К лету 1937 г. фельдмаршал Бломберг работал над планом «Грюн» – операцией вторжения в Чехословакию. Генералы понимали, что Гитлер стремится развалить чешское государство, оккупировав немецкоязычную Судетскую область. Таким образом он надеялся заполучить мощные пограничные укрепления, шахты, железную руду и другие природные ресурсы этого региона. Вялая реакция западных держав на аншлюс Австрии устранила последние препятствия для подобных действий, и на горизонте замаячил масштабный Судетский кризис.
Чехословакия, возникшая в результате распада Австро-Венгрии, представляла собой многонациональное демократическое государство, страдавшее от непрестанных распрей между чешским большинством и национальными меньшинствами[91]. Хуже всего обстояли дела с трехмиллионным немецким населением, сосредоточенным в основном в Судетской области. После 1933 г. многие чешские немцы стали ярыми нацистами, а их лидеры получали приказы непосредственно из Берлина. Местный филиал НСДАП – Судето-немецкая партия – требовал полного отделения от Чехословакии и объединения с рейхом. Председатель партии Конрад Генлейн изложил свою программу в секретном меморандуме 1937 г.: отвоевать в пользу германского рейха не только Судетскую область, но и другие части Чехословакии[92]. Гитлер все сильнее давил на Чехословакию, в то время как Великобритания и Франция, постоянно опасавшиеся новой европейской войны, ничего толком не делали, чтобы остановить фюрера.
В субботу 20 мая 1938 г. генерал Кейтель передал план «Грюн» Гитлеру. План представили всего через два месяца после аншлюса Австрии, и во многом он опирался на этот прецедент. В документе говорилось: «Я [Гитлер] принял бесповоротное решение сокрушить Чехословакию военными действиями в ближайшем будущем… Для успеха необходимо выбрать подходящий момент»[93]. Согласно этому плану, Германия оккупирует Чехословакию, воспользовавшись какой-нибудь дипломатической провокацией, с помощью которой можно будет оправдать в глазах некоторых европейских государств военную «реакцию» и оккупацию. Документ не понравился многим офицерам, но мало у кого хватило смелости открыто выразить свое несогласие. Самой заметной фигурой в этой крошечной группе оказался генерал Людвиг Бек, начальник Генерального штаба.
Когда-то Бек одобрял нацистский режим и называл захват власти в 1933 г. «первым лучом света с 1918 года». Однако теперь возможные последствия гитлеровской внешней политики его ужасали[94]. Он чувствовал себя какой-то военной Кассандрой – единственным человеком, который ясно видел приближающуюся пропасть. Будучи спокойным, сдержанным и образованным офицером, хорошо разбирающимся в стратегии и военной истории, Бек был согласен с изречением Клаузевица о том, что война – это «продолжение политики иными средствами» и поэтому ей должны предшествовать тщательные политические расчеты. Война – это не какое-то приключение, и лидер никогда не должен начинать ее без действительно серьезных причин. Кроме того, Бек являлся одним из немногих офицеров Генерального штаба, которые считали Верховное главнокомандование армии не только военным инструментом, но и полноправным партнером в формировании политики безопасности. Подобная точка зрения была абсолютно чужда Гитлеру, который видел себя всемогущим лидером, а генералов – своими армейскими подпевалами[95].
Когда Бломберг попросил его подготовить аналитическое исследование под кодовым названием «Шулунг» о нападении на Чехословакию в 1935 г., Бек высказался против подобного вторжения. Начальник Генерального штаба совершенно не хотел участвовать в разработке такого плана – теоретического или нет. На тот момент он сопротивлялся не по принципиальным, а по практическим соображениям: Германия могла бы вторгнуться в Чехословакию, но только после того, как будут исчерпаны дипломатические средства, и ни в коем случае не раньше 1940 г.[96]
Расхождение во взглядах Бека и Гитлера было глубоким. Бек, безусловно, приветствовал «разрушение оков Версаля». Он тоже стремился к территориальной экспансии и немецкой гегемонии в Центральной Европе и тоже признавал потребность Германии в «жизненном пространстве» (Lebensraum), но его трактовка этого понятия отличалась от трактовки фюрера: не бесконечная экспансия на Восток, а точечные захваты (по возможности мирные) немецкоязычных территорий, главным образом Австрии и Судетской области. В отличие от Гитлера, Бек признавал принцип самоопределения и без энтузиазма относился к контролю над «негерманскими» нациями. После возвращения того, что принадлежало Германии «по праву», и восстановления границ 1914 г. (плюс Австрия и Судетская область) военная экспансия, считал он, должна будет смениться экономической. Гитлер, напротив, мечтал о полномасштабной европейской войне, которая приведет к поражению Франции, крушению России и обретению желанного лебенсраума на Востоке. Бек противился такой политике по моральным и практическим причинам. По его мнению, хотя война и является «частью божественного порядка», настоящий государственный деятель никогда не должен начинать ее без необходимости. В особенности он выступал против агрессивной войны с Великобританией и Францией. «Три страны делят Европу, – писал он в 1937 г., – и поэтому их проблемы следует решать дипломатическим путем, с учетом баланса сил»[97].
Действительно, ничего страшнее лобового столкновения между этим тремя странами по судетскому вопросу Бек представить себе не мог. Ужас, который вселяли в него подобный конфликт и его последствия, он излил в потоке меморандумов, адресованных его начальнику генералу Браухичу. Эти меморандумы были написаны профессиональным военным языком и не оспаривали общих установок политического руководства. Например, 30 мая 1938 г. Бек писал, что, «хотя Германия не может смириться с Чехословакией в ее современных границах, Британия и Франция не потерпят дальнейших изменений в балансе сил в пользу рейха, который не готов к новому конфликту». Поэтому, если план фюрера будет приведен в действие, «представить судьбу Германии в будущей войне можно будет только в самых мрачных тонах»[98].
На недовольство Бека, естественно, не обращали внимания, и с каждым днем он ощущал все большую изоляцию и озлобление. Тем не менее генерал убеждал себя, что Гитлер небезнадежен, нужен лишь кто-то, кто сумеет указать ему путь разума и сдержит партийных радикалов. В то же время общение с Гёрделером, Остером и критиками режима на собраниях «Общества среды» постепенно приближало его к революционной мутации. Бек все больше отдалялся от руководства, и его сопротивление такой мутации постепенно ослабевало.
В июле 1938 г. соперники переиграли Бека. Пронацистские офицеры Генерального штаба, прежде всего Вальтер фон Рейхенау и Эрнст Буш, с энтузиазмом поддержали планы фюрера, и даже военачальники, симпатизировавшие Беку, не захотели открыто занимать его сторону. На протяжении многих лет Бек добивался усиления политического влияния Генерального штаба, считая свою борьбу с Гитлером кампанией за институциональную независимость. Поэтому он с болью наблюдал, как один за другим дезертируют его товарищи[99]. В отчаянии он предложил генералам массово подать в отставку, полагая, что лишь такая угроза сможет вернуть Гитлера на путь разума. Сам Бек был непреклонен: он никогда не возьмет на себя ответственность за катастрофическую конфронтацию Германии со всеми остальными западными державами. О расчетах генерала можно судить по меморандуму, составленному им 16 июля 1938 г. и ставшему впоследствии основополагающим текстом немецкого Сопротивления: «На карту поставлены важнейшие решения, касающиеся будущего нашей нации. История возложит кровавую вину на этих руководителей [вермахта], если они откажутся действовать в соответствии с тем, что велит им совесть, а также профессионализм и политический опыт. Военное подчинение обнаруживает свой предел, когда опыт, совесть и ответственность не позволяют выполнить приказ… Необычные времена требуют необычных действий»[100].
Легко представить, с какими мучениями Бек – человек, выросший в среде, где подчинение было основополагающей ценностью, – дошел до точки, в которой «подчинение обнаруживает свой предел». Всего несколькими месяцами ранее, во время истории с Фричем, он заявил Гальдеру, что «в лексиконе немецкого офицера нет слов “заговор” и “мятеж”». Теперь его отношение менялось. Внезапно оказалось, что на кону не только противодействие внешней политике и политике безопасности; требовалось также обуздать режим террора, установленный гестапо. Бек убеждал себя, что если освободить фюрера от влияния нацистских радикалов, то можно и нужно будет провести в Германии тотальные реформы. Потрясенный собственными идеями, Бек делился с генералами основными положениями своей новой программы: «За фюрера; против войны; против правления партийных функционеров; мир с церковью; свобода слова и конец чекистским методам; …восстановление законности; прекращение строительства дворцов; жилье для простых людей; прусская порядочность и простота»[101].
В своем идеализме Бек так и не осознал, что движущей силой перечисленных им бед был сам фюрер. Как это часто бывает, за политический урок пришлось дорого заплатить. 4 августа Бек представил генералу Браухичу антивоенную речь, предназначенную для главных военачальников. Браухич тоже понимал, что мировая война станет катастрофой для Германии. Поначалу он принял план Бека, но в последний момент испугался и вместо этой новой, более критической речи зачитал старый меморандум Бека от 16 июля. Генералы, за исключением Рейхенау и Буша, в целом выразили согласие, но отказались принимать какие-либо практические меры. Гитлер, которому надоели бесконечные нудные меморандумы Бека, всерьез задумался о его увольнении. Начальник Генерального штаба все понял и 18 августа подал в отставку. В качестве своего преемника он рекомендовал генерала Франца Гальдера, который критиковал режим куда радикальнее, чем он сам. Сработала ли рекомендация Бека или что-то еще, но Гитлер действительно назначил Гальдера новым начальником Генерального штаба[102].
Бек ужасно разочаровался в своих армейских товарищах. «Браухич бросил меня на произвол судьбы», – с отвращением сказал он. Руководители вермахта оказались всего лишь «посредственностями, дураками и преступниками», и Гитлер был ничем не лучше. Бек сообщил Гальдеру, что нацистский режим не сможет реформироваться. В другой раз он заявил, что никогда не будет участвовать в «авантюрных национал-социалистических войнах»[103]. Человек, который отказался бунтовать ради защиты своего друга и начальника во время истории с Фричем, изменился после авантюры Гитлера с Судетской областью.
Майор Остер понял, что Бек готов к революционной мутации. Как писал Николас Рейнольдс, он снова и снова приезжал к Беку на Гётештрассе, «убеждая, прося, уговаривая. Если о ком-нибудь и можно сказать, что он вовлек Бека в сопротивление, так это об Остере»[104].
Теперь, освободившись от командования, Бек наконец-то мог переосмыслить свою жизнь и принципы. Бо́льшую часть времени он посвящал военной истории и все сильнее дрейфовал в сторону Остера, Гизевиуса и Гёрделера. Через несколько месяцев, в 1939 г., он признал, что выбора нет и государственный переворот – единственный выход. Слово «мятеж», похоже, вошло в лексикон немецкого офицера. Революционная мутация Бека завершилась.
Неизвестно, был ли согласен Бек с планами переворота, которые втайне разрабатывались в этот период. Генерал Гальдер вел долгие переговоры с лидерами заговорщиков и в итоге заключил секретное соглашение с майором Остером: в тот момент, когда Гитлер прикажет армии вторгнуться в Чехословакию, настанет время осуществить государственный переворот[105].