В документалке Джексона Get Back можно увидеть, как работают The Beatles в 1969 году: стремятся выпустить новый альбом и выдумать какое-то ТВ-шоу, пока безымянное. Их рабочие сессии кричат о том, что молодые люди не уверены, получится ли проект, и не знают толком, что будет с группой. Разговаривая полушепотом, The Beatles признаются друг другу: существует реальный риск, что группа распадется. Между записями они перебирают между собой десятки песен, которые разучили давным-давно, в Гамбурге и Ливерпуле. Некоторые – каверы, другие – песни, которые Леннон с Маккартни написали до того, как к ним пришла известность. Джон напевает первую строчку, Пол подхватывает ее, и тогда лицо его освещает улыбка. Иной раз Пол начинает, а Джон подхватывает. Вроде как хотят сделать альбом, посвященный музыкальным истокам группы. Но важнее всего эти сессии не с рабочей, а с эмоциональной точки зрения. Песни напоминают им, почему им так нравится играть вместе. Песни их подпитывают.
И вот Леннон заводит песню под названием I Lost My Little Girl. Песня – проще не придумаешь. В ней три основных аккорда, те самые, которые первыми разучивают на гитаре. Да и слова избитые: поющий рассказывает, как проснулся утром, голова кругом, и только тогда заметил, что девчонки-то его и нет. Во втором куплете выясняется, что носила она недорогую одежду, а волосы у нее не всегда вились. А потом снова – фраза из заглавия, а вслед – «о-о-о». В документалке эпизод этот совсем короткий, зато на пиратских аудиозаписях можно послушать, как группа играет примитивную песню и так и сяк целых пять минут. Леннон раз за разом перебирает все те же три аккорда, повторяет куплеты, добавляет собственные украшения. Остальные тоже присоединяются: блюзово звучит гитара Джорджа, Пол вступает с Джоном в канон, повторяя те же самые строчки с дурацким американским акцентом. При этом никакого существенного развития песня не получает: она никуда не двигается, просто поется. Три пульсирующих аккорда повторяются и повторяются, пока не начинает казаться, что слушаешь не The Beatles, а их современников-минималистов, The Velvet Underground. Потрясающий момент в истории группы, особенно учитывая, что Джон поет песню Пола – первую песню, которую тот написал для гитары.
Мы знаем почти наверняка, когда Джон Леннон впервые услышал I Lost My Little Girl. На первом совместном выступлении Пол так жутко запорол гитарное соло, что The Quarry Men годами не могли это позабыть. Полу было ужасно стыдно: ведь его и позвали-то в группу, потому что он был музыкально подкован, а теперь из-за него все разглядели в группе любителей. На этом кончилась его краткая карьера лид-гитариста и начался новый этап. Очень скоро, возможно, тем же вечером, Пол сделал нечто такое, чего не делал прежде никогда, – сыграл Джону одну из собственных песен. Возможно, ему хотелось оправдать себя. Песне, которую он сыграл, было далеко до шедевра, но это было хоть что-то.
Пол Маккартни иногда говорит в интервью, что I Lost My Little Girl – его первая песня: он имеет в виду, что это первая песня в жанре рок-н-ролл, им написанная. На самом же деле к четырнадцати годам он уже пробовал себя в роли песенника, сочиняя за отцовским пианино: на него влияла музыка, которую играли в доме, такая как биг-бэнд-джаз, шоу-тьюн[8] и мюзик-холл[9]. Одно его тогдашнее сочинение называется «Суицид»: бойкая, но мрачная песня в стиле Синатры про женщин, которые отдаются на милость мужчин-краснобаев. Еще одна песня в стиле мюзик-холл позднее получила название «Когда мне будет шестьдесят четыре». А потом в мир Маккартни ворвался Элвис, а за ним Литл Ричард, Чак Берри, Бадди Холли – и главной его страстью, как и у Джона Леннона, стал рок-н-ролл. А инструмент, который символизирует рок-н-ролл, – это гитара. В июле 1957 года, вскоре после знакомства с Ленноном, Маккартни уговорил отца обменять трубу, его первый инструмент, на гитару. «Только он получил гитару, и все. Пропал, – вспоминал его младший брат Майк десять лет спустя. – Ни поесть, ни задуматься о чем-нибудь другом – ни на что у него не хватало времени».
Маккартни, левше, пришлось учиться играть на праворуком инструменте, где струны предполагалось щипать или ударять правой рукой, более сильной. Поскольку в роке очень важен ритм, Маккартни было сложно играть песни «живо», однако вместо того чтобы смириться с препятствием, он преодолел его – подчинил гитару своей воле. Начал он с того, что просто переворачивал ее вверх ногами, как поступил и с гитарой Джона в церковном клубе. Но если играть на гитаре таким образом, меняется звук: струны звучат в обратном порядке – сначала высокие ноты, потом низкие. Так что Маккартни снял струны и натянул их наоборот. Правда, пикгард остался не там, где надо, зато теперь Пол ставил аккорды левой рукой, а бил по струнам правой. Леннон и сам необычно подходил к игре на гитаре: мать научила его играть на банджо, и он перенес навык на новый инструмент.
Леннон понял: он нуждается в крупном музыканте, в ком-то вроде Маккартни, не меньше, чем Маккартни нуждается в нем. Он навел порядок в The Quarry Men, избавившись от участников, уровень которых его не устраивал: он редко прямо указывал им на дверь, но всегда находил способы заставить их удалиться. Пит Шоттон с шести лет был Джону Леннону самым близким другом. Он не умел играть на музыкальных инструментах, так что в группе ему вручили стиральную доску. Осенью 1957 года, когда они вдвоем катались на велосипедах, Леннон затеял ссору, а потом на вечеринке взял да и разбил эту доску о его голову. «Ну что, Пит, теперь и вопрос снят», – заявил он жестко, но дружелюбно (Джон и Пит остались друзьями).
Примерно в то время, когда Джон услышал песню Пола, он написал произведение, которое впоследствии считал своей первой песней, Hello Little Girl. В ней слышится бодрая мелодичность Бадди Холли, который впервые прозвучал по британскому радио за месяц до концерта в Консервативном клубе. Скиффл уходил в прошлое, и Бадди Холли с группой The Crickets стали для Джона Леннона главным вдохновением. Песни у Холли заводные, а построены всего на нескольких аккордах. Сам Холли не был ни ангельски красив, как Элвис, ни экзотичен, как Литл Ричард, ни щеголеват, как Джин Винсент. Он был с виду совершенно обыкновенным пареньком, очкариком (это было важно Джону, который страдал близорукостью и очень этого стеснялся). Стиль у Холли тоже был своеобразный: интимный, почти разговорный, немного украшенный гокетами[10]. Hello Little Girl – песня более зрелая, чем I Lost My Little Girl. В репертуаре The Quarry Men, а потом и The Beatles она задержалась на долгие годы и среди прочих песен привлекла внимание Джорджа Мартина, когда Брайан Эпстин[11] впервые дал ему послушать диск группы. В названии ее сохранился отголосок песни Пола – намек на то, что даже в те далекие годы они обменивались идеями и друг у друга заимствовали.
1957 год сменился 1958‐м, а дружба их крепла не по дням, а по часам. Леннон теперь учился в художественном колледже. Экзамены на школьный аттестат он завалил, даже по искусству, и всем надеждам на образовательное совершенствование, казалось, пришел конец. Но директор школы, которому Джон, несмотря ни на что, приходился по душе, договорился с Мими порекомендовать мальчика в Ливерпульский художественный колледж, куда его и приняли. Леннону вскоре надоели занятия по архитектуре и типографии, да и в богемное студенческое общество он толком не вписался. Слишком уж тедди-бой в кожаной куртке выделялся среди твидовых пиджаков, которые обсуждали тонкости печатной гарнитуры, попивали эль и преданно слушали джаз. Одного взгляда хватало, чтобы рассудить: Леннон – парень с характером. На окружающих он смотрел недобро, настороженно: казалось, что в любую минуту готов напасть или отразить удар. Отчасти то была старая школьная привычка, отчасти – побочный эффект: дело в том, что Джон не любил носить очки и потому ходил настороженно прищуриваясь.
Ливерпульский художественный колледж располагался на Хоуп-стрит, недалеко от центра города, и, к счастью, оттуда было недалеко до Ливерпульского института, где учился Пол. Полу оставалось учиться еще целый год, и он был настроен решительно против. Он уже получил низший балл по двум экзаменам и один завалил. В школе рассчитывали, что Пол хотя бы сдаст другие предметы, перейдет в шестой класс, чтобы когда-нибудь стать учителем. Его не устраивали такие планы: своих хватало. Никто не ставил под сомнение его интеллект: учителя всегда отмечали, что схватывает он очень быстро. По воспоминаниям Джима, Пол умудрялся молниеносно делать домашку, сидя у телевизора, при этом запоминал и то, что в учебнике, и то, что на экране. Пол не столько ненавидел власть, сколько отвергал ее. Он не одевался вызывающе и не оскорблял учителей. Он слушал их, улыбался и делал прямо противоположное тому, что они говорили.
По будням Джона и Пола разлучали разве что стены. Часто они собирались тайком, прогуливая занятия: выбирались потихоньку каждый из своего здания и встречались на Хоуп-стрит. Джон всегда приходил с гитарой. Они доходили до остановки и садились на двухэтажный автобус, следующий на юг, в пригород. Устроившись на верхней площадке, они курили, бренчали на гитаре и разговаривали. Полчаса – и они уже у Пола дома, который обычно пустовал в это время. Пол брался за гитару, и они устраивались друг напротив друга в маленькой гостиной, или «салоне». Джон надевал очки, чтобы лучше видеть, что Пол делает руками. Пол объяснял, что аккорды на банджо не то же самое, что аккорды на гитаре, и показывал, как правильно ставить пальцы. Поскольку гитара у Пола была переделанная, они легко играли роль зеркала друг для друга. Много лет спустя Пол будет вспоминать, какие красивые у Джона руки. В гостиной стоял граммофон; они ставили пластинку, пробовали повторить мелодию на гитаре, потом переставляли иглу и слушали заново – и так, пока не получится. Пол хохотал над шутками Леннона, грубыми и дурацкими, а Джон тем временем сознавал понемногу, что Пол – это не просто слушатель, но и «двойник».
Ходили и к Джону в гости, хотя и реже, потому что у него дома чаще были люди, а Мими – строгая тетя. И хотя от Аллертона до Вултона было рукой подать, в доме Джона, где шкафы ломились от романов и поэтических томиков, Пол чувствовал себя словно в другой вселенной – в мире интеллектуалов. Мими, следившая за гостями Джона строгим взором, Пола признавала, говорила о нем снисходительно («Пришел твой маленький друг»), из чего Пол делал вывод, что понравился ей. Мими позволяла мальчикам играть на гитарах, однако не терпела громких звуков в доме – отправляла на веранду или в прихожую. Веранду защищала высокая крыша, на полу лежала плитка, и акустика там была замечательная: звук отражался от поверхностей, и голоса у мальчишек обретали эхо, пленительное, словно у Элвиса. Они учились петь на два голоса: Джон брал партию пониже. При этом они вставали друг напротив друга, один спиной к дому, другой – к улице, так близко, что чувствовали на себе дыхание партнера.
Играли рок-н-ролльные песни, которые оба любили, однако еще они творили фантастическую штуку – сочиняли что-то свое. Ни у Пола, ни у Джона не было знакомых, которые писали бы песни: почему-то в округе это не было распространено, даже среди фанатов рок-н-ролла с гитарами. Писать песни – удел американцев. Ведь они создали классику, которую поют Бинг Кросби и Фрэнк Синатра, американцы придумали рок-н-ролл. Так что Пол и Джон вместе штурмовали психологический барьер, призывая на помощь Бадди Холли, который сам писал себе песни и клал их на простенькие аккорды. После I Lost My Little Girl и спальня, и салон, и веранда быстро переполнились новыми сочинениями. Порой Джон или Пол являлись друг другу в гости с идеей в зародыше, или с припевом, или с названием – и вместе лепили из этого нечто вразумительное. Для этого, впрочем, надо было преодолеть еще один барьер. Любой человек, знакомый с творчеством, знает, как уязвимо себя чувствуешь, когда показываешь кому-нибудь неоконченную работу. А эти двое умудрились довериться друг другу настолько, что не боялись, даже когда речь шла о работе, исполненной чувств. Чем больше они делились, тем ближе становились друг другу.
Иногда Пол с Джоном устраивались сочинять в доме у Джулии. Подобно прочим друзьям Джона, – и подобно ему самому – Пол был от Джулии в полном восторге и находил очень симпатичной: «Я всегда считал ее красивой женщиной, с ее длинными рыжими волосами… К тому же она была с характером». Всякий раз, покидая дом Джулии, Пол замечал, что его друг грустил. Джулия обожала американские песни 1920–1930‐х годов. Пол знал много таких песен, и этот интерес он также разделял с Джоном. Им нравилось, какие это сложные произведения, как они элегантно выстроены, как мелодичны – и у них обоих эти песни ассоциировались с родителями.
Сочинительство переросло в соревнование – только боролись не два самолюбия, а два творческих начала. Вместо Пола с Джоном состязались их песни. Они нещадно критиковали работу друг друга, но никогда не переходили на личности. После того как к ним пришла известность, Пол так описывал их творческий процесс: «Не бывает, чтобы мы спорили. Если один говорит, что ему вот эта часть не нравится, другой соглашается с ним. Не так уж это и важно. Я хочу писать песни, но за каждую биться не собираюсь». (Здесь он имеет в виду не то, будто ему все равно, хорошо песня получается или не очень; скорее, ему все равно, его ли это заслуга, что песня получилась хорошо.) Оба одинаково спокойно отвергали и собственные идеи, и идеи друг друга.
К тому времени Джон и Пол уже подходили к творчеству серьезно и негласно договорились, что времени терять нельзя. Не окончив толком образования, они, по сути, ставили на карту свое будущее, надеясь обрести его в музыке. Пол завел специальную школьную тетрадь, куда заносил законченные песни. Каждая помещалась на отдельной странице. Нот в тетради не было, ведь нотной грамоты ни тот ни другой не знали – только слова, аккорды и редкие инструкции к вокалу («о-о-а» ангельским голосом). На первой строчке каждой страницы Пол выводил название песни и добавлял: «Еще одно авторское произведение Леннона – Маккартни».
Джон и Пол договорились, что собственные таланты тоже делят на двоих. Если один напишет песню, то должен принести ее другому – и песня будет общая, неважно, кто автор. «Мы почти сразу так решили. Так просто удобнее всего, – утверждает Маккартни. – И, чтобы не было подозрений насчет задетого самолюбия: мы очень легко к этому относились». То, что первым стоит фамилия Леннона, объясняется просто: по алфавиту (хотя и трудно себе представить, что Джон как старший не поставил бы свое имя первым). Они брали пример с тандемов, которые сочинили всемирно известные американские песни до эпохи рок-н-ролла: с Роджерса и Хаммерстайна, Лернера и Лоу, Гершвина и Гершвина.
Однако они не старались повторить классическую модель творческого дуэта – вольно или невольно они изобретали собственную. Когда Роджерс и Хаммерстайн познакомились в университете, оба уже были опытными музыкантами, а первый совместный мюзикл написали, когда оба уже состоялись каждый в своей карьере. Лернеру и Лоу, когда те познакомились, было соответственно двадцать четыре и сорок один год. Джордж и Айра Гершвин объединились, когда обоим было за двадцать: Джордж уже отучился на композитора в Париже, Айра же написал свой первый мюзикл. В каждом тандеме существовало четкое разделение ролей: Хаммерстайн, Лернер и Айра Гершвин писали слова, а Роджерс, Лоу и Джордж Гершвин – музыку. Либер – слова, Столлер – музыка.
Дуэт Леннон – Маккартни был совсем другим зверем. Работая вместе, они учили друг друга и учились друг у друга, начав при этом с нуля, а если не с нуля, то во всяком случае с малого: с пластинок, телевизора, книжек, аккордов, со скудных советов опытного музыканта, отца Пола. И никакого разделения труда. «Люди часто спрашивают: кто пишет слова, а кто – музыку? – пишет в мемуарах Брайан Эпстин. – Так вот, оба пишут и то и другое». И Джон, и Пол понимали на уровне интуиции, что слова и музыка – неразделимое целое. В музыке рождались смыслы, в словах – звуки и ритмы. Учась писать песни, они заодно узнавали друг друга, «мастерили» друг друга в том возрасте, когда человек наиболее ковкий и податливый[12].
Поскольку дебют Пола как лид-гитариста закончился полным провалом, у The Quarry Men открылась вакансия, и к началу 1958 года Пол чувствовал себя настолько уверенным в отношениях с Джоном, что предложил ему пойти на риск: попробовать парня, которого знал по Ливерпульскому институту. Джордж Харрисон учился на год младше, и они ездили на учебу на одном автобусе. Пол, не перейдя в шестой класс, в осенний семестр 1957 года стал чаще видеться с Джорджем и заметил тогда, что тот стал первоклассным гитаристом. Джорджа научил друг его отца, с которым тот познакомился еще в торговом флоте. Мальчик быстро одолел эту науку. Подобно Полу, Джордж был умным парнем, презиравшим школу и обожавшим рок-н-ролл. И также, подобно Полу, он был из надежной, любящей семьи (родители Джорджа оставались с ним на протяжении всего его детства). Против системы Джордж бунтовал открыто: носил длинные волосы, укладывал их в элвисовский квифф. Много внимания уделял одежде: под школьным блейзером щеголял ярко-желтым жилетом. Пол и Джордж ходили друг другу в гости, вместе играли на гитаре и вскоре крепко подружились, несмотря на разницу в возрасте, хотя и не так горячо и крепко, как Пол с Джоном.
Все бы хорошо, но представить Джорджа Джону – совсем другое дело. Ведь Джордж еще мальчишка, даже младше Пола: ему еще и пятнадцати нет. К тому же щуплый, легко принять за тринадцатилетнего. Тем не менее они сдружились втроем. Теперь никто и не знает, кто поднял вопрос, не взять ли Джорджа в группу, но всем троим запомнилась сцена на верхней площадке автобуса, когда парни, нагулявшись, разъезжались по домам. У Джорджа при себе была гитара, и Пол попросил его сыграть песенку под названием Raunchy. «И вот Крошка Джордж – он так навсегда и остался крошкой – вынимает гитару из кофра и мама дорогая как играет. Хоть стой, хоть падай. Мы наперебой закричали: все, берем, берем тебя, заметано!» Они втроем быстро стали сердцевиной The Quarry Men: их трио приглашали играть на свадьбах и частных вечеринках, порой они собирались на репетиции в доме у Джорджа в Спике.
С появлением Джорджа отношения Джона с Полом не изменились. Джордж принял как должное, что Пол ближе Джону, чем он сам, и его это, похоже, не беспокоило. Джордж был не таким шебутным и языкастым, как эти двое – сердце у него билось ровнее, шутки были мрачными. Его отличала упрямая уверенность в себе, казалось, он ничего не боится. Не дрогнув, он выдерживал и насмешки Джона, и снисходительность Пола, а потом давал обоим сдачи сторицей. Своих песен Джордж не писал. И в итоге, вместо того чтобы изменить или вовсе разрушить дружбу Леннона и Маккартни, он только укрепил ее.
К началу 1958 года The Quarry Men сбросили личину скиффл-группы и плотно занялись рок-н-роллом. Иногда к ним присоединялся школьный друг Джона по имени Дафф Лоу, который будет вспоминать впоследствии: «Я-то ко всему этому относился легко. А вот Пол и Джон выкладывались на 120 процентов. Им надо было, чтобы все было идеально». Тем летом они даже сделали профессиональную запись – нашли местную студию с пресс-формой и арендовали ее. В 1958 году, 12 июля, они собрались в гостиной пригородного дома, где с потолка свисал микрофон, и записали две стороны: на одной натужная перепевка That’ll Be the Day Бадди Холли, а на другой – песня Пола In Spite of all the Danger. Обе композиции исполнил Джон. Через семнадцать лет он скажет: «Я в то время был таким злюкой, что даже собственную песню и ту не дал Полу спеть»[13].
В художественном колледже Джон крепко подружился с однокашником, который учился годом старше. Его звали Стюарт Сатклифф, и учителя в один голос хвалили его талант. С виду он был невысок и невзрачен, однако, подобно Джорджу Харрисону, обладал тихой харизмой и держался с хладнокровной закрытостью, на манер Джеймса Дина. Одноклассники удивлялись его дружбе с Джоном, а тот души в Стюарте не чаял. Ему нравилось, что для Сатклиффа художественный колледж не проходной этап на пути к офисной работе: Сатклифф – настоящий художник, он жаждет творчества и предан своему ремеслу. Он и из дома уехал – живет в гордой нищете с собратьями-творцами. Что касается Стюарта, то он, как выразилась его подруга по колледжу, «не разлей вода» с Джоном Ленноном.
Во вторник, 15 июля 1958 года, Джон гостил у матери в ее доме на Бломфилд-роуд, и та вдруг засобиралась в гости к Мими в Мендипс, за три километра оттуда. Зачем ей было к Мими, Джулия не сказала. За пару недель до этого партнера Джулии Бобби Дайкинса арестовали за пьяное вождение, когда он возвращался из ресторана, где работал официантом. Дайкинсу вменили большой штраф и запретили садиться за руль. Потерял он и работу: ведь теперь поздно ночью ему было не добраться домой из города. Осознав, что семья попала в трудное финансовое положение, Дайкинс объявил Джулии, что брать к себе Джона на выходные слишком накладно. Что по этому поводу думала Джулия, неизвестно. Так или иначе, тем вечером она должна была передать это решение сестре. От Мими Джулия вышла почти в десять вечера. Она прощалась с сестрой у ворот, как вдруг появился друг Джона Найджел Уолли – хотел узнать, дома ли Джон. Мими сказала ему, что Джон гуляет. Джулия, со своим фирменным очарованием, добавила: «Ой, Найджел, ты как раз вовремя! Проводишь меня до остановки!» Вместе они зашагали по Менлав-авеню. Дойдя до остановки, которая была на другой стороне улицы, они распрощались. Джулия повернула налево, собираясь переходить дорогу, а Найджел – направо, домой. Вдруг он услышал, как оглушительно завизжали шины, а потом – удар. Обернувшись, он мельком успел увидеть, как Джулию подбросило в воздух…
Джон запомнил, что в дверь постучал полисмен. Спросил, сын ли он Джулии Леннон. А потом проинформировал Джона и Дайкинса, что Джулия погибла. Джону семнадцать лет. Он будет вспоминать после: «Я подумал, ну все, на фиг все, на фиг, на фиг. Все на фиг пошло. Ни за что больше ни перед кем не отвечаю».
В первые месяцы после смерти Джулии Джон то ходил отрешенный, то напивался и язвил всем подряд. Мими, сама в глубоком потрясении, считала, что ее долг – блюсти порядок, а не удовлетворять эмоциональные нужды племянника. От Альфа Леннона, который узнал о смерти жены пару месяцев спустя, не было вестей. Джон остался один на один со своим горем.
Хотя, пожалуй, не совсем один. Пол, Джордж и Джон по-прежнему собирались поиграть на гитарах, нередко – у Джорджа дома (маме Джорджа нравилось, что друзья отвлекают Джона от мрачных мыслей). Джон никогда не говорил с Полом о смерти матери, однако удар навеки укрепил их связь. Для человека, пережившего утрату, естественно тянуться к тому, кто знал и любил умершего при жизни; к тому же Джон видел, что Пол отчасти понимает его чувства. Позднее Маккартни скажет: «Мы оба видели, что нас постигло похожее горе. А ведь в том возрасте расклеиваться – смерти подобно, особенно молодому парню, подростку: предполагается, что ты прожевал, выплюнул и дальше пошел». Маккартни говорил, что у обоих было разбито сердце, однако боль приходилось скрывать: «В те годы я отрастил себе панцирь и отгородился барьерами, которые защищают меня по сей день. Про Джона я это точно знаю».
Панцири и барьеры – это все фортификация, однако в случае Пола и Джона общая травма обеспечила им подкоп под неприступные стены: они общались тайком от всего мира, порой – даже от самих себя. В музыке они могли выразить чувства, которые было не облечь в слова[14]. Песни, которые они сочиняли и пели вместе, были не «про» их чувства – это и были их чувства, в том числе чувства друг к другу. И, по крайней мере в ранние годы, чувства эти проходили через призму рок-н-ролла. Вряд ли друзья это сознавали. «Моей девчонки нет»[15] – только через много лет Маккартни осознает, что написал эти строки сразу после смерти матери.
Групповое исполнение I Lost My Little Girl от 1969 года, запечатленное в Get Back Джексона, состоялось под конец январских сессий на студии, которую The Beatles устроили сами для себя в офисе их новоявленного лейбла Apple, в Лондоне, на Сэвил-роу. Чуть ранее в фильме группа собирается в круг, обсуждая мечту Пола записать альбом, кульминацией которому послужило бы какое-нибудь зрелищное театральное шоу. Однако Полу еще нужно вытащить из себя подробности, как он себе представляет такое шоу, да и остальные не горят желанием выступать вживую. Настроение в группе подавленное. Пол покусывает большой палец и слегка раскачивается на стуле. Он выглядит хмурым и уставшим. Леннон мягко, но безапелляционно говорит ему: того, что Пол себе представлял, запуская проект, в итоге он не получит. Потом, обращаясь к Джорджу, но разговаривая по-прежнему с Полом, Леннон добавляет: «Это вроде как должен быть его номер. „Шоу„его. А теперь получается, что номер надо делать всем нам, вот чего. Вот в чем дело». Пол, кажется, смирился с неизбежным: «Да знаю я. Решает большинство, все такое». Пол так и чувствует, что из проекта по капле утекает жизнь, из группы тоже, и говорит Джону: «Мы с вами в Лондоне. На студии сидим. Альбом, понимаешь, записываем. Да просто смешно же: вот это все кончится – и ты радостно пойдешь выступать вживую, запихнешься в черный мешок, как в Альберт-Холле, или еще чего выкинешь[16]». Этот слегка пренебрежительный комментарий в адрес мирной акции с Йоко Оно говорит о том, какие чувства Пол испытывал по поводу того, что Джон занимается чем-то «посторонним». Он сознает, что их с Джоном общее дело – больше не главное в жизни друга, и, хотя Пол и отказывается это признавать, ему больно. Джон и сам это понимает – чувствует. Вскоре после этого разговора он заводит I Lost My Little Girl. Бальзам на душу.