К осени 1959 года The Quarry Men превратились в трио. Эрик Гриффитс, Род Дэвис, Пит Шоттон, Билл Смит, Лен Гэрри, Колин Хантон, Джон Лоу по прозвищу «Дафф» – всех их либо прогнали, либо оставили позади, каждого в свое время. Группа получалась странная, с большим креном: Леннон, Маккартни, Харрисон – и все трое с гитарами. Барабанщиков и басистов не хватало, и эксцентричный бэнд Леннона все не мог их найти, отчасти потому, что кроме друг друга, они никого не переносили. («Наш ритм – в гитарах», – говорили они скептически настроенным агентам). На время группы как бы не стало: Харрисон ненадолго ушел к другим.
Тем временем ливерпульские окраины рождали все новые и новые бит-группы, которые играли американский рок по кафе-барам и неформальным клубам: Rory Storm & The Hurricanes, Cass & The Cassanovas, Derry and the Seniors. Как следует из названий, у групп был определенный формат: певец-фронтмен, а за ним – инструменталисты. А у The Quarry Men фронтмена не было: Леннон таковым быть не желал, а кому-то подчиняться – тем более. Группа брала работы-халтурки, играя на домашних праздниках и на танцах в художественном колледже, пока наконец их не взяли на постоянную работу в клуб под названием «Касба»: он располагался прямо в подвале дома хозяйки, женщины по имени Мона Бест. Там у группы завелись кое-какие фанаты, хотя на музыкальной арене над ними посмеивались и не принимали всерьез.
Джон и Пол по-прежнему ходили друг к другу в гости и вместе сочиняли, правда, реже, чем в расцвет их отношений. Пол налегал на учебу. Оказавшись в коррективном классе с мальчиками помладше, он взялся за ум и в итоге получил достаточно баллов на экзаменах, чтобы перейти в шестой класс. Под влиянием нового учителя словесности Алана Дюрбанда Пол пристрастился к чтению: ему вдруг начали нравится и Чосер, и Шекспир, и Оскар Уайльд, и Теннеси Уильямс, и другие писатели. Особенно ему приглянулась драматургия, и он подумывал, не стать ли театральным режиссером.
В начале 1960 года Леннон переехал в квартиру на Гамбьер-Террас, где поселился со Стюартом Сатклиффом и еще одним другом по колледжу. Харрисон и Маккартни, по-прежнему жившие дома, стали частыми гостями в цитадели взрослости и богемности: там они могли курить, играть на гитаре и слушать американские пластинки, сколько душа просит. Разорвав связи с детским мирком, заключенным между Менлав-авеню и Бломфилд-роуд, Леннон в эмоциональных нуждах теперь еще больше полагался на приятелей. Когда Сатклифф продал одну из своих картин и выручил 90 фунтов, Леннон упросил его купить бас-гитару и вступить в группу, несмотря на то что Стюарт не играл ни на басу, ни на каком-либо еще инструменте. Пол от такого развития был не в восторге: ему казалось, что, появись в группе новый гитарист, пошатнется его прежде непоколебимое положение. Впоследствии он признается, что ревновал Джона к Стюарту. И тем не менее, поскольку других басистов не было, он согласился с тем, чтобы Стюарт вступил в группу. Пусть Джон и Пол и виделись теперь реже, их дружба не ослабела. Во время пасхальных каникул 1960 года они, прихватив гитары, вместе отправились автостопом в Кавершам, графство Беркшир, на юг Англии. Неделю они гостили у родственницы Пола Бетт и ее мужа Майка, которые держали паб. Пол с Джоном работали за стойкой, а под конец недели устроили небольшое выступление, назвавшись The Nerk Twins.
С помощью Сатклиффа группа выбрала новое название. Поскольку Джон уже не учился в «Кворри-Бэнк», необходимость именоваться The Quarry Men отпала, и ребята начали экспериментировать с новыми названиями. Попытались было нехотя следовать правилам местной бит-культуры – рассматривали вариант Johnny and the Moondogs. Однако назначать лидера по-прежнему никто не желал. Потом Ситклифф предложил в честь Buddy Holly and the Crickets придумать название, в котором фигурировали бы какие-нибудь насекомые. Джон тогда решил, что можно назваться «жуками» (beetles), только написать это слово с ошибкой, beatles, чтобы получился каламбур с beat («бит»). Рассматривали и другие варианты, но «жуки» пристали.
Джон со Стюартом часто зависали в итальянском эспрессо-баре неподалеку от колледжа, под названием «Жакаранда». Держал заведение некий Аллан Уильямс, предприимчивый валлиец, у которого были деловые связи с лондонским поп-импрессарио Ларри Парнсом. К тому времени бешеная энергия первой волны рок-н-ролла потихоньку угасала, и на ее место приходило новое поколение певцов в более опрятной «упаковке». Главной знаменитостью в Британии был Клифф Ричард, певец с бархатным голосом, который отчасти копировал манеры Элвиса, да так аккуратно, что нравился даже старшему поколению. Видя популярность Ричарда, Парнс вывел формулу успеха: найди симпатичного парнишку, который бы не фальшивил, дай ему говорящий псевдоним, наряди Элвисом – и вперед. Томми Хикс под его опекой стал Томми Стилом, а Рональд Уичерли – Билли Фьюри. В мае 1960 года Парнс обратился к Уильямсу за помощью: срочно требовалась бэк-группа для одной его знаменитости пониже рангом, Джонни Джентла, который собирался на недельные гастроли в Шотландию. Уильямс опросил четыре группы, но ни у одной не было времени. И вот он обратился к The Beatles. Леннон и Маккартни новую породу поп-звезд терпеть не могли. Уже тогда они резко отказывались от неестественности. А тут даже Элвис, вернувшись из армии, снимается в слезливом кино. Другие их кумиры либо погибли, либо ушли со сцены: Бадди Холли разбился на самолете, Литл Ричард (на время) бросил дьявольскую музыку, а у Чака Берри возникли проблемы с законом. В 1957 году именно The Beatles (по крайней мере, с их точки зрения) шли в авангарде музыкальной революции. Они отклонились от курса, которого придерживались их современники, стали субкультурой в субкультуре, от прошлого беря столько же, сколько вкладывая в будущее. Вот только пуристами становиться было накладно: шутка ли – недельные гастроли, да еще шанс произвести впечатление на крупного лондонского агента. Им, как и прежде, недоставало барабанщика, так что они позвали с собой взрослого, двадцативосьмилетнего парня по имени Томми Мур, взяли в аренду фургон – и в путь. Гастроли шли наперекосяк. Играли в крохотных шотландских деревушках, при полупустых залах. Разбили фургон, да еще и Мур получил травму. Ему и так было несладко: он не разделял чувство юмора молодых, до невероятия говорливых коллег. С травмой надо бы к врачу, но вечером – выступление. Леннон, беспощадный к любому, кого не считал за равного, пинками загнал Мура на сцену.
Несмотря на все злоключения, у The Beatles на счету появился первый профессиональный тур – и летом 1960 года Уильямс сумел организовать им новые выступления. Ни он, ни кто-либо еще не воспринимал их как музыкантов первого ряда, но они охотно брались за любую работу. Играли в холодных клубах у черта на рогах, где на них, угрожая вздуть, наезжали местные тедди-бои. На время группа устроилась в стрип-клуб, который держал Уильямс, где приходилось играть примитивные инструментальные мотивчики. Джон и Пол по-прежнему сочиняли: на записи, сделанной с выступления на Фортлин-роуд весной 1960 года, есть шесть новых «авторских произведений» Леннона и Маккартни. Но поскольку приходилось все время выступать, песни придумывались реже.
В августе наконец случился прорыв. Отправившись в Лондон, Уильямс встретился с агентом из Германии, Бруно Кошмидером, приехавшим в Англию в поисках бит-группы, которая играла бы у него в Гамбурге, в ночном клубе. Уильямс предложил Кошмидеру один из своих успешных ансамблей, Derry and the Seniors. В июле 1960 года они отправились в Гамбург и немедленно доказали, что замысел у Кошмидера дельный. Немецкий агент снова связался с Уильямсом, надеясь найти еще одну группу, которая стала бы выступать во втором ночном клубе. Уильямс спросил у Rory Storm & The Hurricanes, но те на все лето были заняты в Батлинском доме отдыха. Тогда он снова с замиранием сердца обратился к The Beatles, a сам тем временем обещал Кошмидеру, что найдет ему вариант поприличнее. The Beatles руками и ногами вцепились в это предложение. Во-первых, на этот раз им будут платить как следует: даже Мими поразилась, когда Джон сказал ей, сколько. Во-вторых, это настоящее приключение: месяц на континенте – ни один из них ни разу за границей не был. Оставалось решить только одну загвоздку: Уильямс поставил им условие – найти барабанщика. Томми Мура даже рассматривать не стали. К счастью, Пол и Джордж были знакомы с сыном Моны Бест, Питом: это был тихий красивый парень восемнадцати лет. Вот уже около года он играл на барабанах в какой-то другой группе. Получалось у него недурно, и установка была своя. Так и случилось, что летом 1960 года пятеро битлов погрузились вместе с инструментами в микроавтобус, который вел Уильямс, и отправились в путь. Рано утром 17 августа 1960 года, порядком измотанные, они прибыли в Гамбург.
В некотором роде Гамбург походил на Ливерпуль: морской порт, обращенный на запад, многонациональный, чрезвычайно гордый тем, что не является столицей. Бомбардировки сильно разрушили Гамбург, однако, в отличие от Ливерпуля, его очень красиво отстроили. С конца войны прошло пятнадцать лет, а Гамбург процветал, и его кипучей, хорошо организованной жизнью жил даже квартал красных фонарей, где располагались клубы Кошмидера. В Санкт-Паули, сразу за верфями, приходили портовые рабочие и моряки: послушать музыку, поиграть в азартные игры, заняться сексом, подраться и напиться до бесчувствия. Главная улица квартала, Репербан, и переулок Гроссе-Фрайхайт (переулок Великой Свободы) были сплошным неоновым карнавалом, работавшим круглые сутки: ночные клубы, кафе, бары, стрип-клубы, бордели и секс-шопы наводняли секс-работники, сутенеры, жулики и гангстеры, а охраняли все это бдительные вышибалы. Насилие было очень распространено, как тайное, так и явное.
Ничто, пожалуй, не затмит для Джона, Пола и Джорджа первый в жизни приезд в Гамбург: ни битломания, ни концерт на стадионе «Ши». Место, должно быть, казалось и ужасным, и прекрасным одновременно. Пробираясь сквозь толпу на ярко освещенном Репербане, они впитывали в себя город, где говорят на незнакомом языке, бесконечно далекий от родного дома, от школы, от друзей, которые вкалывают на заводе или прилежно готовятся к работе в офисе, от всех, кто их любит, но осуждает, глаз не спускает с них… В Гамбурге никто их не отчитает за то, что они «прикинулись» поп-звездами, – они и есть поп-звезды! В это почти невозможно поверить, но это правда: они приехали в Гамбург, потому что нашелся на свете человек, готовый платить им, чтобы они играли рок-н-ролл.
С Кошмидером The Beatles встретились в его в клубе «Кайзеркеллер», внушительном заведении, где на постоянной основе играли Derry and the Seniors. Кошмидер тогда увел их в другой свой клуб, поменьше и попроще: назывался он «Индра», располагался на Гроссе-Фрайхайт и был когда-то транс-кабаре. Согласно контракту, The Beatles отыграют там шесть дней в неделю, по четыре – шесть часов за вечер. Кошмидер, ветеран с изувеченной ногой, в условиях жесткой конкуренции в Санкт-Паули видел в английских бит-группах уникальный продающий потенциал. Если в клубах и играли живую музыку, то это был посредственный джаз. Тем временем рок-н-ролл привлекает молодую публику, которая дольше не расходится и пьет больше пива. В этом и заключалась задача The Beatles – пиво продавать. Ведь, прохаживаясь по Гроссе-Фрайхайт, турист или моряк выбирал клуб на том основании, какая музыка польется из дверей. От The Beatles требовалось играть достаточно громко, чтобы заманить клиента внутрь, и достаточно развлекательно, чтобы его там задержать.
Сначала Кошмидер был недоволен. Во-первых, The Beatles играли так громко, что приходили жаловаться местные жители; когда хозяин велел играть потише, его игнорировали. (Кошмидер вспоминал: «С ними было невозможно говорить! Слишком много понимали о себе, черти».) Во-вторых, они не танцевали. The Beatles никогда особенно не вкладывались в драматургию – считали ее признаком фанерного шоу-бизнеса. Отчасти от нервов, отчасти из принципа, но на сцене они старались держаться как крутые битники. Сатклифф, например, носил черные очки и иногда поворачивался к публике задом. Кошмидер хватался за голову. Клиенты заходили, косились на сцену и удалялись. Он пожаловался Уильямсу, и тот прислал из Ливерпуля очень суровое письмо. Группа и его проигнорировала. И вот как-то вечером младший менеджер Кошмидера Вилли Лимпенсел заорал на ливерпульцев: «MACH SCHAU! (ШОУ ДАВАЙТЕ!) MACH SCHAU!» The Beatles это рассмешило до слез: словно комик из передачи The Goons изображает фашиста! Однако эффект возымело.
То, что произошло дальше, можно считать истинным рождением The Beatles. Джон Леннон первым среагировал на абсурдную ситуацию. Видя, как их понукают, он принялся скакать по сцене, шатать туда-сюда микрофон, ходить утиной походкой, как Чак Берри… Пел лежа на полу, да еще притворялся, что хромает, как Джин Винсент (или Бруно Кошмидер). Пол подхватил дикий задор Джона и задрал в воздух гриф леворукой гитары, будто вызывал Джона на дуэль. Джордж затопал ногами, и The Beatles перешли рубикон. Вместо того чтобы дать пресное профессиональное выступление, как это сделали бы Derry and the Seniors, на требования немца они ответили по-своему. И драматургию выкатили свою – абсолютно неправильную. «С тех пор мы ему каждый вечер давали махшау», – вспоминал Джон.
Они старались. От ливерпульских подростков, приходивших их послушать, иногда приходилось плохо – но те, по крайней мере, осознанно шли на концерт. Здесь же, в Гамбурге, The Beatles приходилось играть перед публикой, которая забрела к ним случайно и толком их не слушала. Вскоре они смекнули, что играть, чтобы люди задержались и купили пива, как добиться аплодисментов, как заставить публику танцевать, как заметить, что люди скучают, и что делать, когда люди устали и слишком пьяны, чтобы слушать их. Как только человек переступал порог клуба, The Beatles превращали его в участника шоу. Слом четвертой стены стал одним из их главных отличительных свойств. Они играли по заказу, болтали с завсегдатаями, случайных посетителей дразнили и отпускали шутки, которые длились из вечера в вечер. Один музыкант, пришедший их послушать, сказал: «Обычно артисты говорят: всем спасибо, следующая песня – такая-то. А The Beatles на сцене шутят». Иногда Джон и Пол пели у одного микрофона лицом друг к другу, леворукая гитара Пола напротив праворукой гитары Джона. Как выразился Ике Браун, завсегдатай «Кайзеркеллера»: «Публика смотрела на них в профиль: получалась очаровательная симметрия, к тому же откликавшаяся в музыке».
В Ливерпуле The Beatles привыкли играть по двадцать минут за раз – в Гамбурге приходилось играть часами. Материала им и сейчас хватало, однако времени на сцене было столько, что иногда они брали одну-единственную песню и крутили ее так и сяк по двадцать минут, а то и по часу. Особенно любили они это проделывать с What’d I Say, ответом на песенку Рея Чарльза, которую исполнял Пол. Исполняли они ее каждый вечер, и каждый раз по-разному. Вставляли новые слова, бридж играли кто во что горазд, толкали и растягивали песенку во все стороны, пока та не начинала трещать по швам. Прошло несколько недель, и вот уже клуб «Индра» наводняли клиенты, которые охотно курили, танцевали и покупали выпивку.
Оказавшись на чужбине, The Beatles как бы основали суверенное княжество. Дома, в Ливерпуле, Джон и Пол уже создали собственную микрокультуру, собрав ее из чужих песен, радиокомедий, абсурдной поэзии и дворового сленга. Теперь же, оказавшись в городе, где они и объяснялись-то с трудом, они развили собственный внутренний жаргон, на котором лучше всех и говорили. Упиваясь удачей, Пол и Джон возомнили себя художниками. «Я уже был начитан в Шекспире, Дилане Томасе, Стейнберге: приехав в Гамбург, мы все воспринимали не так, как другие группы», – вспоминал Пол.
Пятерка битлов имела одну на всех убогую жилплощадь – их поселили в грязных кладовых в обшарпанном кинотеатре под названием «Бамби-Кино». Пол вспоминал: «Ни тебе отопления, ни обоев, ни мазочка краски – только две двухъярусные кровати. Даже постельного белья толком не было». Стены содрогались от немецкого кино. Жили они рядом с туалетами, которые приходилось делить со зрителями. Джон, Стюарт и Джордж занимали одну комнату, Пол и Пит – вторую поменьше, прилегавшую к первой. Невольно им пришлось сблизиться. Всю ночь они вместе играли на сцене, потом вместе же ковыляли к себе в «кельи», иногда с подружками, днем на пару часов показывались солнцу – и снова в клуб, играть очередное шоу. По выходным вместе ходили выпить и смотрели стриптиз и в борделе делили сексуальные похождения. Их отношения крепли не по дням, а по часам, и вскоре они уже жили одной жизнью, срослись в единый организм. Только Пит Бест развлекался отдельно от группы. Он был «лишним» – хотя, пожалуй, правильнее будет сказать, что он был единственным нормальным человеком в компании двинутых.
В октябре Кошмидер перевел группу в «Кайзеркеллер», главный клуб: им предстояло делить сцену с Rory Storm & the Hurricanes. Те отыграли сезон в «У Батлина»: с точки зрения иерархии рок-групп это ставило их много выше The Beatles. Они носили костюмы и на сцене чувствовали себя как рыбы в воде. The Beatles видели их профессионализм, но уважать не уважали: в письме домой Джордж назвал их «пустышками». Единственный музыкант в группе, который, на его взгляд, хоть что-то представлял из себя, был барабанщик Ринго Старр[18]. Вступив в непосредственное соперничество с The Hurricanes, The Beatles все больше вели себя от противного: чем прилизаннее были The Hurricanes, тем разгульнее становились The Beatles.
Больше всех чудил Джон Леннон. Он продолжал безвкусно изображать калеку (еще с отроческих лет Леннона интересовали люди с физическими деформациями или увечьями: в его рисунках часто появляются персонажи с двумя головами или гротескно длинными шеями). Если чувствовал, что публика встречает группу холодно, то начинал орать: «Ну давайте уже, гребаные фрицы, тупые немецкие неучи!» Отчасти он это делал затем, чтобы растормошить публику, но и затем тоже, чтобы повеселить или напугать собратьев по группе: в конце концов, обычно из присутствующих лишь они одни и понимали, что он там выкрикивает. Если кто-то в зале и поддастся на провокацию, Леннон надеялся, что их защитят вооруженные дубинками вышибалы. Он делал как в школе: создавал условия для драки, а сам потихоньку искал альтернативные выходы из положения. Стоило ему выйти на сцену пьяным (случалось это отнюдь не редко), от него можно было ожидать чего угодно.
В «Кайзеркеллере» играли по девять – двенадцать часов подряд, и каждые девяносто минут The Beatles и The Hurricanes сменяли друг друга. The Beatles накачивались бесплатным пивом. В «Кайзеркеллере» было людно, душно и бешено. Участник группы Рори Сторма вспоминает: «Весь клуб ходуном ходит от огромной человеческой массы. Сквозь сигаретный дым ничего не разглядеть. На танцполе или у столиков все время кто-то дерется, туда-сюда летают пивные бокалы… Если появится моряк, вышибалы тотчас на него набрасываются и давай пинать».
Клубы в Санкт-Паули покупали и финансировали бандиты с грозной репутацией. Если они купят тебе выпить, не вздумай отказываться, если закажут песню – играй. The Beatles по-дружески соперничали со всеми, будь то группы-конкуренты, Кошмидер или весь немецкий народ, и чтобы выжить, приходилось вертеться. Однако в то же время они создавали вокруг себя атмосферу непосредственного детского веселья, и немцы невольно поддавались ей. Как-то раз The Beatles прямо на улице затеяли соревноваться в чехарде, и кончилось тем, что за ними выстроилась длинная шеренга из немцев, увлеченно занятых чехардой. Полиции приходилось останавливать движение и подгонять разрезвившийся народ. В другой раз они закидали зрителей клубникой.
И Джон, и Пол, и Джордж стремились совершенствоваться в пении и игре на гитаре. Стюард Сатклифф, хотя и лелеял собственные артистические амбиции, их прилежания не разделял, и остальных это не устраивало. (Пит тоже не хотел «развиваться», однако к тому времени The Beatles уже поняли: нашел компетентного барабанщика – довольствуйся им.) Джон, Пол и Джордж развивали каждый свою технику, расширяли диапазон – и на их фоне недостатки Стюарта стали вопиющими. Пол, больше всех озабоченный совершенствованием группы и своим собственным, постоянно донимал его. Прежде, в Ливерпуле, несуразность Стюарта породила бы только язвительные насмешки товарищей, но здесь, в Гамбурге, у нее вдруг нашелся созидательный потенциал. Вскоре после того, как The Beatles перешли играть в «Кайзеркеллер», туда заскочил молодой художник-график Клаус Форман. Увидав на сцене неистовых англичан в кожаных куртках, он заинтересовался и на следующий вечер привел девушку, Астрид Кирхгерр, которая работала ассистенткой фотографа, и друга, Юргена Фольмера. С тех пор и Форман, и Кирхгерр, и Фольмер зачастили в «Кайзеркеллер». Они сильно выделялись на фоне прочей публики, состоявшей в основном из моряков и бандитов. В «Кайзеркеллере» люди обычно болтали между собой, а эти трое садились за столик ближе к сцене и внимательно слушали музыкантов. Как-то вечером во время перерыва Форман подошел к Леннону показать ему обложку пластинки собственного дизайна. Леннон направил его к Сатклиффу: «Вот он у нас художник». Сатклиффа молодые немцы, познакомившиеся в гамбургском художественном колледже, тут же очаровали. Это были бесстыдные интеллектуалы, тихо бунтующие против апатичного послевоенного общества. Примеры для подражания они искали во французской культуре: в фильмах, романах, моде и философии. Астрид было двадцать два года (на пару лет старше Стюарта), и они полюбили друг друга. Всего через пару недель она без скандала рассталась с Форманом и стала встречаться с Сатклиффом.
Леннон прозвал шайку интеллектуалов «Экзы», потому что их очень влекло к мыслителям-экзистенциалистам, Сартру и Кокто. Экзы слушали больше джаз, чем рок-н-ролл, однако громовой карнавал, что творили на сцене The Beatles, обратил их в новую веру. Они влюбились и в людей, и в музыку: это было и остается характерно для фанатов The Beatles. Астрид будет говорить: «Они поразили меня. За минуту-другую вся моя жизнь перевернулась. Ничего больше я не хотела – только быть с ними, только бы знать их». И притяжение было обоюдно: особенно молодым людям понравилась Астрид. Она носила все черное, белокурые волосы стригла по-мальчишески коротко и на ломаном английском твердо рассуждала об искусстве.
Что важнее всего, Астрид видела в The Beatles серьезных художников, а не детей, шутки ради взявшихся за гитары. Вскоре после их первой встречи Астрид пригласила The Beatles на фотосъемку, которую устраивала на закрытой ярмарочной площади. Астрид решительно не гналась за гламурной стилистикой шоу-бизнеса, вместо этого она представила The Beatles не прилизанными, думающими бунтарями. Она снимала их среди заколоченных ларьков и стоячих каруселей, в том, что остается, если содрать цветастую мишуру. И пятеро юношей, которые обожали дурачиться и чудить, повернулись к камере с серьезными лицами. На сцене, что было мочи горланя What’d I Say, The Beatles были головокружительным аттракционом. Но Астрид разглядела в них нечто большее.