорщикам спланировать переворот до мельчайших деталей. Когда Гитлер прикажет армии вторгнуться в Чехословакию, Гальдер отдаст необходимые распоряжения. Вместо Праги вермахт двинется на Берлин[108].

Между тем внешняя политика национал-социалистов набирала обороты и нападение на Чехословакию приближалось. 3 августа министр иностранных дел Риббентроп самоуверенно написал всем послам рейха в Европе, что «никакой третьей стороне не хватит безрассудства, чтобы напасть на Германию». Этот документ свидетельствует, что Гитлер и его приближенные не опасались вмешательства Великобритании, Франции или Советского Союза. Они полагали, что Чехословакия находится в изоляции и станет легкой добычей[109].

Остер, Гёрделер и Гизевиус этого мнения не разделяли. Они верили в Англию и Францию. По их логике, Франция не могла бросить своего союзника, Чехословакию, поскольку это нанесло бы серьезный ущерб ее репутации в Европе. Они также полагали, что Великобритания, помня о балансе сил, не позволит Гитлеру доминировать в Центральной Европе. Президент Рейхсбанка и соратник Остера и Гизевиуса Ялмар Шахт, хвалившийся своим пониманием британской внешней политики, уверял, что Великобритания никогда не позволит Гитлеру беспрепятственно оккупировать Судетскую область[110]. Заговорщики знали, что побудить Гальдера совершить переворот может только решительное британское «нет», подкрепленное силой оружия. Однако Остер не собирался ждать, пока британцы соберутся сотрудничать. Он попытался ускорить процесс, отправив в Лондон собственных эмиссаров, чтобы проинформировать Даунинг-стрит о потенциальном перевороте. Он понимал, что вовлечен в государственную измену, а эмиссарам угрожает смертная казнь. Тем не менее все они были готовы рискнуть[111].

Первым добровольцем стал Карл Гёрделер. После его трений с нацистами в Лейпциге власти относились к нему с подозрением и поначалу отказались вернуть ему паспорт. Эту проблему Гёрделер решил хитростью: пообещал Герингу, что будет присылать отчеты об общественных настроениях в Великобритании и Франции. Это стало прикрытием для подлинной миссии – предупредить правящие круги Британии, что Гитлер собирается воевать и что любые попытки умиротворить его бесполезны[112].

Благодаря финансовой помощи богатых друзей и благотворителей Гёрделер мог свободно путешествовать по Европе и за ее пределами. В Великобритании ему пришлось столкнуться с изощренной национал-социалистической пропагандой, распространявшей по миру сияющий образ новой миролюбивой немецкой нации. Много лет спустя дочь Гёрделера Марианна Майер-Крамер вспоминала об этом так:

Национал-социалисты были мастерами пропаганды. На гигантский «праздник мира в Берлине» [летние Олимпийские игры 1936 г.] пригласили «молодежь мира». Приехали сотни высокопоставленных лиц, принеся дань уважения не только спорту, но и фюреру страны-хозяина. Одна из команд даже поприветствовала вождей на галерее словами «Хайль Гитлер». Партия умело организовала игры, и мероприятие получилось действительно великолепным: лучи прожекторов в небе, первая Олимпийская деревня в Берлине, созданная в качестве места встречи атлетов из всех стран… Реакция оказалась весьма позитивной. Вернувшись домой, спортсмены с энтузиазмом делились впечатлениями о «новой Германии»: чистые улицы, отрегулированные общественные взаимоотношения, счастливые люди – именно такой образ они и должны были передать. Пресса тоже отзывалась благожелательно… Люди не хотели понимать или догадываться, что за блестящей картинкой скрываются преступления и варварство[113].

Все это заставляло Гёрделера тщательно просчитывать свои шаги. И тем не менее ему удалось не просто предупредить своих британских коллег о внешней политике Гитлера, но и рассказать о насилии и терроре внутри Германии. Этим он надеялся убедить собеседников, что Гитлер не разумный политик, с которым можно договориться, а опасный противник, компромисс с которым попросту невозможен.

Гёрделер посетил Британию в июне 1937 г. и выступил с речью в Либеральном клубе в Лондоне. Его хозяин промышленник Артур Янг рассказывал позже:

Волевая, остроумная и располагающая к себе личность Гёрделера произвела впечатление на всех нас; в этом человеке доминировала высшая сила духа. Он не оставил у нас сомнений в том, что Гитлер и его пособники творят зло и, если не принять никаких мер, продолжат творить его с нарастающей скоростью. Он считал, что источником таких мер могла бы стать Британия, если проявит больше решительности в переговорах с Гитлером и его окружением. Он настоятельно выступал за жесткую политику в отношениях с Гитлером, считая, что только ее Гитлер поймет правильно и только она может помешать его ужасным намерениям. Мы должны быть тверды во всех своих действиях и называть «черное черным, а белое белым», как он выразился. Увиливания и примиренчество будут истолкованы как слабость, раздуют манию величия Гитлера и ослабят либеральные силы внутри Германии, которые не питают иллюзий в отношении режима и, как утверждал Гёрделер, страстно желают сотрудничать с нами, чтобы найти способ разобраться с Гитлером[114].

Одним из гостей на ужине был британский политик, который организовал для Гёрделера встречу с глазу на глаз с сэром Робертом Ванситтартом, заместителем министра иностранных дел и одним из самых серьезных противников концепции умиротворения Германии. Ванситтарт согласился получить от Гёрделера меморандум и передать его в кабинет министров, однако на этом дело застопорилось. Министр иностранных дел Энтони Иден отверг документ из-за глубокого недоверия к немецким заговорщикам. Как и многие другие британские государственные деятели, он не жаждал сотрудничать с антиправительственными политиками из других стран, не понимая до конца их мотивов и намерений. Поэтому кабинет Его Величества о визите Гёрделера так и не узнал.

В апреле 1938 г., еще на начальных стадиях Судетского кризиса, когда Остер вместе со своими доверенными лицами уже начали планировать переворот, Гёрделера снова отправили в Лондон, чтобы получить от британцев гарантии жесткого отношения к Гитлеру. На этот раз он путешествовал с женой и дочерью, но, пока те посещали Королевские ботанические сады Кью, Британский музей и Букингемский дворец, он встречался с британскими политиками, продолжая предупреждать их о реальных намерениях фюрера. В этот раз он также затронул вопрос о немецких евреях, ужасное отношение к которым наблюдал, еще будучи бургомистром Лейпцига. Британцам, заявлял он, нужно бойкотировать нацистских лидеров, пока те не отменят свою антиеврейскую политику. Янг писал: «X [Гёрделер] боится катастрофы. Он очень встревожен тем, что в демократических странах – со стороны прессы, церкви и парламента – до сих пор не наблюдается признаков какой-либо существенной реакции на варварское, садистское и жестокое преследование 10 000 польских евреев в Германии. Этих бедных созданий, словно диких животных, гонят пулеметами за Рейн в Швейцарию или за польскую границу. Десять тысяч этих людей находятся в отчаянии»[115].

Гёрделер даже связался с сионистским лидером Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом Израиля, и передал ему составленный в резких выражениях меморандум с «детальным разоблачением ситуации в Германии». Потрясенный Вейцман попытался показать этот документ премьер-министру Чемберлену:

Я показал этот документ знакомому члену правительства и попросил передать его Чемберлену. Ему это не удалось. Тогда я отправился к сэру Уоррену Фишеру, одному из руководителей гражданской администрации и близкому другу Чемберлена, живущему рядом с ним на Даунинг-стрит. Я показал ему документ и объяснил, что Гёрдлер [sic] наверняка не раз рисковал жизнью, собирая эту информацию. Фишер открыл ящик стола и достал оттуда точную копию моего документа. «Это лежит здесь уже десятый день, – сказал он, – и все это время я пытаюсь заставить Чемберлена хотя бы взглянуть. Безнадежно»[116].

Миссия Гёрделера была провалена. Чтобы принять его требования, следовало отказаться от всей политики умиротворения, что противоречило точке зрения Чемберлена[117]. Премьер-министру прежде всего хотелось избежать войны – не только из-за личного морального отвращения к кровопролитию, но и из более практических соображений: британская военная мощь представлялась ему недостаточной. Он также опирался на профессиональное мнение начальников штабов, которые считали, что Великобритания, вероятно, проиграет, если ее вынудят вступить в конфронтацию с Германией[118].

Еще одной проблемой оказались национальные чувства самого Гёрделера. Так, в беседах с сэром Робертом Ванситтартом он, с одной стороны, настаивал на том, что Судетская область – это немецкая территория, которая должна войти в состав рейха, а с другой – умолял британцев проявить твердость и не позволить Гитлеру аннексировать ее силой. Это вызывало недоумение у собеседников. Если Судетская область должна принадлежать Германии, почему не отдать ее Гитлеру? Зачем резко менять политику страны, рисковать, поддерживая заговорщиков, которым еще только предстояло доказать свою эффективность, чтобы потом получить от нового режима те же самые требования? Александр Кадоган, заместитель министра иностранных дел, записал в дневнике, что требования Гёрделера следует отклонить, поскольку они слишком напоминают «Майн кампф»[119][120]. Отчаянные заверения Гёрделера, что для Гитлера Судетская область – это лишь предлог для дальнейшей территориальной экспансии, британцев не убедили. Ведь в основе политики умиротворения лежало представление, что Гитлер – рациональный, пусть и радикальный политик, с которым можно иметь дело.

После неудачи Гёрделера Остер и его коллеги посылали и других эмиссаров, но реакция оставалась той же. Эвальд фон Клейст-Шменцин, располагавший наиболее ценной информацией о перевороте, отправился в Лондон 18 августа, когда заговорщики уже планировали военную операцию. В отличие от Гёрделера, который делал общие заявления, Клейст напрямую объявил британцам, что готовится военный переворот и что он представляет военачальников из Генерального штаба. По его словам, все зависело от правительства Его Величества. Если оно проявит решительность, Гитлер падет[121]. Друг Клейста британский журналист Иэн Колвин организовал для него встречи с видными противниками политики умиротворения, включая Ванситтарта и Черчилля. Однако Ванситтарт уже сошел с политической сцены и терял влияние, а Черчилль на тот момент являлся рядовым парламентарием-консерватором. 19 августа с Клейстом встретился и премьер-министр Чемберлен, однако не воспринял его всерьез. Помимо уже упомянутых соображений, он находил неприемлемым вмешательство в суверенные дела другой страны: «Я считаю, что фон Клейст яростно настроен против Гитлера и весьма озабочен тем, чтобы подтолкнуть своих друзей в Германии к попытке его свержения… Я думаю, что все, что он говорит, нужно делить надвое»[122].

Тем временем Остер продолжал давить на Гальдера. 12 августа (или 26-го, по версии Гальдера) заговорщики снова встретились с начальником Генерального штаба. Силы Сопротивления были представлены Гизевиусом и Шахтом. Однако, по воспоминаниям Гизевиуса, эта встреча оказалась куда менее приятной, чем предыдущая: «Встреча с ним проходила бурно. Мы с Шахтом не обманывались: Гальдер уже не был настроен так решительно, как несколькими неделями раньше. Он как-то стремился занять линию отступления… Уверенно можно сказать только одно – начальник Генерального штаба хочет дать нам ясно понять: Гитлер получит от западных держав “пропуск на Восток”»[123].

12 августа заговорщики осознали, в чем сосредоточена фундаментальная слабость их сети. Чтобы устроить переворот, им требовалось согласие Гальдера, а он не был одним из них. Чтобы получить его согласие, требовалось основательное сотрудничество с Великобританией. Таким образом, заговорщики полностью зависели от двух серьезных факторов, находившихся вне их контроля: им следовало убедить британцев в необходимости кардинально изменить внешнюю политику и подтолкнуть к действиям нерешительного Гальдера. В 1938 г. все Сопротивление представляло собой лишь небольшой круг друзей. Это давало много преимуществ, включая атмосферу доверия, крайне важную в таких делах, и относительную защиту от осведомителей гестапо. Но был и существенный недостаток: для успеха заговорщикам приходилось полагаться на то, что люди, не принадлежащие к их сети, как в Берлине, так и в Лондоне, в точности выполнят то, что от них требуется. А у этих людей в обеих столицах хватало и более насущных проблем, нежели выполнение пожеланий небольшой группы немецких заговорщиков.

Частичным решением проблемы могло стать расширение круга посвященных. В частности, Остер хотел привлечь более сговорчивых генералов – военачальников, которые могли бы стать не только осторожными партнерами, как Гальдер, но и полноправными участниками заговора. Такие военачальники имели в подчинении определенные силы, а некоторые из них, близкие к Гальдеру, могли оказать на него дополнительное давление. Это, впрочем, не решало проблему полной зависимости от британской внешней политики, поскольку трудно было вообразить себе восстание без Гальдера, а его позиция полностью зависела от твердости Великобритании в отношении Гитлера. Поэтому в британском вопросе заговорщикам оставалось только надеяться на лучшее.

Несколько генералов действительно удалось привлечь. Активным участником заговора, оставшимся верным ему до конца, стал один из заместителей Гальдера в Генеральном штабе генерал-майор Карл-Генрих фон Штюльпнагель. Кроме того, Остеру удалось завербовать своего непосредственного начальника, главу абвера адмирала Вильгельма Канариса, и генерал-лейтенанта Георга Томаса из экономического отдела Генерального штаба. Все трое согласились сотрудничать, однако ни у одного из них не имелось войск в непосредственном подчинении[124].

В связи с этим срочно требовался полевой командир, который обеспечил бы им верные войска в столице. Остер и Гизевиус положили глаз на командующего Берлинским оборонительным округом генерала Эрвина фон Вицлебена, известного своим враждебным отношением к режиму. В разговорах с другими офицерами он часто отказывался признавать Гитлера фюрером, называя его вместо этого «ваш начальник» или «Адольф»[125]. Чтобы прозондировать почву, Остер организовал встречу генерала с Гизевиусом. Между ними мгновенно возникло взаимопонимание:

Вицлебен был человеком, не склонным что-либо усложнять. Политические тонкости кабинетного генерала Гальдера были ему чужды. Он являлся типичным офицером-фронтовиком. Пожалуй, не слишком начитанный, наверняка далекий от высокого искусства, но зато прочно придерживающийся рыцарских традиций старого прусского офицерского корпуса. Связанный с поместной жизнью, страстный охотник, он отнюдь не обладал менторской натурой тогдашнего начальника Генерального штаба. Стоило Остеру слегка намекнуть на щекотливую тему, как Вицлебен сразу ухватил суть и безоговорочно предоставил себя в наше распоряжение[126].

Безоговорочно? Не совсем. Нетипичная для Гизевиуса, обычно ругавшего генералов, симпатия к Вицлебену не должна затмевать того факта, что даже самый антинацистски настроенный генерал ставил условием своего участия твердость Великобритании и Франции в отношениях с Гитлером, равно как и Гальдер. Различались они своими взглядами на государственный переворот. Для Гальдера надвигающаяся война, которую Германия не могла выиграть, и была причиной переворота. Вицлебен же рассматривал войну как триггер, нечто, что сделает переворот возможным. Вицлебен останется верен Сопротивлению до самого конца. Заговорщики понимали, что, в отличие от осторожного и искушенного Гальдера, на Вицлебена можно положиться[127].

Первая встреча состоялась в начале сентября. Вицлебен приехал в загородное поместье Шахта, которому предстояло возглавить гражданское правительство после переворота[128]. Берлинский командующий появился вместе с одним из своих офицеров, командиром пехотной дивизии «Потсдам» генерал-лейтенантом Вальтером фон Брокдорф-Алефельдом. Подобно своему командиру, он был антифашистом и полностью поддержал заговорщиков. После этой встречи Вицлебен приступил к разработке плана военного переворота и попытался привлечь новых партнеров, также имевших в своем распоряжении войска. В каком-то смысле Вицлебен заделал дыру в сети заговорщиков. До сих пор берлинская группировка состояла в основном из офицеров разведки и штаба и круги их доверенных лиц в значительной степени совпадали. Вицлебен связал их с совершенно новым миром – командиров военных подразделений из Большого Берлина. Через него у заговорщиков появился доступ к военным силам, которые раньше оставались вне их досягаемости.

У Вицлебена, который открыто сообщил Гальдеру о своей вовлеченности в заговор, имелось два главных сторонника в Берлине: уже упоминавшийся генерал-лейтенант Брокдорф, который планировал возглавить восстание в самом Берлине, и генерал-майор Пауль фон Хазе, имевший в своем распоряжении дополнительные войска. Еще одним союзником стал генерал-лейтенант Эрих Гёпнер, командир бронетанковой дивизии в Тюрингии. Вицлебен понимал, что для военного восстания одной пехоты недостаточно. Чтобы обезопасить заговорщиков в Берлине, нужны танки. По одной из версий, задачей Гёпнера было блокировать подкрепления СС, которые будут направлены из Мюнхена в Берлин. По другой, выглядящей более правдоподобно, он планировал проследовать со своими танками на север, чтобы поддержать заговорщиков в самом Берлине[129].

Гитлер тем временем продолжал давить на Чехословакию. Казалось, он вообще не подозревал, что в высших военных кругах готовится какой-то переворот. Настроенный на захват Судетской области и, возможно, других чешских территорий (с согласия Британии и Франции или без него), он в начале сентября проинформировал Кейтеля и Браухича о планируемом вторжении. Операция должна была начаться месяцем позже. Запуганные руководители Чехословакии уступили. 7 сентября президент Эдвард Бенеш вызвал судетских лидеров и пообещал полностью удовлетворить их требования. «Боже мой, – сказал один из них, – он дал нам все!»[130] Однако нацисты жаждали военного конфликта и с каждым днем становились все более агрессивными. Немецкие выпады против Чехословакии достигли новых высот, геббельсовские заголовки кричали о чудовищных зверствах чехов по отношению к судетским немцам. 10 сентября Геринг, как будто разогревая аудиторию перед роковой речью Гитлера на партийном митинге в Нюрнберге, обрушился на Чехословакию: «Обломок нации неизвестного происхождения постоянно подавляет культурный народ… Мы знаем, кто за этим стоит: Москва и еврейско-большевистский дьявол»[131].

Американский журналист Уильям Ширер, который находился в те лихорадочные дни в Праге, встретил мрачного Эдварда Бенеша, прекрасно понимавшего, что его загнали в угол. Да, Чехословакия располагала сильной и решительной армией, укреплениями и современными военно-воздушными силами, но вряд ли она могла выстоять при нападении рейха. Более того, после аннексии Австрии гитлеровская империя окружила чехов с трех сторон. Ширер писал, что и вокзал, и аэропорт «были заполнены евреями, которые искали способ перебраться в более безопасные части страны»[132].

Невилл Чемберлен, верный своей политике умиротворения, по-прежнему надеялся на разумный компромисс. 14 сентября Гитлеру была доставлена срочная депеша с Даунинг-стрит: «Ввиду того, что ситуация становится все более критической, я предлагаю немедленно приехать к Вам, чтобы попытаться найти мирное решение. Могу прибыть самолетом и готов вылететь завтра. Пожалуйста, сообщите самое раннее время, когда Вы можете меня принять, и предложите место встречи. Благодарю за быстрый ответ»[133].

Теодор Кордт, советник посольства Германии в Лондоне и агент Сопротивления, не сумел открыть британцам глаза на «истинные намерения» Гитлера и убедить их подыграть заговору. В Берлине его брат Эрих уведомил конспираторов, что Чемберлен предложил Гитлеру немедленно встретиться для решения судетского вопроса. Он также изложил им позицию премьер-министра. Остер и его друзья, которые уже начали отчаиваться в отношении Великобритании, все же рассчитывали на своего фюрера. По крайней мере некоторые из них не сомневались, что он настолько охвачен манией величия, что отвергнет все британские предложения, даже самые умеренные.

Поэтому можно представить себе их ужас, когда Гитлер принял предложение Чемберлена и предложил встретиться с ним в своей резиденции в Берхтесгадене в Баварских Альпах. На самой встрече, впрочем, фюрер демонстрировал воинственный настрой. Он не потерпит никакого насилия против своего народа в Судетской области. Он в любом случае планирует решить эту проблему – так или иначе[134]. Спорная территория должна быть аннексирована Германией. Никакое другое решение невозможно.

Британский премьер-министр вновь занял мягкую миролюбивую позицию. Война, которой он страшился как с моральной, так и с практической точки зрения, стояла на пороге. Чемберлен попытался выиграть время, объяснив Гитлеру, что, прежде чем принять его требования, он должен посоветоваться со своим кабинетом. Фюрер, уверенный в том, что Британия и пальцем не пошевелит ради Чехословакии, в очередной раз утвердился в этом мнении. Как следовало из циркуляра, разосланного Министерством иностранных дел Германии, настало время поднимать ставки:

Фюрер сообщил вчера Чемберлену… что он решил в ближайшее время тем или иным образом положить конец недопустимому положению дел в Судетской области. Вопрос автономии судетских немцев больше не обсуждается; на повестке исключительно присоединение к рейху. Чемберлен дал свое личное согласие. Сейчас он консультируется с британским кабинетом и связывается с Парижем. Вторая встреча Чемберлена и фюрера запланирована в ближайшие несколько дней[135].

Заговорщики еще не знали о таком развитии событий. Не имея информации о беседе Гитлера и Чемберлена, они по-прежнему надеялись, что Британия не примет новых, более радикальных требований, выдвинутых в Берхтесгадене.

Следующие две недели, с 15 по 29 сентября, ушли на лихорадочное, граничившее с паникой планирование – как политическое, так и военное. Оставались открытыми два ключевых вопроса. Первый касался нового режима, который установится после свержения национал-социализма. Генерал Гальдер, всегда обращавший внимание на проблемные зоны, был глубоко обеспокоен тем, что заговорщики как будто игнорируют этот важнейший пункт: «Переворот и убийство Гитлера – это всего лишь отрицательная сторона. Каждый человек, заинтересованный в судьбе своей нации, должен позаботиться и о положительной стороне. Что произойдет далее? Об этом мне никто ничего не говорил. Солдат попросили только “убрать в помещении”, как горничных, но что там будет потом? Об этом я ничего не слышал ни от Бека, ни от Гёрделера. Это было слабое место движения Сопротивления в целом»[136].

Большинство участников заговора все же сходились в главном. После устранения Гитлера управление страной на короткий переходный период будет возложено на военную диктатуру, после чего будет восстановлено верховенство закона. СС и гестапо будут объявлены вне закона, затем пройдут выборы в соответствии со старой Веймарской конституцией. В какой-то момент Шахт даже упомянул о парламентском государстве, хотя бо́льшая часть заговорщиков выступала за авторитарный режим, возможно даже за восстановление монархии.

Вторым, не менее напряженным вопросом являлась участь Гитлера. Здесь мнения заговорщиков расходились. Гальдер категорически возражал против убийства (возможно, потому, что опасался появления легенды об «ударе в спину», в которой он окажется убийцей) и предлагал вместо этого арестовать фюрера и устроить публичный суд. Гёрделер, который противился убийству по религиозным соображениям, вероятно, также поддерживал вариант с судом. Ханс фон Донаньи, антинацистский юрист и видный участник заговора из абвера, годами собирал уличающие нацистов документы и обещал опубликовать их после переворота. Он предлагал свой план: организовать медицинскую комиссию, которая признает Гитлера невменяемым, после чего запереть его в психиатрической лечебнице[137]. Однако некоторые конспираторы придерживались другого мнения. Они понимали, что именно харизма Гитлера – тот цемент, что скрепляет Третий рейх, и, пока фюрер жив, нацизм будет существовать. Поэтому появился еще один план – «заговор внутри заговора»: убить Гитлера во время военной операции без ведома Гальдера.

Эту идею предложил Ханс Остер, отец-основатель военного Сопротивления и один из самых радикальных заговорщиков. Поскольку он занимался общим планированием переворота, он поручил проработать детали двум своим молодым агентам – Фридриху Вильгельму Хайнцу и Францу Марии Лидигу. Эти юные офицеры, активные борцы и бывшие члены фрайкора[138], были готовы на все, чтобы покончить с режимом. Во времена Веймарской республики Хайнц был известным террористом, затем стал фанатичным нацистским головорезом. В 1930-е гг., однако, его исключили из Национал-социалистической партии, и Хайнц обратил свой революционный пыл против нового режима. Он придерживался прежних методов: этот режим можно изменить только с помощью насилия, террора и убийств. В отличие от большинства членов группы Остера – лояльных государственных служащих, которые присоединились к Сопротивлению после долгих колебаний и опасений, – Хайнц являлся прирожденным революционером. Подполье было для него образом жизни.

Остер поддерживал связь с Хайнцем и Лидигом в течение всего сентября и примерно 10-го числа приказал Хайнцу сформировать элитный штурмовой отряд. «Спецотряд Хайнца», 50–60 человек под руководством офицеров абвера, возник с головокружительной скоростью. Здесь можно было найти кого угодно: вооруженных гражданских лиц, правых активистов с революционным прошлым, студенческих лидеров и солдат. Остер снабдил их оружием из запасов абвера. Примерно 15 сентября отряд укомплектовали и разместили на конспиративных квартирах в окрестностях Берлина – ждать сигнала от Остера. После того как войска Вицлебена займут столицу, отряду предстояло арестовать Гитлера и нацистских лидеров. Во время этой операции Хайнц и Лидиг – с согласия Остера – планировали застрелить Гитлера под предлогом того, что он пытался избежать ареста. (По иронии судьбы многие люди в Третьем рейхе погибли по той же причине.)[139]

Большинство историков считают, что об этом замысле знали всего три человека – Остер, Хайнц и Лидиг[140]. Однако в архиве американской армии в Карлайле обнаружился редкий документ, который свидетельствует, что Вицлебен тоже был в числе посвященных и поддерживал этот план. Урсула фон Вицлебен, родственница генерала, вспоминала, как 12 сентября Эрвин и его жена пригласили ее с мужем на ужин:

Это был отвратительный день: холодный, дождливый и ветреный. Я удивилась, когда после чая мой кузен [Эрвин] решил прогуляться в парке Генерального штаба на Курфюрстенштрассе… В районе шести часов там было полно людей. Проходившие мимо офицеры, солдаты и унтер-офицеры могли слышать, о чем мы разговариваем. Затем мой кузен свернул на узкую дорожку в парке и остановился… «Мы не можем говорить в квартире, потому что я уверен, что она набита микрофонами». Затем он посмотрел на меня и продолжил: «То, что я вам сейчас скажу, потребует от вас доверия и большой ответственности… Гитлер должен уйти, потому что руководство армии ни в коем случае не может согласиться с реализацией его грандиозных планов… Я пойду к нему в кабинет, поговорю с ним как мужчина с мужчиной, как ответственный командир, и скажу, что так не руководят…» Я встревожилась, потому что план казался неисполнимым. В результате единственное, что я смогла ответить, было: «Боюсь, ты не понимаешь ситуации. Ты уже не генерал, близкий к прусскому королю. Ты едешь к Адольфу Гитлеру. Ты войдешь в его кабинет, но живым оттуда не выйдешь». Кузен глянул на меня и сказал: «Другие думают так же, и поэтому у нас есть только один вариант: убийство». – «И нет другого выхода?» – спросила я. «Нет, – ответил он. – Гитлер хочет войны, он ее провоцирует, а это будет конец Германии».

Здесь Вицлебен сделал пророческое замечание:

Народу придется нести бремя коллективной вины, но он не поймет этого и не сможет этого выдержать[141].

Таким образом, похоже, что Вицлебен знал о плане Хайнца и одобрил его, хотя и не без сомнений. Подобно Остеру и Гизевиусу, он понимал, что для достижения успеха необходимо кропотливое военное планирование. Гизевиус, в свою очередь, работал над тем, чтобы обеспечить участие полиции, и полагался в этом на помощь двух старых друзей – начальника берлинской полиции графа Вольфа-Генриха фон Хелльдорфа и его коллеги из криминальной полиции рейха полковника СС Артура Небе.

Прошлое обоих полицейских было запятнано участием в нацистских преступлениях. Хелльдорф, бывший функционер СА и «старый боец»[142], имел дурную славу кутилы, а также продажного и жадного начальника полиции. В 1930-е гг. он участвовал в насилии над евреями и их шантаже. Он приблизился к нацистскому руководству и хвалился своими связями с министром иностранных дел Риббентропом[143]. И тем не менее в 1938 г. его стало тянуть в другую сторону. Причины не ясны, однако с этого года он присоединился к заговорщикам и уже их не покидал. Теперь он обещал Остеру, что его подчиненные в случае переворота как минимум сохранят нейтралитет[144].

Как и Хелльдорф, Артур Небе, глава криминальной полиции рейха, остается загадкой. Он работал в СС и участвовал в самых отвратительных преступлениях нацистского режима. С июня по ноябрь 1941 г. Небе командовал айнзацгруппой B – одним из подразделений, занимавшихся массовыми расстрелами евреев на Восточном фронте. И тем не менее, как и Хелльдорф, с 1938 г. он сотрудничал с заговорщиками. Его вклад оказался весьма важен, поскольку он снабдил Гизевиуса информацией о ключевых правительственных зданиях, лагерях и секретных объектах СС[145].

Опираясь на ценные сведения, полученные от Небе, заговорщики начали планировать детали военной операции. В главе 3 мы видели, как сложные семейные, родственные и дружеские связи в среде заговорщиков аристократического происхождения легли в основу конспиративных сетей берлинской группировки. Теперь те же связи стали использовать для маскировки. Вицлебен, серьезно рискуя, предоставил Гизевиусу кабинет в своем военном штабе под предлогом, что тот является неким дальним родственником, работающим над «семейными документами». Трудно вообразить, чтобы к подобной уловке прибегнул какой-нибудь офицер неаристократического происхождения. Гизевиус действительно работал с бумагами, только не династическими. На самом деле он изучал подробную карту Большого Берлина, отмечая ключевые точки, главные объекты и маршруты для передвижения войск.

Вскоре после 12 сентября Вицлебен отправил Гизевиуса и генерал-лейтенанта Брокдорфа «в полевые условия». Они встретились у пригородного вокзала, где их забрал автомобиль. За рулем находилась энергичная женщина по имени Элизабет Штрюнк; ее муж, крупный страховой агент, входил в ближайшее окружение Гёрделера. Пассажиры – гражданский чиновник и офицер – сели в машину, и Элизабет завела двигатель. Трое «безобидных любителей достопримечательностей» проехались по всем стратегическим объектам, которые требовалось занять в день X, изучив возможные пути отхода через сад или черный ход. Брокдорф «уверенно писал и рассчитывал минимально необходимое количество войск». Было решено, что особенно крупные подразделения привлекут для выполнения трех важнейших задач: освобождения концентрационного лагеря Заксенхаузен, захвата радиостанции в Кенигс-Вустерхаузене и захвата штаба полка охраны в Лихтерфельде[146].

Так план, предполагавший сложное взаимодействие между солдатами, штурмовыми отрядами и (если повезет) полицейскими, постепенно обретал форму. В беседах с коллегами Гальдер высказывал предположение, что мобилизационные планы окажутся у него как минимум за три дня до начала войны. Как только поступит приказ о наступлении, он отдаст распоряжение Вицлебену начать переворот. Войска Брокдорфа и Хазе займут столицу и возьмут в осаду правительственный квартал. При оптимистичном сценарии полиция пойдет на сотрудничество. Если же Хелльдорф не сможет этого добиться, его подчиненные как минимум сохранят нейтралитет. Ударные отряды Хайнца выйдут из своих укрытий, возьмут штурмом правительственные здания и арестуют нацистских лидеров. Как уже отмечалось, Хайнц и Остер тайно договорились ликвидировать Гитлера якобы во время попытки скрыться. Одновременно Вицлебен свяжется с Гёпнером, чтобы заполучить необходимые для переворота бронетанковые части.

После этих военных мер заговорщики захватят радиостанции. В обращении к населению они объяснят, что всего лишь поддерживают общественный порядок, подавляя восстание эсэсовцев и гестаповцев. Будет объявлено о введении локального военного положения, а затем о новом правительстве, возможно о восстановлении монархии. Хайнц, в начале карьеры имевший дело с бывшей императорской семьей, поддерживал связь с Вильгельмом, бывшим кронпринцем. По некоторым сведениям, последний проявлял определенный интерес к этим планам и обменивался с заговорщиками шифрованными письмами. 15 сентября Вицлебен сообщил одному из своих офицеров, что все готово, и теперь заговорщикам оставалось только дождаться приказа о вторжении в Чехословакию. Дни летели, и 20 сентября лидеры заговора снова собрались в квартире Остера. После их ухода Остер встретился наедине с капитаном Хайнцем и окончательно утвердил план убийства Гитлера[147]. Теперь все ждали фюрера и Чемберлена.

Но что насчет Гиммлера и его тайной полиции? Если учесть огромный риск, с которым сталкивались заговорщики, весьма поразительно, что гестапо ничего не знало о заговоре даже много лет спустя. Отчасти это, по-видимому, было связано со спаянной структурой сети. В 1938 г. эта группировка представляла собой небольшой тесный круг друзей и родственников – в основном из представителей элиты. Это практически исключало предательство. Кроме того, гестапо проявляло невероятную небрежность в отношении традиционных элит – дворянства и армии. Бо́льшая часть ресурсов уходила на бесконечное выискивание ячеек разбитых левых, которые все еще считались главной угрозой режиму. Правые силы и традиционные элиты не рассматривались как угроза, хотя именно там крылась реальная опасность для национал-социализма. Подобное пренебрежение со стороны грозной нацистской тайной полиции будет наблюдаться и далее, и это позволит заговорщикам выжить и продолжить свою деятельность вплоть до 20 июля 1944 г.

Все понимали, что Германия и Европа балансируют на острие ножа. 22 сентября Чемберлен снова отправился на переговоры в Германию и встретился с Гитлером в городке Бад-Годесберге, под Бонном. Помимо напряженности во внешней политике, Чемберлена беспокоили проблемы внутри страны. Некоторые из его советников сообщали, что в Британии нарастает сопротивление его политике умиротворения. Гитлер не выглядел хоть сколько-нибудь умиротворенным. Уильям Ширер, приехавший в Годесберг для освещения этой встречи, описывал напряженную атмосферу в городе на Рейне:

Гитлер заметно нервничал. Утром 22-го я завтракал на террасе гостиницы «Дризен», где должна была состояться встреча. Гитлер прошел мимо. Он направлялся на берег, чтобы взглянуть на свою яхту… Через каждые несколько шагов у него странно подергивалось правое плечо и одновременно дергалась левая нога. Под глазами залегли неестественные синие круги. Похоже (об этом записано в моем дневнике), он находился на грани нервного срыва. «Teppichfresser», – пробормотал мой сосед-немец, редактор одной из газет, человек, втайне ненавидевший нацизм. Он объяснил, что события, разворачивающиеся вокруг Чехословакии, довели Гитлера до маниакального состояния, что за предшествующие несколько дней он не единожды терял контроль над собой, падал на пол и грыз угол ковра, отсюда и прозвище – Ковроед[148].

Огромное напряжение в эти дни испытывали не только Гитлер с Чемберленом, но и заговорщики, с нетерпением ожидавшие, когда в Годесберге разразится кризис[149]. В последний момент Гитлер, по своему обыкновению, взвинтил ставки. К ужасу Чемберлена, фюрер решительно отверг его предложение о присоединении Судетской области к Германии без проведения референдума. Теперь Гитлер хотел не только аннексировать Судеты, но и осуществить это путем военной оккупации. «С чувством глубочайшего сожаления и разочарования, канцлер, я должен констатировать, что вы не приложили никакого усилия, чтобы поддержать мои попытки спасти мир»[150].

То, что разочаровало Чемберлена, укрепило дух немецких заговорщиков. Теперь у них снова появилась надежда, что Британия не отступит и объявит войну в ответ на радикальные требования Гитлера. Какое-то время Остера беспокоило, что Гитлер остается в Годесберге. Чтобы заговорщики могли арестовать или убить его, он должен был находиться в Берлине. Как выразился Остер, «птичка должна вернуться в клетку»[151]. И она вернулась днем 24 сентября.

События в Лондоне в какой-то степени обнадеживали. Поведение Чемберлена в Годесберге выглядело настолько соглашательским, что вызвало неприятие даже у его ближайших соратников. Ночью 24 сентября по пути домой у министра иностранных дел Галифакса состоялся серьезный разговор с другом и доверенным лицом – заместителем министра сэром Александром Кадоганом. Последние несколько дней Кадоган настаивал, что Гитлер не заинтересован в разумном мире и что война неизбежна[152]. Он практически убедил в этом Галифакса, прежде активно выступавшего за политику умиротворения. Утром 25 сентября на решающем заседании кабинета министр повторил мнение Клейста и других немецких эмиссаров перед Чемберленом и другими присутствующими. Он заявил, что Гитлер не удовлетворится решением судетского вопроса. Более того, «пока существует нацизм, мир нестабилен… По этой причине [Галифакс] не считал правильным оказывать давление на Чехословакию, чтобы она согласилась… Если они отвергнут [предложение Гитлера], то, как он полагает, к ним присоединится Франция, а если Франция начнет войну, то и им следует присоединиться… Если довести [Гитлера] до войны, это может содействовать свержению нацистского режима»[153]. Чемберлен не верил своим ушам. В одной из записок, которыми он обменивался с Галифаксом во время этой встречи, он написал: «Такая полная перемена взглядов с того момента, как я видел вас вчера вечером, – это ужасный удар для меня. Но, конечно, вы должны сами составить свое мнение. Остается дождаться, что скажут французы. Если они скажут, что вступают в войну, тем самым втягивая и нас, я не думаю, что смогу взять на себя ответственность за принятие этого решения»[154].

Оба государственных деятеля продолжали обмениваться разгоряченными записками на протяжении всего заседания кабинета. Галифакс извинился перед Чемберленом за внезапную смену убеждений и признался, что провел бессонную ночь в тревоге из-за чешского вопроса. Премьер-министр сардонически ответил, что «ночные умозаключения редко оказываются взвешенными». На какой-то миг показалось, что политика Чемберлена вот-вот рухнет. Но этого не произошло. Большинство министров, за исключением Галифакса, первого лорда Адмиралтейства Альфреда Даффа Купера и еще двух-трех человек, по-прежнему поддерживали премьер-министра. Вечером же случилась еще одна неожиданность: Чемберлен вновь собрал кабинет и сообщил министрам, что французы намерены поддержать чехов[155].

26 сентября обнадеживающее событие произошло и в Берлине. Адмирал Канарис, глава военной разведки и начальник Остера, наконец решил поддержать антинацистское восстание. И он, и Остер знали, что Гитлер отверг в Годесберге предложения Чемберлена. Переворот был близок как никогда.

В Лондоне происходили не менее драматичные события. Чемберлен с огорчением узнал, что миссия его близкого советника Хораса Вильсона провалилась. Гитлер накричал на него и не стал даже слушать послание Чемберлена. Вильсон предупредил фюрера: «Если Франция, выполняя свои договорные обязательства, примет активное участие в военных действиях против Германии, Соединенное Королевство сочтет себя обязанным поддержать Францию». Гитлер в бешенстве ответил: «Если Франция и Англия решили напасть, пусть они это делают! Меня это нисколько не волнует. Сегодня вторник. К следующему понедельнику мы будем в состоянии войны»[156].

Момент истины наступил на следующий день. Пытаясь разжечь в народе воинственный дух, Гитлер приказал генералу Вицлебену вывести на улицы вооруженных солдат. Вицлебен подчинился, но позже признался Гизевиусу, что «предпочел бы направить своих людей маршем в рейхсканцелярию»[157]. Гитлер наблюдал за парадом с балкона своего кабинета. Будучи ветераном Первой мировой войны, он хорошо помнил, с каким энтузиазмом народ принимал марширующих солдат. Однако сейчас он был до крайности разочарован и расстроен. Народу на улицах собралось мало, да и пришедшие стояли недолго. Даже члены партии не проявляли ожидаемого энтузиазма. В некоторых рабочих районах смельчаки приветствовали солдат сжатыми кулаками. «Я недолго простоял на углу улицы, когда от здания рейхсканцелярии на Вильгельмштрассе пришел полицейский и прокричал немногочисленным прохожим, стоявшим на обочине, что фюрер проводит с балкона смотр войск. Некоторые двинулись посмотреть. Я тоже пошел взглянуть. Гитлер действительно стоял там, а на улице и громадной площади Вильгельма не было и двухсот человек. Гитлер выглядел сначала мрачным, потом злым и вскоре ушел с балкона внутрь здания, оставив свои войска маршировать без присмотра. От того, что я увидел сегодня, вновь вспыхнула слабая вера в немецкий народ. Они совершенно не хотят войны»[158].

Заговорщики нервничали все сильнее. В день парада Гизевиус и Остер поссорились. Последний заявил, что Гитлер в итоге восторжествует, а «западные державы уступят». Гизевиус ответил, что тот «заслуживает поста в министерстве пропаганды». Оба предводителя, терзаемые надеждой и страхом, ждали в штаб-квартире абвера. Верные сторонники занимали другие ключевые позиции: в Верховном главнокомандовании вермахта, Министерстве внутренних дел, управлении полиции и Министерстве иностранных дел. Все они находились в состоянии повышенной готовности и регулярно докладывали Остеру о развитии событий.

В Лондоне уже началась подготовка к войне. Чемберлен стремительно терял поддержку в кабинете. Большинство министров во главе с Даффом Купером, включая Галифакса, отвергли последнее предложение премьер-министра – отправить в Прагу телеграмму с просьбой принять требования Гитлера. Чемберлен по-прежнему верил, что войны можно избежать, и выступил с обращением к нации:

Как ужасно, невообразимо, невероятно, что мы должны рыть окопы и примерять противогазы из-за каких-то распрей в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем… Сам я человек мирный до глубины души. Вооруженный конфликт между народами – кошмар для меня; но если бы я был убежден, что какая-нибудь страна вознамерилась владычествовать над миром, угрожая силой, я чувствовал бы, что ей надо противостоять. Под таким владычеством жизнь людей, верящих в свободу, не будет стоить того, чтобы жить; однако война – страшная вещь, и, прежде чем вступать в нее, мы должны четко уяснить, что на кону действительно стоят важные вопросы[159].

Рано утром 28 сентября Хайнц приказал своим людям покинуть убежища и сосредоточиться в штабе армии. Он раздал винтовки, боеприпасы и ручные гранаты, полученные от Остера и Канариса. Все было готово для атаки. Хайнц знал, что, когда его люди приблизятся к рейхсканцелярии, им с радостью откроет ворота Эрих Кордт, агент Сопротивления в Министерстве иностранных дел. По словам Терри Парссинена, «тишину предрассветного Берлина нарушали щелчки патронов, заряжаемых в карабины и автоматы. Чтобы натравить своих молодых львов на рейхсканцелярию Гитлера, Хайнцу требовалось лишь получить сообщение, что двадцать третья дивизия Брокдорфа движется из Потсдама [на Берлин]»[160].

Атмосфера казалась весьма подходящей для восстания. Руководители армии нервничали так же, как и простые немцы. Вечером 27 сентября Остер передал Гизевиусу ответ фюрера Чемберлену, который заговорщики сочли отказом Германии от переговоров по Чехословакии. На следующее утро Гизевиус поспешил с этим письмом к Вицлебену, а тот предъявил его Гальдеру в качестве решающего довода. Гальдер пришел в ярость. Воспользовавшись его негодованием, Вицлебен побудил его встретиться с Браухичем и склонить того к перевороту. Через некоторое время Гальдер вернулся с хорошими новостями: Браухич тоже разозлился и, вероятно, поддержит заговорщиков[161].

Генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий армией и послушный слуга нацистского режима, понимал, что война означала конец Германии. Он сказал Гальдеру, что хотел бы еще раз оценить ситуацию, прежде чем принять решение, и направился в рейхсканцелярию, чтобы выяснить правду. К путчу все было готово. Вицлебен ворвался в кабинет Гизевиуса и воскликнул: «Гизевиус, время пришло!»[162]

Когда Браухич вошел в рейхсканцелярию, события приняли совершенно неожиданный оборот. В 11:00 в кабинете Эриха Кордта зазвонил телефон: министр иностранных дел Италии просил соединить его со своим послом Бернардо Аттолико. Муссолини решил взять инициативу в свои руки и приказал итальянскому послу в Берлине пригласить Гитлера на «мирную конференцию» в Мюнхен, чтобы решить судетский вопрос вместе с Чемберленом.

Капитуляция Чемберлена имела далеко идущие последствия. После того как Гитлер принял предложение Муссолини о мирной конференции в Мюнхене, британский премьер-министр выступил перед парламентом с ликующей речью. Он считал, что предотвратил крупную катастрофу не только для Великобритании, не готовой к войне, но и для всей Европы: «Мне еще есть что сказать палате. Герр Гитлер сообщил мне, что приглашает меня встретиться с ним в Мюнхене завтра утром. Он также пригласил синьора Муссолини и месье Даладье. Синьор Муссолини согласился, и я не сомневаюсь, что месье Даладье тоже примет приглашение. Нет нужды говорить, каким будет мой ответ»[163].

Конференция в Мюнхене состоялась 29 и 30 сентября. Чемберлен и Эдуар Даладье без особых споров приняли итальянское предложение, которое фактически представляло собой несколько смягченный вариант условий, выдвинутых Гитлером в Годесберге: Судетская область передается Германии посредством военной оккупации. Чехам не разрешается вывозить из этого региона ничего – даже скот и сельскохозяйственное оборудование. Судьба Чехословакии, таким образом, была решена, в то время как Чемберлен, вероятно, продолжал верить, что это окажется последним территориальным требованием Гитлера, как тот уже не раз обещал[164]. Однако популярная немецкая шутка того времени гласила, что последнее территориальное требование Гитлера будет удовлетворено только в его могиле. Когда Чемберлен вернулся на балкон своего кабинета на Даунинг-стрит, он размахивал перед ликующими толпами Мюнхенским меморандумом: «Мы, германский фюрер и канцлер и британский премьер-министр, провели сегодня очередную встречу и признали, что вопрос англо-германских отношений имеет первостепенную важность для наших стран и для Европы. Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как воплощение желания наших народов никогда больше не вступать в войну друг с другом»[165].

«Я верю, что это мир для нашего поколения», – заявил он. Толпа приветственно махала и аплодировала. В последующие дни приемную Чемберлена захлестнул бесконечный поток писем поддержки из Великобритании и со всего мира. Однако, помимо похвал, были и другие реакции. Галифакс по-прежнему демонстрировал скептицизм, а первый лорд Адмиралтейства Дафф Купер в знак протеста подал в отставку. Уинстон Черчилль выступил с характерным пророческим предупреждением:

На наших глазах Великобритания и Франция обрекли себя на поистине трагическую участь, оказавшись в полной изоляции. Давайте смотреть правде в глаза. Сейчас уже не подлежит сомнению тот факт, что в ближайшем будущем все страны Центральной и Восточной Европы постараются заключить максимально выгодный для них союз с торжествующей нацистской державой. Система союзных соглашений со странами Центральной Европы, на которую Франция полагалась как на средство обеспечения собственной безопасности, фактически уничтожена, и я не вижу никаких предпосылок для ее восстановления. Путь вниз по Дунаю к Черному морю, гарантирующий доступ к столь значимым ресурсам, как пшеница и нефть, открыт вплоть до границ Турции. Если рассматривать геополитическую ситуацию не формально, а по существу, то, по моему мнению, вскоре страны Центральной Европы, то есть все придунайские государства, постепенно окажутся вовлечены в сложнейшую систему политических отношений, организованную Берлином[166].

После недолгих колебаний чешский президент Бенеш решил сдаться. Он подал в отставку, а его преемник позволил немцам беспрепятственно оккупировать Судетскую область. Одним махом Чехословакия потеряла свои укрепления, две трети угольных шахт и природные оборонительные рубежи. Она умирала, и решающий удар был лишь вопросом времени. «Нас бросили. Мы остались в одиночестве», – сказал преемник Бенеша в обращении к нации тем вечером[167].

Почти в таком же жалком положении оказались и берлинские заговорщики. Надежда на то, что их время пришло, была разрушена неспособностью Великобритании обуздать внешнюю политику Гитлера. В своих мемуарах Эрих Кордт сокрушался: «Впервые с 1933 г. у нас был отличный шанс освободить Германию и весь мир»[168]. Убитые горем заговорщики собрались в квартире Вицлебена и выбросили планы переворота в камин. Там они и сгорели – вместе с большей частью надежд и уверенности молодой берлинской группировки. Никогда больше в их распоряжении не будет бронетанковой дивизии, дружественного командующего берлинскими войсками, ударных отрядов и сочувствующего начальника штаба[169]. Независимость Чехословакии практически уничтожена, последний шанс на мир в Европе исчез. Озлобленные заговорщики, естественно, обрушили свой гнев на Чемберлена. Шесть с лишним лет спустя Гальдер заявил на заседании международного трибунала в Нюрнберге: «Я уже передал Вицлебену приказ о начале переворота, когда до нас дошла информация, что Чемберлен и Даладье приезжают в Мюнхен, и поэтому я был вынужден отозвать свой приказ… Оправдание государственного переворота перед народом состояло в том, что Гитлер провоцирует войну и что без такого государственного переворота ее не предотвратить. Теперь же такого оправдания уже не было»[170].

Заговорщики не просто потерпели неудачу, они выставили себя на посмешище перед своими бывшими союзниками в армии. Разве не уверял Шахт любого генерала, готового его выслушать, что Британия никогда не сдаст Чехословакию? После войны он по-прежнему яростно и неумолимо утверждал:

Из последующих событий ясно, что наша с Вицлебеном первая попытка устроить государственный переворот была единственной, которая могла существенно изменить судьбу Германии… Осенью 1938 г. еще можно было судить Гитлера в Верховном суде, но уже все последующие попытки подразумевали убийство… Я спланировал восстание в подходящий момент и почти привел его к успеху, но история была против меня. Вмешательство иностранных государственных деятелей – фактор, который я не мог учесть[171].

Гизевиусу и Остеру пришлось тихо распустить спецотряды Хайнца. Снова собрать их им уже не удастся. Солдаты разъехались по стране и впоследствии выполняли различные военные задания во время боевых действий. Генерал-лейтенант Брокдорф, партнер Вицлебена по заговору, навсегда отошел от Сопротивления. Он пришел к выводу, что нацистские настроения в вермахте не оставили движению никаких шансов[172]. Гизевиус обобщил чувства участников заговора, царившие тогда и позже: «Случилось невозможное. Чемберлен и Даладье летели в Мюнхен. С нашим переворотом было покончено. Еще несколько часов я продолжал верить, что мы все равно можем устроить мятеж, но Вицлебен вскоре указал мне, что войска никогда не поднимутся против победоносного фюрера… Мир для нашего поколения? Давайте посмотрим на это более реалистично. Чемберлен спас Гитлера»[173].

Спас ли Чемберлен Гитлера? Возможно. Очевидно (и более интересно), что неудача заговорщиков не стала результатом их ошибок. По сути, у них не было времени совершить ошибку. Скорее их неудача связана с самой структурой их сети, состоявшей из небольшой тесной группы друзей. С одной стороны, в этом заключалась их сила, поскольку так они оказывались защищены от внимания гестапо, а руководителям вроде Остера было легко контролировать и координировать их действия. Однако в то же время маленький размер группы означал, что для реального функционирования ей необходима кооперация с посторонними лицами – например, генералом Гальдером и премьер-министром Чемберленом. Ее лидерам приходилось полагаться на то, что решения, принятые в Лондоне, окажутся благоприятными для них. Когда этого не произошло, заговорщики потеряли наилучший шанс совершить переворот и уничтожить нацистский режим. Как мы увидим в следующей главе, одиночка, не располагавший никакой сетью, сумел подобраться к убийству Гитлера ближе, чем это когда-либо удавалось верхушке немецких вооруженных сил.