В доме Пола в Суссексе зазвонил телефон. Пол был один. Линда увезла детей в школу. Предстоял день работы над новой песней под эгидой Джорджа Мартина: нужно было ехать к нему в центральный Лондон, в студию. Звонил менеджер Пола. Паркуясь у дома, Линда увидела, как муж встречает ее на крыльце, и сразу поняла: случилось что-то страшное. На нем не было лица.
Позвонил Джордж Мартин. Разделив потрясение Пола, он спросил, не хочет ли тот отменить сегодняшнюю встречу. Пол отменять не хотел. Конечно, не хотел. Семь бед – один ответ: занимайся музыкой. Поддерживало его, должно быть, и само присутствие Мартина. «Он был очень, очень тих и подавлен», – говорил Денни Лейн, также присутствовавший на сессии: должны были записывать песню Маккартни Rainclouds. Лейн припоминает, что Пол говорил: «Больше никогда, ни с кем в жизни не буду ссориться». Вошел ассистент, сказал, что звонит Йоко (номер студии она узнала у Линды). Пол ушел говорить с ней в кабинет. Ассистент всех выгнал в коридор и закрыл двери: Маккартни разразился рыданиями.
За дверью студии на Оксфорд-стрит толпились журналисты и фотографы – толпились и ждали. Вышел Маккартни только с наступлением темноты. Сумрак разорвали белые вспышки. Остановились поглазеть прохожие. Как бы эта сцена разворачивалась в наши дни? Маккартни бы скорехонько скрылся в машине, ни на какие вопросы отвечать бы не стал. Пиар-команда уже составила бы заявление от его имени, и с его одобрения оно было бы опубликовано в считаные часы после трагедии. Договорились бы о ТВ-интервью на то время, когда Маккартни достаточно придет в себя, чтобы понимать, что говорит. Медиаменеджеры бы сделали пост в Инстаграме[102]. Но нет. Снова Маккартни предстояла непроторенная дорога. Много лет назад, стоя в гостиной тетушки, на смерть матери он отреагировал натянуто и со странной практичностью. Так же произошло и теперь, после смерти лучшего друга, вот только на сей раз за его реакцией следил весь мир. Покинув здание, Пол машинально надел привычную маску знаменитости: доброжелательная звезда, которая никогда не откажет прессе в разговоре. Вот только в ту минуту ему казалось, что его режут на части, и отлаженная маска дала сбой. Обычно он смотрел репортерам в глаза. Теперь же он крутил головой туда-сюда, отчаянно желая скрыться от посторонних взглядов, исчезнуть, провалиться сквозь землю. На первый взгляд перед нами – человек резкий, деловой, нетерпеливый. Но приглядитесь – и вот перед вами брошенный ребенок: злой, напуганный и потерянный.
Убийство Джона Леннона породило бурю всеобщего горя. И в Англии, и за рубежом люди устраивали поминки. По радио беспробудно крутили музыку The Beatles и соло-альбомы Леннона. Double Fantasy, и до смерти Леннона неплохо продававшийся, взлетел на первое место. Ян Веннер выпустил специальный номер Rolling Stone, посвященный Леннону. На обложке поместили фотографию, которую Анни Лейбовиц сделала за день до убийства: Леннон, обнаженный, как дитя, свернулся клубочком под боком у одетой Йоко. Образ этот облетел весь мир. Люди оплакивали Леннона как символ оптимизма и освобождения 1960‐х годов. Его кампании за мир и политический активизм (которыми он, увы, занимался недолго) слились воедино с любовью, которую люди испытывали к его музыке, и болью, которую вызвала его кончина. На месте человека образовался миф. Как выразился журналист Рэй Коннолли, знавший Джона лично и симпатизировавший ему, «в воздухе тревожно запахло ладаном: публика возвела звезду-мученика в святые». В Ленноне стали почитать большого гения, который стоял за успехом The Beatles, визионера, который предвидел светлое будущее, кроткого поборника мира и нежного супруга Йоко. Все его недостатки, противоречия, слабости – все это сгладили или забыли вообще. А для того, чтобы возвести Леннона на пьедестал, нужно было сбросить с него Маккартни. Роберт Крайстгау, в то время самый влиятельный в Америке рок-критик, сочувственно цитировал слова собственной жены: «Почему вечно убивают Бобби Кеннеди или Джонов Леннонов, а Ричарды Никсоны и Полы Маккартни остаются в живых?»
Канонизация Леннона (которую Маккартни наверняка слышал отовсюду в тот день, когда новость облетела весь мир, и от которой, безусловно, только больше растерялся) не продлилась бы так долго, если бы не выход книги Филипа Нормана «Shout! Подлинная история The Beatles». Она появилась в магазинах всего через три месяца после убийства Леннона. На тот момент книга показалась читателям самой исчерпывающей историей квартета. «Shout!» в одно мгновение стала бестселлером и на долгие годы задала тон биографическим публикациям о The Beatles. Автор ее, как он сам признался впоследствии, стоял «за Леннона» и не жаловал Маккартни: его версия событий преданно следовала тому нарративу, что наметил сам Джон Леннон в интервью начала 1970‐х годов. Выступая с рекламой книги по телевидению, Норман провозгласил: «The Beatles на три четверти состояли из Джона Леннона».
В январе Маккартни вернулся в студию – работать над материалом, который решил собрать в соло-альбом (позже в том же году Wings объявят о распаде). Продюсером он попросил стать Джорджа Мартина. Бóльшая часть сессий прошла в студийном комплексе, который Мартин соорудил на карибском острове Монтсеррат. Пол призвал к сотрудничеству и других людей из мира The Beatles: в некоторых треках на ударных играет Ринго Старр. Джордж Харрисон согласился сыграть на гитаре в одном треке, однако этого так и не случилось. Джефф Эмерик, теперь и сам продюсер, тоже помогал Маккартни. Также Пол пригласил артистов, которых очень любил и с которыми никогда прежде не сотрудничал. В пару треков вложился Стиви Уандер. Эрик Стюарт из 10cc спел бэк-вокал. Был среди гостей и Карл Перкинс. Он – пионер рок-н-ролла и карьеру свою начинал в Sun Studio с Элвисом Пресли, его пластинки в жанре рокабилли с влиянием кантри The Beatles просто обожали. Вместе с Маккартни они записали несколько каверов на его песни, в том числе Matchbox, Honey Don’t и Everybody’s Trying to Be My Baby. Перкинс был старше Пола всего на десять лет, однако казалось, что он явился из другого времени. От его добродушного покровительства Полу на Монтсеррате стало проще и светлей.
Перкинс прожил на острове восемь дней, и за это время они с Маккартни сочинили и записали песню под названием Get It. Он поладил и с Линдой, и со всем семейством, ужинал с ними, травил байки и шутил. Вечером перед отъездом он в одиночестве сидел на крыльце с гитарой, думал, как славно провел время, и гадал, как бы выразить благодарность. «Я вообще человек сентиментальный, и если чего-то не могу сказать вслух, то обязательно спою», – скажет он впоследствии. Так, сидя на крыльце, он и сочинил песню My Old Friend. На следующее утро он увиделся с семейством Маккартни за завтраком: так у них повелось. Взяв гитару, он сообщил, что написал песню, которой хочет отблагодарить за гостеприимство. Маккартни порадовались, и Перкинс спел песню, исполненную искреннего, безыскусного чувства, как часто бывает в кантри-музыке. И кажется, что песня – не только про неделю, весело проведенную с друзьями. В середине композиции Перкинс клянется, что, если они с другом больше никогда не встретятся в этом мире, то повстречаются «там», и просит: «Ты уж хоть иногда вспоминай меня». Когда Перкинс пропел эти строки, Маккартни вдруг встал из-за стола и в слезах вышел из комнаты. Перкинс, испугавшись, перестал играть: неужели обидел его? Тогда Линда встала и обняла гостя: «Ему нужно было это услышать», – сказала она и поблагодарила за то, что Перкинс помог Полу встретиться с собственным горем. Но что же Перкинс такого сказал? Линда объяснила, что таковы были последние слова, которые Пол услышал от Джона: «Ты хоть изредка вспоминай меня, старый друг».
Вернувшись с Монтсеррата в Англию, Пол продолжил работать над альбомом. Эрик Стюарт вспоминает, что слышал от него тогда: «Я только что понял: Джона нет. Нет. Он умер – он не вернется». По словам Стюарта, Маккартни охватило смятение: он словно только сейчас это осознал. Стюарту показалось, что Маккартни теперь постоянно думал обо всем, что хотел сказать Леннону, – но было поздно.
Here Today Пол сочинил в Суссексе. Никто и никогда, пожалуй, не имел такой ответственной музыкальной задачи. Вся планета ждала музыкального некролога по Леннону, но, пожалуй, даже общественный запрос не пугал Маккартни так, как незримое присутствие его творческого партнера. Песеннику, который ненавидел мудреные тексты, приходилось теперь мудрствовать над каждым словом. Несмотря на это, в результате получилась милая, трогательная вещь, размышление о том, каково это – жить с призраком. Here Today не ставит перед собой задачу отразить весь масштаб личности Джона Леннона: в ней нет исчерпывающего рассказа ни о Джоне с Полом, ни о The Beatles. В ней есть только вопрос, положенный на искренние, вопрошающие аккорды: а вдруг? А вдруг ты слышишь, как я пою эту песню? Пол нервничает, гадая снова и снова, что предмет его творчества подумает о композиции, посвященной ему. Но есть в ней место и лукавому юмору, и утешению.
Here Today исполняется на гитаре – инструменте, в который Пол отчаянно вцепился после смерти матери. Название перекликается с Yesterday, и то же самое можно сказать о струнном квартете, который организовал Мартин (этот элемент отсылает также к Here, There and Everywhere). У песни необычная структура: два куплета, за которыми следуют две секции-бриджа. В первом бридже поющий преодолевает волнение, которое сдерживало его в первом куплете, чувствует себя увереннее и говорит «от себя». Говорит, что до сих помнит, как все было «раньше», и отказывается дальше сдерживать слезы. Эти три слова – tears no more – тянутся некоторое время, пока за ними не следуют новые, мягкие и ненавязчивые: I love you. За ними начинается второй бридж: эта секция длиннее и сложнее, в ней поющий вспоминает первую встречу, как оба прикидывались недотрогами… На этих словах поющий играет диссонирующий минорный аккорд: словно от этих воспоминаний ему немного больно. «Ничего мы не понимали, – говорит он, – зато всегда могли петь». Поющий движется дальше, плывет к чему-то другому, более значимому. Поет о «той ночи, когда мы плакали». Маккартни в дальнейшем пояснит, что имел в виду ночь во время второго американского тура, которую The Beatles провели в Ки-Уэсте во Флориде: туда их направили пережидать ураган. Они с Джоном напились и начали «рыдать, ну, как водится: говорить друг другу: „Какой ты хороший, как я тебя уважаю“. Хотя раньше такого не бывало». «Ничего мы не понимали, – поет Пол, – зато, когда ты был мне нужен, ты всегда приходил мне улыбнуться».
«Приходил улыбнуться» – так себе похвала. Однако в ту эпоху, когда в коллективной памяти Джон Леннон обретал образ музыкального гения, что-то неизбывно трогательное и человеческое было в этой скромной похвале. «С тобой мне всегда было весело» – мало найдется вещей, за которые можно сильнее любить друга[103]. В последней строфе сохраняется осторожное «если», однако на сей раз Маккартни признается в любви более уверенным тоном. И заканчивает выводом: «Ты все-таки здесь сегодня, ведь ты – в моей песне». Джон живет – живет в этом маленьком творении Пола, в волшебном хрустальном шаре. Here Today заканчивается на прекрасной ноте.
Через пять месяцев после смерти Джона Маккартни позвонил домой Хантеру Дэвису, дружественному журналисту, автору биографии The Beatles 1968 года. Пол принялся ему жаловаться на то, какие публичные разговоры люди ведут о Ленноне, в том числе Дэвис, и как все они неправы. Особенно его расстраивало интервью Йоко, в котором она сказала, что Пол сделал Джону больно как никто другой. Пол заявил, что никогда и ни от кого еще не слышал таких жестоких слов: «Я ума не приложу, почему Йоко так сказала!» Никто ведь не заводил речь о тех случаях, когда Джон делал ему больно! «Все как один твердят, что я обидел его, но где же конкретные случаи? Когда я это сделал?» Пол все ломал себе голову и смог вспоминать только инцидент, когда записал Why Don’t We Do It in the Road без Джона (одни Пол и Ринго играют в этом треке). «Я и правда услышал через некоторое время, как он [Джон] поет ее. Ему нравилась эта песня, и, должно быть, ему хотелось записать ее со мной. Песня и правда Джону под стать: я ее и написал, ориентируясь на него…»
Жалобная тирада Пола растянулась на целый час: он все возвращался к болезненному вопросу, как Леннон относился к нему. «Он всегда меня считал хитрецом и обманщиком… А я никогда не хотел его провести, никогда. Он и сам, бывало, на ходу подметки резал… Так теперь, стоило ему умереть, он стал Мартином Лютером Ленноном». Пол заявил, что если они и соперничали с Ленноном, то лишь как артисты: «Я написал Penny Lane – он написал Strawberry Fields. [Заметьте: Маккартни путает последовательность.] Так у нас было заведено. Но это все творчество!» Сказал, что все семидесятые годы они ссорились из-за подколов, которые Леннон находил в песнях Маккартни: «Мы здорово орали друг на друга… Бывало, он совсем сходил с ума от зависти». Рассказал историю из эпохи The Beatles, к которой часто возвращался: «Как-то раз мы здорово поцапались, и тут, помню, он снимает свои старушечьи очки. Я так и вижу его. Снимает и говорит: „Это же я, Пол, не узнаешь?“ Я все время вспоминаю эти слова. Они для меня как мантра».
В 1982 году Маккартни участвовал в радиопередаче BBC «Пластинки Робинзона», посвященной ее сороковой годовщине (ему и самому в тот год исполнилось сорок лет). Суть передачи состоит в том, что гостям нужно вообразить себя Робинзонами на необитаемом острове и выбрать восемь пластинок, которые скрасят им одиночество. Поскольку выпуск был особенный, его записывали на камеру для документального фильма. Передачу вел ее первый ведущий, Рой Пломли, добрый человек и внимательный собеседник, немного напоминавший Джорджа Мартина. Маккартни выбирает пластинки Чака Берри, Элвиса и Джина Винсента. Когда звучит песня Searching группы The Coasters plays, он весь расцветает и начинает подпевать, вспоминает, как исполнял ее с товарищами в «Пещере». А когда приходит время выбрать восьмую пластинку, говорит: «Чтобы подвести некий итог, я выбираю песню с пластинки Джона Леннона Double Fantasy – Beautiful Boy». И хотя он старается выглядеть веселым, он едва в силах смотреть на ведущего, когда произносит эти слова: «Она для меня очень трогательная». Звучит песня, и помещение наполняет голос Джона, исполненный любви и нежности к малышу, который теперь остался без отца. Маккартни кусает губы. Взгляд его мечется, и он отворачивается прочь от камеры, почти обернувшись к Пломли спиной. Подпевая мелодии, он изо всех сил сдерживает слезы.
Соло-альбом, который Маккартни сделал с Джорджем Мартином, вышел в 1982 году. Назвали его Tug of War («Перетягивание каната»), в честь первой песни и сингла – о бессмысленности раздоров. В 1981 году Маккартни был плодовит: записал достаточно песен для двух альбомов, второй из которых назвал Pipes of Peace («Трубы мира»). Он занялся темой, с которой больше всего ассоциировали Джона. Однако, слушая первую песню, которую он выпустил после смерти друга, трудно не услышать нечто личное в его усталом, печальном голосе. Потерять Джона так неожиданно и страшно – это и так большой удар, однако многие годы его мучила мысль, что они с Джоном так никогда и не помирились. Больше всех, к удивлению Пола, помогла ему Йоко Оно. Еще в тот страшный день на AIR Studios Оно сказала Полу, что Джон часто говорил о нем с теплотой. Сказала, что незадолго до смерти Джон слушал его пластинки и плакал. В 1984 году Маккартни рассказал, как судорожно цепляется за память о последнем телефонном разговоре, который состоялся между ним и Джоном. Поговорили дружески. Пол говорил: «Невольно цепляешься за последние крохи, последние обломки погибшего корабля, лишь бы не утонуть». В 1986 году он дал честное, искреннее интервью Крису Салевичу для журнала Q. Салевич впоследствии выложит запись в интернет. Потрясает, как разительно отличается этот Маккартни от своей личины, которую являет общественности. Перед нами – человек, которого одолевают сомнения, которого мучают навязчивые идеи; человек, убитый горем. В ходе интервью Маккартни говорит о себе и об остальных битлах: «Мы приходим в себя». Шестнадцать лет миновало, а они только-только просыпались от грезы.
Прошли десятилетия: не стало Джорджа Харрисона, потом и Линды, и за эти годы Пол Маккартни мало-помалу примирился с памятью о Джоне Ленноне. Порой он с нежностью говорит о том, какой непредсказуемый и противоречивый это был человек, о том, как по-прежнему считает его творческим партнером: «Я до сих пор показываю ему свои песни». В интервью 1995 года он сказал потрясающую фразу – назвал Джона «вкусным бульончиком». Мне пришлось поднапрячься. Оказалось, «бульончик» (broth of a boy) – это старинное ирландское выражение, означающее «горячий, неугомонный молодой человек». Его использует Байрон в «Дон-Жуане»: Жуан у него – тот еще бульончик, «дитя порывов, песен и страстей»[104].
С наступлением 2020‐х годов из интервью Маккартни практически исчезли горестные нотки. Документальный фильм Get Back 2021 года напомнил ему, вместе с миллионами зрителей, что даже в 1969 году и они с Джоном, и битлы вообще по-прежнему любили друг друга. В 2023 году, благодаря его грандиозному замыслу, вышла новая песня The Beatles под названием Now and Then («Иногда»). В основу ее легло демо, которое Джон записал в «Дакоте» в годы затворничества, а название отсылает к тем последним словам, которые, по свидетельству Перкинса, Джон сказал Полу. Целых тридцать лет Маккартни добивался реализации этого проекта. Можно представить себе, какие смыслы он нашел в тех словах, о том, как скучаешь без кого-то единственного, как хочешь, чтобы он был рядом. Пол рассказывал и пересказывал историю отношений с Джоном Ленноном так много раз, что она утратила острые углы, изгладилась, как кусок речной гальки. Он делает акцент на том, как славно они ладили под конец 1970‐х. Мне всегда кажется, что он уж слишком настойчив: словно пытается убедить и нас, и самого себя. Всего за пару недель до смерти Леннона, в отчасти приватном разговоре с Питером Брауном, он называл Джона и Йоко «подозрительными типами» и говорил, как ему надоело, что он все не может завоевать доверие Джона Леннона. Подозреваю, что боль и недоумение так никогда и не покинули его: Пол Маккартни до сих пор чувствует, что вместе с Джоном Ленноном потерял часть себя.
В 2022-м, когда Маккартни исполнилось восемьдесят лет, я ходил на его выступление: он играл на стадионе в Нью-Джерси перед толпой в шестьдесят тысяч человек. Концерт его был настоящей бомбой: три часа песен The Beatles, Wings и сольных композиций. Эмоциональным пиком стала песня I’ve Got a Feeling, которую Маккартни спел виртуальным дуэтом с Ленноном. Маккартни попросил Питера Джексона смонтировать кадры с концерта на крыше, чтобы их можно было использовать на живом выступлении. Трогательно было смотреть, как Пол Маккартни, повернувшись к зрителю спиной, смотрит на гигантское движущееся изображение друга, каким тот был в 1969 году. И все-таки, пожалуй, слишком уж складно это выглядело. Ведь разве не любил Пол Джона за то, что того нельзя было проиграть, как кассету?
Есть немало причин, почему мы неверно трактуем отношения Леннона и Маккартни: одна из них – то, как сложно нам бывает говорить об интимной мужской дружбе. Мы привыкли, что двое мужчин – либо друзья не разлей вода, либо непримиримые конкуренты, либо что-то среднее. А вот отношения, где есть место уважению, но нет места сексу, вызывают недоумение. Мы с трудом понимаем, что бывает такая дружба или любовь, которой не свойственен сексуальный аспект, однако свойственно нечто физическое. Наши предки лучше понимали такую любовь. В платоновском «Пире» Аристофан описывает «ревностное стремление быть вместе», которое испытывают люди, при этом, видимо, не стремясь к сексуальной близости: «душа каждого хочет чего-то другого; чего именно, она не может сказать и лишь догадывается о своих желаниях, лишь туманно намекает на них». По словам Аристофана, «аномальная» природа таких отношений ставит в тупик и их участников, и посторонних[105].
Когда французский философ Мишель де Монтень был молод, именно такие «непостижимые» узы связывали его с Этьеном де Ла Боэси, писателем и юристом. Они дружили шесть лет, пока в 1563 году де Ла Боэси не скончался: ему было тридцать два года. Эти двое были привязаны друг к другу: наслаждались и обществом друг друга, и глубоким единением разумов и сердец. Вот так Монтень описывает начало их дружбы: «Мы искали друг друга прежде, чем свиделись, и отзывы, которые мы слышали один о другом, вызывали в нас взаимное влечение большей силы, чем это можно было бы объяснить из содержания самих отзывов. <…> И уже при первой встрече, которая произошла случайно на большом празднестве, в многолюдном городском обществе, мы почувствовали себя настолько очарованными друг другом, настолько знакомыми, настолько связанными между собой, что никогда с той поры не было для нас ничего ближе, чем он – мне, а я – ему[106]». Смерть друга разбила Монтеню сердце. Он оплакивал его всю жизнь, и со временем ему становилось только горше. В эссе «О дружбе» он пишет о чувствах, которые испытывает к де Ла Боэси, не называя его имени, глубоко личное переживание обращая в универсальное. Он с трудом может объяснить, почему так крепко они были привязаны друг к другу, что именно сделало их души родственными. В конце концов, после многочисленных помарок, он останавливается на одной причине: «Потому, что это был он, и потому, что это был я»[107].
В 1981 году, беседуя с Хантером Дэвисом, Маккартни вдруг со слезой в голосе говорит: «Я теперь осознаю, что мы так до конца и не постигли души друг друга». Маккартни ничего не остается, как смириться с незнанием, непониманием. Так, в итоге, вынуждены поступить и мы с вами. С абсолютной уверенностью можно сказать только одно: эти двое были очень крепко привязаны друг к другу. И музыкой своей они сумели сделать так, чтобы это услышали не только они вдвоем, но и целый мир. Мир, который благодаря этому стал неизмеримо более прекрасен. Потому что это был Джон, потому что это был Пол.