В 1973 году Джон и Йоко решили, что пришло время покинуть богемный приют в Вест-Виллидж и переехать в место более солидное. Они поселились в Верхнем Ист-Сайде, в фешенебельном жилом доме «Дакота», в квартире с видом на Центральный парк. В квартире имелись просторные гостиная и кухня, а также многочисленные спальни и ванные комнаты. В «Дакоте» можно было не только жить, но и вести бизнес, так что персональная ассистентка Леннонов Мэй Пэнг ходила туда на работу на полный день. Покончив с переездом, Йоко Оно показала ей квартиру. «Здесь очень красиво, – сказала Пэнг. – Думаю, вам здесь будет очень хорошо». Йоко в ответ некоторое время молчала, глядя в окно на парк. Затем она тихо ответила: «Не будет нам здесь жизни». Закурила сигарету и рассказала Пэнг историю.
В прошлом ноябре Оно и Леннон пришли на вечеринку, которую устраивал у себя в квартире на Принс-стрит известный антивоенный активист Джерри Рубин: кроме них двоих, явились еще многие приверженцы левой политики, в их числе Аллен Гинзберг. Джон и Йоко пришли в дурном настроении. Критики в пух и прах разнесли их общий альбом 1972 года Some Time in New York City, и в хит-параде он показал себя неважно. Удрученный прохладным приемом, Леннон не знал, куда двигаться дальше, и страдал паранойей (он беспокоился, например, что правительство Никсона прослушивает его телефон, дабы собрать достаточно оснований вытурить его из страны, – в этом он не ошибся). Переживал Джон и из-за денег: бесконечная юридическая волокита, доставшаяся четверым битлам после распада группы, толком не позволяла им получить доступ к собственным финансам. Йоко тем временем творила много как никогда: она записала столько песен, что хватило бы на двойной альбом («Я тогда подумала: если Джордж Харрисон позволяет себе выпустить тройной альбом, то и мне стоит. Однако на двадцати двух песнях я решила остановиться».)
Отношения в паре были уже не такие близкие, как прежде. Леннон признавался одному другу, что миновали дни «Джона-и-Йоко». Через некоторое время Йоко сообщила биографу Филипу Норману, что у них с Джоном уже некоторое время нет сексуальных отношений: «Мне стало казаться на физическом уровне, что мне ничего с ним не хочется». Джон беспробудно пил. На вечеринке у Рубина он совсем расклеился и осыпал гостей бранью. Йоко не удалось его утихомирить – зато удалось соседке по квартире Рубина. Поговорив с ней, Джон увел ее в свободную спальню, и там они громко занимались любовью: гостям ничего не оставалось, кроме как притворяться, будто они оглохли. По словам Йоко, она только и чувствовала, что жалость, однако трудно поверить, что при этом не чувствовала себя опозоренной.
По свидетельству Мэй Пэнг, Йоко поведала ей об этом инциденте для того, чтобы подготовить почву. Через несколько месяцев она сделает ей предложение – завести роман с Джоном. Йоко хотела какое-то время пожить отдельно от Джона, однако сознавала, что без присмотра его оставлять нельзя: иначе он натворит что-нибудь. Пэнг работала на Оно еще с 1970 года; прежде она служила в компании Аллена Клейна ABKCO и благодаря этому познакомилась с Леннонами. Пэнг была старательным и организованным человеком. Ей было немного за двадцать, она увлекалась роком и приходила в восторг от присутствия The Beatles, в особенности Джона и Йоко. Она обожала своих начальников: Джон был дружелюбен, разговорчив, смешно шутил, Йоко же была харизматична, эксцентрична и обладала железной волей. Мэй сразу заметила, что Йоко обладает необъяснимой властью над окружающими. Если она чего-нибудь хотела, сколь бы странным и чудны΄м ни было ее желание, она находила способ добиться своего, побеждала любого, кто противоречил ей. Джон и Йоко часто работали прямо у себя в спальне в «Дакоте». Пэнг восхищалась их отношениями: «Мне кажется, они и правда любили друг друга – вот только любовь не подпадала ни под какие определения, какие я знала и о каких читала. Невероятно много времени они проводили в одной постели – однако почти не целовались и не касались друг друга… Скорее, они напоминали двух детей, пригревшихся друг у друга в объятиях, чтобы их не тронул ни один демон из тех, что выходят на охоту по ночам».
Однажды августовским утром Йоко пришла к Пэнг в кабинет и осторожно и внятно объяснила, что задумала. Джон, по ее словам, уже согласился.
Леннон как раз недавно начал записывать новый альбом, и Пэнг ездила с ним в студию. Йоко предложила ей после сегодняшней сессии пригласить его домой. Пэнг была потрясена. Она почти ничего не отвечала. Когда Йоко удалилась, Пэнг почувствовала тошноту. Она думала, не уволиться ли, однако боялась, как бы Йоко, которую «всегда бросало в крайности», не настроила против нее всю музыкальную индустрию. В тот же день, когда они с Джоном ехали в лифте и тот попытался ее поцеловать, – она отстранилась. Вечером он предложил отвезти ее к себе домой – она сказала «нет». Однако время шло, и он не отступался – в конце концов она согласилась. Вскоре Джон переехал из «Дакоты» в квартиру Пэнг. Начался роман, который продлился восемнадцать месяцев. Эти неравные отношения были крепко связаны с напряженностью между Джоном и Йоко.
Альбом, который делал Леннон, назывался очень уместно: Mind Games, «Игры разума». Оно хотела, чтобы Джон не путался под ногами (у нее был роман с молодым гитаристом из его группы); добившись своего, впрочем, она приглядывала за ним издалека. Нередко она разговаривала с Пэнг – советовала, как справляться со скачка́ми настроения Джона. В сентябре 1973 года Джон и Мэй переехали в Лос-Анджелес – искали дистанции с Оно; Джон тем временем начал работать над новым альбомом – рок-н-ролльной классикой. Оно звонила им по пятнадцать раз на дню, и, к раздражению Пэнг, Джону, похоже, нравился такой контроль на расстоянии. Йоко даже нашептывала Джону, что Пэнг нужна только его известность, – тогда он напивался и в ярости бросался на Пэнг.
Пэнг, очевидно, была в тяжелом положении. Кроме того, из сказанного можно сделать вывод, что Джон боялся Йоко. Действительно, как выяснила Пэнг, он чрезвычайно переживал, как бы не расстроить или не разозлить ее. Однако, пожалуй, вернее будет сказать, что Джон был пленен Йоко: он обожал ее разум, и обожание это продлилось на всем протяжении 1970‐х годов, как бы далеки романтически или сексуально они ни были. Когда Йоко строила теории о поведении посторонних, Джон хотел их знать; когда она что-то решала – он подчинялся ей. Мемуары Пэнг проливают свет на враждебные чувства, которые Леннон питал к Маккартни в начале 1970‐х годов и (в меньшей мере) впоследствии. Лежа ли в кровати или переговариваясь по телефону, Джон и Йоко жили в общем коконе и обменивались тревожными шепотками, укрепляя друг друга в страхах и тревогах, одни против внешнего мира. Паранойю они делили на двоих.
Сомнительный план Йоко принес плоды. Поведение Леннона изменилось в трех значительных аспектах за то время, пока длились их с Пэнг отношения. Во-первых, по-видимому, ему стало проще общаться. Йоко имела очень твердые убеждения, кому место, а кому не место рядом с Джоном. Мэй это заботило меньше, и она советовала Джону проводить больше времени с друзьями: и со старыми, такими как Пол, Ринго и Мик Джаггер, и с новыми, такими как Элтон Джон и Дэвид Боуи. Йоко не любила, чтобы Джон виделся с Синтией и Джулианом, а тот не возражал, как бы стыдно ему ни было. Мэй же уломала его провести время с сыном – впервые за два года – и установить с бывшей женой дружеские отношения. Во-вторых, к Джону вернулась творческая энергия. Закончив Mind Games, он начал работу над альбомом классического рок-н-ролла. (Мэй разделяла его музыкальный вкус, в противоположность Йоко, которая всегда просила выключить, если Джон ставил дома рок-н-ролльные пластинки.) Леннон спродюсировал новый альбом певца Гарри Нилсона и записал собственный – Walls and Bridges. Альбом получил коммерческий успех, к тому же в него вошел первый его сольный хит номер один – Whatever Gets You thru the Night, при участии Элтона Джона. Леннон сотрудничал с Боуи и помогал Ринго в его сольных проектах.
Однако третья перемена в поведении Джона Леннона была совсем не такой положительной. Он усердно работал, а остальное время, если не считать кратких моментов трезвости, проводил в пьяном угаре, который с удовольствием поощряла компания друзей и коллег, собранная им в Лос-Анджелесе. Фил Спектор, Нилсон, ударник The Who Кит Мун – все они делили ненасытную страсть к выпивке. Тусуясь по вечерам в клубе «Трубадур» с Пэнг и Нилсоном, Леннон вел себя до того безобразно, – освистывал артистов, издевался над работниками, – что как-то раз менеджер выставил его вон. Отбиваясь от вышибал, Леннон дико размахивал кулаками, пока те не вышвырнули его на улицу – прямо под камеры журналистов. И надо сказать, что его недостойное публичное поведение – еще не худшее в «потерянном уик-энде». В кошмарных деталях Пэнг описывает, каков он бывал во время пьяных припадков: злился, плакал, словесно и физически нападал на людей и представлял угрозу и для Мэй, и для окружающих. На следующий день он, по-видимому, ничего не помнил. И, несмотря на то что трезвым он был добр и нежен, Пэнг приходилось очень плохо.
В феврале 1972 года Пол Маккартни сделал то, что он в 1969 году предлагал сделать The Beatles: избавился от регалий суперзвезды и снова отправился в путь. Как-то утром участники группы Wings, а с ними Марта и дети Маккартни, собрались у его дома в Лондоне, погрузились в фургон и отправились колесить по стране в поисках хороших площадок. Как правило, они останавливались в каком-нибудь университетском городке, селились в недорогой гостинице, обращались к университетскому пресс-секретарю и предлагали выступить прямо тем же вечером за символическую плату. И вот на глазах недоумевающих студентов на сцену с новой группой выходил Пол Маккартни. Вместе они скверно, но энергично исполняли рок-н-ролльную классику и кое-какие новые композиции (никаких песен The Beatles не пели). Пол чувствовал, что пока не готов к общественному вниманию (впрочем, пресса быстро вынюхивала его передвижения). Он говорил: «Я все начинаю с начала – с нуля». Маккартни хотел обрести новое музыкальное содержание своего публичного образа: «Год назад я просыпался по утрам и думал: я – Пол Маккартни. Легенда. И становилось страшно до чертиков».
Помимо этого, его подзуживал Джон. В оскорбительном письме 1971 года Леннон упоминает, что Пол когда-то предлагал The Beatles выступать на маленьких площадках, – и в отместку ему перечисляет места, довольно скромные, где успел выступить сам: «А вообще – мы занимаемся тем, о чем ты уже три года твердишь. А сам-то ты что? Давай, вперед! Делай!» Можно вообразить себе, как Пол читает эти строки и принимает решение: сделаю, да еще и что-нибудь такое радикальное, что Джону и не снилось. Вот так и вышло, что рок-звезда мирового масштаба колесит по Англии: едет куда глаза глядят, останавливается в B&B и выступает в группе с непрофессиональной клавишницей перед сотней-другой зрителей, пятьдесят пенсов за вход. Затея была вконец сумасшедшая – впрочем, в те годы Маккартни делал много такого, за что люди считали его психом. Для певца, которого все принимали скорее за бизнесмена, чем за артиста, он выкидывал очень странные фортели. Нанял джазовый бэнд, сделал с ними инструментальную версию Ram и активно продвигал ее под псевдонимом «Перси Триллингтон». Решил, что первыми синглами его новой группы станут песня-протест и детская песенка – Give Ireland Back to the Irish и Mary Had a Little Lamb. Маккартни всегда был артистом глубоко эксцентричным, просто раньше этот факт затмевали более картинные выкрутасы Леннона. Тогдашний участник группы Wings Генри Маккалоу отмечал, что, несмотря на приземленную репутацию, Маккартни оказался человеком эйфорическим, при этом никого вокруг не замечал: «Творил что вздумается. Нам ничего не оставалось, только за ним повторять».
Благодаря своей «политике гласности» Джон стал более открыт к общению со старым другом, а впрочем, в их отношениях и прежде назревала оттепель. В начале 1972 года Джон отправил Полу (и Линде) дружескую записку, предлагая Wings и Plastic Ono Band сыграть благотворительный концерт в Нью-Йорке в поддержку гражданских прав ирландцев[94]. Концерт так и не состоялся, однако на протяжении года они часто перезванивались – в основном болтали о том о сем: чем занимаются, кого слушают (Маккартни вспоминает, что они даже играли друг другу по телефону). Гэри Ван Скок, игравший в бэк-группе Леннона Elephant’s Memory в 1972 году, припоминает, что у Джона с бывшим партнером были, по-видимому, приятельские отношения: «В прессе постоянно твердили о войне между Ленноном и Маккартни… Между тем, пока мы записывали Some Time in New York City, Пол звонил ему два или три раза – и всякий раз работа приостанавливалась. Они болтали по часу: смеялись, чудили… Можно было подумать, что они друзья не разлей вода».
В августе Джон пригласил Пола вместе выйти на сцену на благотворительном концерте. Пол отказался, потому что в деле был замешан Аллен Клейн. Леннон в итоге выступил с Elephant’s Memory. О том концерте он сказал: «Вот что странно: поворачиваешь голову влево, вправо – а лица не те. И думаешь: нет, не они…» Песню, которую Джон исполнял, написал Маккартни – хотел включить ее в будущий альбом, но передумал. Песня называлась Best Friend. Под игривые рок-н-ролльные буги он спрашивал лучшего друга: «Зачем ты так со мной?»
К марту 1973 года всех четырех битлов уже связывали сердечные отношения. Будучи в Лос-Анджелесе, Джон, Джордж и Ринго с удовольствием работали вместе над треком для нового альбома Ринго. «Если бы и Пол был там с нами – он бы обязательно присоединился», – сказал Джон в интервью. В основу примирения лег тот факт, что Леннон и двое остальных расстались с Клейном. Джон много ругался с ним, отстаивая свое право на открытую политическую позицию. Кроме того, они с Харрисоном подозревали, что Клейн прикарманил доходы от «Концерта за Бангладеш» – благотворительных выступлений, которые организовал Харрисон. К апрелю 1973 года Джон, Джордж и Ринго официально отказались от его услуг. «Скажем так: похоже, Пол не ошибался в своих подозрениях», – сказал Леннон.
К тому времени, как Леннон расстался с Йоко и завел роман с Пэнг, Джон и Пол тянулись друг к другу, однако ни один не отваживался сделать шаг вперед: еще не затянулись раны последних лет, еще неясно было, чего каждый хочет. Летом 1973 года и тот и другой записали песни, которые говорили больше, чем они сами – и на публике, и в частном разговоре.
Когда в 1980 году журналист Playboy спросил Джона о треке из Mind Games под названием I Know (I Know), тот лишь отмахнулся: «Пустяки, ерунда». Странно так говорить о песне, пронизанной столь искренними чувствами. Леннон поет голосом легким, как пух: так он исполняет большинство любовных песен. I Know (I Know) – это еще одна песня-извинение. Первый знак того, что Джон поет о Поле, – это вступительный гитарный рифф, удивительно похожий на I’ve Got a Feeling, последнюю песню Леннона – Маккартни, в которую оба вложились в равных пропорциях. Слова песни тоже не дают обмануться. Поющий просит прощения и говорит, что чувствует себя виноватым. Понимает, что натворил, и признается, что «никогда не умел читать твои мысли». Теперь же с его глаз «спала пелена». И это не единственная отсылка к песне The Beatles: встречаются в треке и слова «я знаю, что все становится лучше и лучше». Сомнительно, что Джон здесь обращается к Йоко: нет никаких доказательств, что в тот период он желал восстановить отношения с ней. Наконец, красноречиво само название – с его интересным повтором одной и той же фразы. Так Пол описывал их сопряженные взгляды, когда они отправились на первый совместный трип: «Смотрим, смотрим, а потом говорим: „Слышь, я понял!“ И – хохотать».
К излету 1973 года Полу удалось разобрать себя на части и затем собрать заново. В начале года он выпустил Red Rose Speedway, любопытную, но довольно черновую коллекцию песен (Линда называла их «неуверенными»). Затем почти без перерыва вернулся в студию, позвав с собой лишь нескольких музыкантов – в основном его сопровождали Линда и Денни Лейн: началась работа над альбомом, который станет самым успешным за всю его карьеру после The Beatles. Band on the Run записывалась в основном в нигерийском Лагосе в условиях самых беспокойных: на Линду и Пола напали, утрачены были основные записи, к ним предъявил претензии враждебно настроенный Фела Кути, обвинив в культурной апроприации (Пол быстро с ним подружился). Под давлением Маккартни показал себя с лучшей стороны. Band on the Run – серьезный, уверенный альбом, полный значительных, мелодичных песен. Титульный трек внушает чувство освобождения: наконец-то закончились тяжбы после распада The Beatles. Кроме того, большим хитом стала бондовская тема Маккартни Live and Let Die. Прошло три года, и Маккартни наконец встал на крыло. Let Me Roll It во всем своем звучании ни за что не оставила бы равнодушным Джона: здесь и крутое вступление с басом и органом, отсылающее к классическому рок-н-роллу, и колючий, искаженный гитарный рифф, который берет под контроль весь трек и напоминает собой тот, что Джон использовал в Cold Turkey. И наконец, вокал. Пол использует эффект пленочного дилея, столь любимого Джоном. Все эти музыкальные отсылки столь явственны, что рецензенты того времени назвали Let Me Roll It «леннонским попурри». Когда Маккартни об этом спросили в 1979 году, он ответил: «Не знаю, мне все равно не кажется, что похоже на него, но у каждого свое мнение». Однако прошли годы, и Маккартни признался, что сам чувствует эту связь. В 2021 году он сказал: «Помню, как впервые спел Let Me Roll It и подумал: „Да, это очень похоже на Джона“».
В том же интервью он говорил: «Каждому понятно, до чего уязвимо себя чувствуешь, когда открываешь сердце другому человеку или признаешься ему в любви. Это очень непросто. То, как мы колеблемся, – ищем близости, но боимся заговорить искренне, – я постарался выразить на физическом уровне, в том, как неожиданно начинается, а затем обрывается рифф». Маккартни не заявляет, что Let Me Roll It – это песня «про Леннона». И это справедливо: подобное заявление лишь умалило бы ее. Нет, однако, почти никаких сомнений, что ее питают чувства, которые Пол испытывает к Джону: чувства, благодаря которым он создал композицию, понятную каждому из нас. Тлеет гитарный рифф, и припев пылает страстью – уже не стыдится любви. Прямо перед тем, как песня стихает, Маккартни издает крик, до того странный, пронзительный, нездешний, что кажется, будто голос сросся с синтезатором. Но нет, это Маккартни – кричит от боли и выпускает ее.