Повстречались они в жаркий июньский день 1957 года – через двенадцать лет после войны, за десять лет до Sgt. Pepper – на английской садовой вечеринке, исполненной истинной пригородной показушности: духовой оркестрик, сладкий буфет, игры с обручем, прыгающие полицейские собаки… Пол Маккартни, пятнадцати лет от роду, явился на вечеринку гостем – приехал из Аллертона, за пару километров отсюда, через поле для гольфа. В Вултоне он бывал редко – это непростой, вычурный район, однако здесь жил его школьный приятель Айван, который и предложил вместе сходить на празднество. Обещали быть девушки – да еще и местный друг Айвана, Джон Леннон, который Полу наверняка понравится: во всяком случае, можно будет послушать, как он играет с группой.
Церковный комитет, организатор ежегодного торжества, решил в этот раз позвать скиффл-группу, чтобы угодить молодежи, в итоге позвали группу Джона Леннона The Quarry Men. (Скиффл в Великобритании явился более степенным предшественником рок-н-ролла.) Айван знал, что Пол разбирается в музыке, прытко играет на гитаре и неплохо поет. Он не был тедди-боем[2], как Джон, и не сверкал бунтарством, но Элвиса Пресли очень любил, как и Литла Ричарда. Пол с Айваном подошли к церкви Святого Петра около четырех пополудни, и на входе каждый заплатил женщине по три пенса (полцены – детский билет). На поле при церкви во влажном воздухе грохотала группа Леннона. Пол пришел в белом спортивном пальто и узких черных брюках и теперь нещадно потел.
Он и прежде встречал Джона – в автобусе, в забегаловке – и живо интересовался им. Юный Пол мучился интеллектуальным голодом: школе он не верил, о работе в офисе не мечтал. А тут парень старше него, почти семнадцатилетний, носит кожаную куртку и бакендарды – пронырливый рокер, который, похоже, уже оставил позади скучную жизнь обывателя. С Джоном Ленноном не говори, если не хочешь, чтобы внимание к нему перекинулось и на тебя: в округе он слыл драчуном и острословом, за ним всюду ходила ватага школьников.
Приблизившись вместе с Айваном к наспех сооруженной сцене, Пол Маккартни сумел, наконец, по-настоящему взглянуть на Джона Леннона и услышать его. Ну и какофонию они там, должно быть, исполняли! Один парень шкрябал по стиральной доске, другой щипал струну бас-гитары, третий, барабанщик, тоже старался от души… А впереди он – Леннон: ни капли застенчивости, смотрит на зрителей сверху вниз и грубым, громовым голосом орет песни, которые Пол знает наизусть.
Пол вспоминал впоследствии, что его поразило, как хорош собой был Леннон и как прекрасно пел. Интриговало его и то, где Леннон давал маху: на гитаре он играл странно, пальцы на накладку ставил простым, но каким-то незнакомым образом, да к тому же путал слова. Сам не понимая отчего, Пол был очарован.
Прежде всего необходимо отметить, что встретились они далеко не как равные. У подростков даже малая разница в возрасте – неодолимая пропасть: каждый год равен поколению. Джон был не просто старше – он уже завоевал видное место в тесном мирке подростков из юго-восточного Ливерпуля. Он держался с шиком, мог похвастаться лихой дружеской компанией, да к тому же играл в скиффл-группе, в которой был безоговорочным лидером. Для своего тогдашнего окружения он был человеком, очарованию которого нельзя не поддаться. Девчонки влюблялись в него, парни побаивались. Пол, стоя у сцены и задрав голову, понимал: если он хочет подружиться с Джоном и однажды выйти на сцену вместе с ним, именно ему, Полу, придется прилагать усилия. Джону Леннону все равно.
Впрочем, сознавал Пол и то, что шанс у него все-таки есть: на орбиту Леннона он сможет выйти, воспользовавшись их общей страстью к рок-н-роллу (оба любили и слушать, и играть его). Именно поэтому Пол и хотел познакомиться с Ленноном: он искал товарищей, таких же повернутых на музыке, как он сам. Сев когда-то за отцовское пианино, он быстро и всерьез заболел музыкой. С тех пор как у Пола появилась гитара, он, по словам своего брата, пропал. Играл в спальне на кровати, и в гостиной, и в туалете – всюду и каждую секунду, когда были свободны руки. Он разучил скиффл- и рок-н-ролльные аккорды и пел под собственную игру. Получалось у него неплохо, и он об этом прекрасно знал. Так что как бы Пол ни восхищался в тот день Ленноном, но одновременно и «прослушивал» его.
Кроме любви к музыке и открытого недоверия к авторитетам, у Пола и Джона была еще одна общая черта: оба носили в душе рану. И тому и другому за короткую жизнь довелось перенести тяжелые события, которые надорвали им сердца, отвратили от окружающих и оставили шрамы, которым не зажить никогда.
К тому времени, как Пол Маккартни встретил Джона Леннона, его мать восемь месяцев как умерла. Мэри Мохин происходила из ирландских католиков и выросла в бедности, вторым ребенком из четверых. Ее собственная мать умерла при родах, когда Мэри было девять. Отец, родом из графства Монахан, перевез семью обратно в Ирландию и тщетно пытался зарабатывать на жизнь фермерством, пока не бросил и не вернул всех в Ливерпуль – без гроша за душой, вместе с новой женой и приемными детьми, с которыми Мэри и ее сиблинги[3] не ладили. Должно быть, беспорядочное детство и поселило в Мэри крепкое убеждение, что полагаться можно только на себя. Она рьяно занялась карьерой медсестры, специализируясь на акушерстве. В тридцать лет она, незамужняя, работала старшей медсестрой по палате. Мэри Мохин много лет водила дружбу с семьей Маккартни, ирландскими протестантами, и недавно съехалась с подругой, Джинни Маккартни. А у Джинни был брат Джим, продавец хлопка, рукастый мужчина, к тому же бывший лидер полупрофессионального джаз-бэнда – и до сих пор не женат, несмотря на свои почти сорок. Была ли то поздняя любовь или их гнало одиночество – теперь понять невозможно, однако в апреле 1941 года Мэри и Джим поженились. Их первенец, Джеймс Пол, появился на свет через четырнадцать месяцев. Питер Майкл, которого все называли Майком, еще через восемнадцать.
С младых ногтей Пол умел добиваться своего, да так ловко, что никто не возражал ему и даже не замечал его трюков. В 1953 году он сдал «Одиннадцать плюс»[4] и поступил в престижную гимназию, Институт Ливерпуля. Тогда был чуть ли не последний раз, когда Пол сделал так, как хотели родители. Заметив, как сыну нравится играть на пианино, которое стояло в гостиной, Мэри с Джимом наняли ему педагога, но через несколько недель Пол бросил занятия. Он не желал разучивать гаммы и читать точки на бумаге – он хотел сразу играть то, что нравилось. Родители посоветовали сыну пойти заниматься в хор при Ливерпульском соборе – пел-то он прекрасно; однако Пол нарочно запорол прослушивание. Самосаботаж часто случался с ним в школьные годы. Не то чтобы ему было тяжело учиться – как раз напротив, он удивительно быстро схватывал. Не было проблем ни с учителями, ни с одноклассниками: Пол был общительным и очень милым ребенком. Дело в том, что он очень хорошо понимал, что ему интересно, а что наводит скуку, и упрямо сопротивлялся указаниям, что делать.
Семьей заправляла Мэри. Джим Маккартни был веселым, хорошо одевался, был горазд пошутить, но именно Мэри задавала стандарты чистоты в доме, тон в одежде и манерах и требовала, чтобы этого придерживались. Впрочем, и она была женщиной теплой, не скупилась ни на объятия, ни на поцелуи. Подростком Пол ревностно отстаивал независимость от матери: даже Мэри было не под силу усадить сына за пианино, если он того не желал. Но все равно он уважал мать. Во всяком случае, видел, как много она работает. Мэри была акушеркой и патронажной медсестрой, ухаживала за окрестными семьями, которые ее очень уважали и часто дарили подарки. И немудрено: она творила счастье! Кроме того, именно у Мэри Пол искал утешения, когда его одолевала тревога (позже он напишет об этом песню Let It Be). По воскресеньям Мэри готовила традиционное жаркое, а Пол лежал на ковре и слушал, как отец играет на пианино разные песенки: Lullaby of the Leaves, Stairway to Paradise… Пианино было сердцем дома и центром общественной жизни: собирался ли клан Маккартни в гостиной или в пабе, обязательно пели песни, часто – под аккомпанемент Джима. Музыка стала крепко ассоциироваться с любовью и счастьем. Пол рос в маленьком чуде – в любящей семье – и, как все на его месте, не понимал своего счастья до тех пор, пока счастья не стало.
Маккартни жили небогато. Хлопковая промышленность хромала, платили Джиму гроши, к тому же поговаривали, что он неравнодушен к скачкам. Но благодаря тому, что Мэри брала сверхурочные смены, дела у семьи шли достаточно хорошо для того, чтобы переехать из бедного, неблагополучного Спика в знакомый, но более новый дом по Фортлин-роуд в Аллертоне, в южный пригород Ливерпуля. Полу в то время было почти четырнадцать. Новый дом ему приглянулся; нравилось ему и то, что, выйдя на улицу, быстро попадаешь совсем в другой мир: поля, луга, коровы. Однако через год ему предстояло совсем другое путешествие. Как-то раз Мэри Маккартни почувствовала боль в груди и списала все на менопаузу. Доктора сказали, что пустяки, однако вскоре Мэри стало хуже. Она отправилась к онкологу, который посоветовал немедленно делать операцию, но было уже поздно. Мэри умерла в возрасте сорока семи лет. Сгорела за месяц. Ни Пол, ни Майкл не знали почти ничего о болезни матери, пока та не легла в больницу по какой-то таинственной надобности, а их сплавили к тете и дяде. И вот отец позвал их в гостиную сообщить страшные вести. Услышав их, Майкл расплакался, а Пол между тем спросил: «На что же мы будем жить без ее зарплаты?» Со стороны звучит бессердечно, и сам Пол будет много лет переживать из-за этих слов, однако для меня они звучат душераздирающе: так молодой гиперактивный разум разгоняется, чтобы убежать от невыносимой душевной травмы.
Многие черты зрелого Пола Маккартни уходят корнями в биографию Мэри и определяются ее смертью: и его рабочая этика, и преданность семье, и потребность помогать окружающим наслаждаться жизнью. Кроме того, смерть матери поселила в нем неодолимое желание казаться неуязвимым. Майк вспоминает, что трагедия ранила Пола намного глубже, чем казалось со стороны. От горя он ушел в себя и какое-то время не подпускал окружающих, даже самых близких. Как он сам выразился после: «я научился уходить к себе в раковину». Во взрослом возрасте, когда Пола одолевали боль, тоска или гнев, чаще всего он скрывал чувства (выплескивая их только через музыку). Из-за этого нередко людям было сложно ему доверять, да и вообще казалось, что по-настоящему они его не знают.
Ни Полу, ни Майклу ничего не объяснили о смерти матери. «Мы представления не имели, от чего она умерла, – рассказывал Пол. – А хуже всего было то, что все держались стоически и ничего не об этом не говорили». Родственники больше утешали Джима, чем детей. В 1965 году, по воспоминаниям Майка Маккартни, они с Полом приехали к тете Джин на Рождество – первое Рождество без мамы. Видя, какие они ходят несчастные, Джин сказала: «Так, мальчики. Я понимаю, что вам тяжело, но надо же думать и о других. Об отце подумайте! Я понимаю, это тяжелое потрясение, но не вы одни пережили трагедию, и надо как-то уметь ее переживать. Пора взять себя в руки».
Джин не хотела быть жестокой. Взять себя в руки – жизненно необходимый навык, без которого было не обойтись человеку, пережившему войну и нищету. Однако ее слова словно отняли у детей Маккартни их собственную потерю, заставили похоронить боль глубоко внутри (сегодня в психологии это называется «лишить права горевать»). Пол научился носить личину безукоризненного душевного самообладания, как тяжело бы ему ни было на душе. Лишившись возможности горевать, юный Пол также вынужден был столкнуться с чрезвычайными экзистенциальными вопросами, которые большинство задает себе много позже, если задает вообще. В первые дни после смерти Мэри Пол молился, чтобы она воскресла. «Эдакие дурацкие молитвы, знаете, – вспоминал он. – Если Ты ее вернешь, я до конца жизни буду хорошим мальчиком, и все такое. И потом я думаю: вот и доказательства, что религия – ложь. Молитвы не сработали именно в тот момент, когда я больше всего нуждался в помощи».
Мать Джона Леннона в июле 1957 года была жива, здорова и, как казалось некоторым, даже слишком весела. Джулия Леннон в то время занимала центральное положение и в жизни сына, и за ее пределами: мать была ему задушевной подругой и в то же время оставалась недосягаема. Дело было не в том, что она не любила его или он ее, – просто Джону казалось, что она не хочет быть ему матерью, и это надрывало ему сердце.
В 1929 году в ливерпульском Сефтон-парке семнадцатилетний парнишка по имени Альф Леннон повстречал пятнадцатилетнюю девушку по имени Джулия Стэнли. Альф был из рабочей семьи католиков-ирландцев, низкорослый и неугомонный – рисковый чаровник, да и пить умел. Родители Джулии были протестантами и относились к среднему классу, сама она была худенькая и по-своему очень красивая, с ярко-рыжими волосами и ладным, благородным лицом. Между ними завязались длительные, но непостоянные отношения. Альф поступил служить в торговый флот и на долгие месяцы уходил в море. Джулия к тому времени уже бросила школу и работала в кинотеатре билетершей. Влюбленные виделись, только когда Альф возвращался в Ливерпуль, при этом она никогда не отвечала на его письма, а при встрече держалась холодно. Впрочем, возможно, это обоих устраивало. Поженились они в 1938 году в результате спора, вышедшего из-под контроля: она поспорила, что он никогда не сделает ей предложение, а тот взял и сделал. Джулия сказала «да», потому что искала приключений и потому что все бросились ее отговаривать.
Джулия была четвертой из пяти сестер, и родители их гордились, что воспитывают дочерей в атмосфере культуры и саморазвития. Отец научил Джулию играть на банджо, и она разучила популярные американские песни: либо доставала ноты, либо подбирала с фильмов и пластинок. Из пяти сестер Джулия считалась самой свободной душой: бунтарка, хулиганка, замуж идти не хочет. Мими, самая старшая, которую с Джулией разделяли восемь лет разницы, была в некотором смысле ее противоположностью: крайне ответственная, она стремилась к высокому положению в обществе и верила, что достичь можно всего, если прилежно трудиться. Впрочем, не лишена она была и чувства юмора, и, легко осуждая, она так же легко прощала. Поэтому, несмотря на противоречия, Джулия и Мими оставались близки.
Самый серьезный конфликт между двумя сестрами вспыхнул, когда дело зашло о благополучии Джона, сына Альфа и Джулии, появившегося на свет 9 октября 1940 года. Мими присутствовала при его рождении – Альф был в море. Джулия с Джоном жили у родителей Джулии вместе с ее сестрой Анной и несколькими квартирантами. Джулия, которой в то время было двадцать шесть лет, не желала расставаться с молодостью. Она пошла работать барменшей в местный паб и завязала отношения с солдатом из Уэльса по имени Таффи, присутствие которого Джон запомнил. Также его часто отправляли в Вултон, к Мими и ее мужу Джорджу, у которых своих детей не было. В 1944 году, проведя в плаванье восемнадцать месяцев, Альф вернулся домой, и его встретили новостью, что Джулия ждет ребенка от Таффи. Видя ссоры родителей, Джон, должно быть, ничего не понимал. Вскоре Альф забрал Джона у матери и отвез его к брату и невестке, которые жили в шестнадцати километрах от Джулии. С ними Джон прожил по меньшей мере месяц. О нем заботились, но Джулия к нему не приезжала. Отправляясь в новое плавание, Альф все-таки вернул сына к матери, хотя львиную долю времени мальчик жил у Мими (Джулия родила дочь в 1945 году – второго ребенка она отдала на усыновление).
Мими все больше возмущало, каким запущенным, на ее взгляд, растет племянник, и в 1946 году она приняла решительные меры. Джулия тогда начала встречаться с коммивояжером Бобби Дайкинсом и переехала к нему в маленькую однокомнатную квартиру. Джулия, Бобби и Джон спали в одной кровати – Джону в то время было пять лет. Мими негодовала. Она сообщила властям, и в дом к Дайкинсу пришли с официальной инспекцией. Чиновники согласились с тетей Джона, что ребенку требуются лучшие условия. Мими официально сделали его главной опекуншей. Они с Джорджем забрали Джона к себе в дом на Менлав-авеню – на этот раз навсегда.
Однако благополучие в ранние годы Джона не пришло. Через несколько дней приехал Альф, отпущенный на побывку, и остановился на ночь у Мими. Утром он сказал ей, что поедет с Джоном за покупками, и не вернул мальчика домой. Он увез Джона в Блэкпул, где оставил на попечение друга по имени Билли Холл и его матери. (Холл вспоминает о Джоне: «Ему было всего пять, но он казался намного старше: с ним можно было говорить почти как со взрослым».) Альф строил смутные планы эмигрировать с сыном в Новую Зеландию. Но сначала надо было как-то решить то, что скоро Альфу выходить в море, а матери Холла не особо хотелось присматривать за Джоном в месяцы его отсутствия.
В Блэкпул за сыном приехала Джулия в сопровождении Дайкинса. И в гостиной Холлов разгорелся спор. Джон запомнил, как отец требовал выбрать, с кем из родителей тот хочет остаться. Впоследствии Альф будет заявлять, что Джон тогда выбрал его, что вполне возможно, учитывая несколько счастливых недель, которые они провели вместе. Джулия расплакалась и направилась к выходу, и маленький Джон принялся умолять ее не уходить. Тогда Джулия подняла его на руки и увезла с собой в Ливерпуль. С отцом Джон возобновит связь только во взрослом возрасте. Однако, приехав в Ливерпуль, Джулия, которая снова была беременна, сбыла ребенка обратно к Мими, навсегда заронив в его душе обиду, недоумение и чувство предательства.
Вырастая под опекой Мими и Джорджа Смит, постепенно Джон влился в вултонское общество: пошел в местную школу, по воскресеньям посещал классы при церкви Святого Петра, там же пел в хоре. Мими и Джордж не были богаты: Джордж управлял двумя маленькими молочными фермами – однако жили они в неплохом блочном доме с большим садом. У дома было даже название – Мендипс. Джон любил дядю Джорджа, добряка, который подарил ему первую губную гармонику, клал сладости под подушку и научил кататься на велосипеде. Мими страстно увлекалась чтением, и в доме была уйма книг – романов, биографий и томиков поэзии, которые Джон поглощал одну за другой. Они с Мими читали одну книгу на двоих, а потом спорили о ее содержании. Нравилось Джону читать и те две газеты, которые выписывали Смиты: иногда он делал это, сидя у Джорджа на коленях.
Мими была скупа на нежности – никогда не обнимала мальчика. Она была строга, требовательна и язвительна, часто придиралась и ругала Джона. Однако она никогда не обращалась с ним жестоко. Она его не била, а ведь тогда это было в порядке вещей (Пола отец иногда колотил). Самое главное – Мими была всегда рядом. Взяв Джона к себе, она пообещала ему, что никогда не оставит его дома одного и ни за что не поручит няне. Она сдержала слово. Каждый день Мими водила Джона в начальную школу, а потом забирала его. Никогда не опаздывала.
В школе Джон был примерным учеником, любознательным, с хорошо поставленной речью. Он без труда сдал «Одиннадцать плюс» и получил место в старшей школе для мальчиков «Кворри-Бэнк». Джулия первое время приезжала в гости, но потом перестала: Мими сказала ей, что приезды тревожат ребенка. Джон провел почти все детство в представлении, что мама уехала от него куда-то далеко-далеко, неизвестно почему (а на самом деле их с Джулией разделяли всего три – пять километров). Изредка они все-таки встречались. Сохранилось единственное фото, на котором они запечатлены вместе, с семейного праздника в доме тети Энн от 1949 года. На фото Джулия держит Джона под мышки и щекочет.
В старшей школе дела пошли наперекосяк. Джон хорошо успевал по искусству, но в остальных предметах плавал и год закончил одним из последних, при этом его частенько наказывали за дурное поведение. У него рано начался пубертат: теперь от учебы его отвлекали мысли о девушках (ведь он учился в школе для мальчиков) и потребность главенствовать над сверстниками. «Я хотел, чтобы все меня слушались, – вспоминал он. – Чтобы над моими шутками смеялись, чтобы признавали меня главным». Джон прекрасно владел речью, много говорил и шутил очень смешно, заставляя одноклассников хихикать, а учителей – возмущаться. Не забывал он и пускать в ход кулаки – а тех парней, которых не мог одолеть в драке, запугивал психологически. С младенческих лет Джона передавали с рук на руки от одного взрослого к другому; казалось, никто не был готов заботиться о нем постоянно. Он вырос хитрым, приучился всегда быть начеку, когда надо – манипулировать. Ричард Лестер, режиссер фильма «Вечер трудного дня», говорил о Джоне: «Я заметил за ним такое свойство: он всегда смотрит на ситуацию сверху, оценивая слабости каждого участника, в том числе свои. Неусыпно за всем наблюдает».
В четырнадцать лет Джон пережил первую утрату: его любимый дядя Джордж внезапно умер от болезни печени. Примерно в то же время Джон по собственному желанию стал чаще видеться с Джулией. Как-то раз, пользуясь поддержкой кузена из Эдинбурга, который приехал к ней в гости, Джон появился у матери на пороге. Его встретили приветливо – и с того самого дня Джон часто прогуливал школу и ошивался у нее. Сначала он скрывал от Мими, что ходит к Джулии. Какой, должно быть, странный, запретный восторг он испытывал, нанося тайные визиты собственной матери. Джулия, которой тогда было немного за тридцать, увлекалась поп-музыкой. Она познакомила Джона с американским фолком и дала послушать пластинки Дорис Дэй – это удовольствие он после разделит и с Полом. Научила его играть и петь под банджо, а после купила ему первую гитару: на ней он тоже играл аккорды банджо. Джулия была самой скандальной, самой безрассудной из всех, кого он знал. Она флиртовала с его приятелями, надевала на голову чулки и в таком виде танцевала по кухне. В 1956 году они с Джоном оба сошли с ума по Элвису. Когда Джон решил основать скиффл-группу, она обеими руками поддержала его идею. По мере того как отношения с матерью становились глубже, учеба его все больше страдала, а любовь к рок-н-роллу поглотила с головой. Их с Мими ссоры вспыхивали все чаще и становились все болезненнее. Джон все чаще пропадал у Джулии, проводя выходные в ее доме, где та жила с Дайкинсом и двумя дочерями.
Близкие друзья догадывались, что под мальчишеской бравадой у Джона в душе гремят грозы. И неудивительно: потерять мать для ребенка – ужасно, однако это хотя бы дарит ему мрачное чувство постоянства. А у Джона мать была жива – просто жила она в другом месте, с другими детьми и, всего хуже, поступала так по собственному выбору. В его жизни Джулия появлялась урывками, вспышками. Заявившись в гости в Мендипс, она обнимала Джона, щекотала – и снова растворялась в воздухе. Позже, когда Джон сам стал ходить ней, в ее жилище он, вечный гость, невольно чувствовал себя как дома. Джулия была нежной, манящей и недосягаемой.
Джон боготворил Джулию отчасти потому, что Джулия вела себя не как мама, но в глубине души очень от нее этого хотел. Детство оставило Джону глубокие шрамы в психике: всю жизнь его будут преследовать и неуемная жажда всепоглощающей любви, и страх быть преданным, обманутым.
Выступать на загородном торжестве в Вултоне Джон явился в клетчатой рубашке, которую ему купила Джулия. Она даже пришла послушать его вместе с двумя дочерями. Мими тоже пришла и страшно возмутилась. «Сказала тогда, что я докатился – стал настоящим тедди-боем», – вспоминает Леннон. И это был далеко не комплимент. Велико искушение сделать вывод, что Джулия вдохновляла Джона, а Мими чинила препятствия, и часто именно так это и преподносят. В действительности Джон и Мими сохраняли сердечные отношения вплоть до его гибели. Однако справедливо будет сказать, что эти две женщины, наиболее повлиявшие на него в годы становления, преподавали ему диаметрально противоположные жизненные уроки. Одна воплощала прилежный труд и самодисциплину: учила Джона, что необходимо завоевать себе место в обществе, усвоить правила социальной игры и выйти из нее победителем. Другая воплощала свободу, самовыражение, стремление вырваться из общественной тюрьмы во имя жизни более чистой и правдивой, искусства высшего, незамутненного и истинного. В 1957 году, должно быть, Джону Леннону казалось, что он стоит на распутье и должен выбрать одну из двух дорог – одну из моделей человека.
А потом в его жизни появился Пол.
Много лет спустя, рассказывая, как Джон стоял на сцене и плевался песнями, Пол с особенной теплотой вспоминает не Hound Dog и не Be-Bop-a-Lula, но Come Go with Me. Эта песня не принадлежит ни к скиффлу, ни к рок-н-роллу – это ду-воп. Вторжение американской музыки в жизнь британской молодежи возглавлял Элвис Пресли, однако за ним следовали целые батальоны разных жанров, происходивших из разных городов. По пиратскому радио кроме рок-н-ролла в те времена можно было услышать заунывные, гнусавые кантри и вестерн, а также грязные ритмы R&B и сладкие гармонии ду-вопа. И если вы такой же повернутый на музыке, как Джон и Пол, вы прекрасно различаете все эти разнообразные звучания, даже если вам плевать на классификации.
Ду-воп, страстный, игривый и веселый, открывал обитателям городских улиц окошко в небеса. Начинали его евангельские квартеты 1940‐х годов, и с тех пор его присвоили немало музыкальных групп, состоявших из молодых афро- и итальяно-американцев, которым хотелось петь не только в церкви и не только про Христа. Ду-воп зачастую играли мужчины, однако он был начисто лишен мачизма и впоследствии лег в основу герл-групп. В ду-вопе сохранилась частичка духовности: он был словно секулярная молитва. Если рок-н-ролл – это неугомонная страсть, то ду-воп – это жажда, и не только секса, но и чего-то более возвышенного. В нем было что-то любознательное, что-то детское. Ду-воп – музыка молодых взрослых либо повзрослевших детей, которые просят и вопрошают: I Wonder Why, Tell Me Why, Why Do Fools Fall in Love?[5]
Come Go with Me – это песня Del-Vikings, группы со смешанным расовым составом из США, которую основали военные летчики, познакомившиеся на базе в Питтсбурге. Этот первый сингл вышел в начале 1957 года. Песня чувственная, мечтательная: молодой человек призывает возлюбленную сбежать с ним. Но когда до нее дошли руки Quarry Men, она полностью изменила свой облик. В оригинале поющий упрашивает милую уехать с ним и умоляет не оставлять его чахнуть от тоски: «Прошу, пообещай, / Что никогда не бросишь меня». Джон же, исполняя эту песню, спел: «Прошу, не отправляй меня в места не столь отдаленные». Вероятно, он услышал это выражение в какой-нибудь скиффл- или блюз-песне. А вставив его в Come Go with Me, он то ли случайно, то ли специально превратил ее в песню о свободе и тюремном заключении. Через много лет Маккартни вспоминал этот эпизод с восторгом: «Удивительно, как же он умел подбирать слова! [Правильных] слов-то он не знал! Просто выдумывал прямо на ходу. Я подумал: как же здорово». Отчего это так поразило Маккартни? Во-первых, Come Go with Me – такая песня, которую не знал бы человек с поверхностным интересом к скиффлу и рок-н-роллу. Это была редкая мелодия, которую мог бы услышать разве что постоянный слушатель «Радио Люксембург» – и Джон, и Пол слушали эту радиостанцию. Если человек знал такую песню – значит, свой. Кроме того, импровизацией Джон продемонстрировал Полу, что можно тащиться по американской музыке, не сдаваясь на ее милость, присваивать ее себе, а не подстраиваться, и играть ее неверно так, что звучало бы правильно.
Мало кто говорит о том, какое важное влияние на The Beatles оказал ду-воп и та музыка, что выросла на его основе, от герл-групп до соула в стиле Смоки Робинсона. Между тем влияние это отлично считывается в их скрупулезном внимании к гармониям, в любви к унисону, в использовании бэк-вокала для украшения звука и еще во множестве деталей: например, как Джон тянет фальцет в In My Life (in m-ah-ahy life) или как Пол поет низкую партию в I Will. Леннон использует невинный ду-воп в качестве фона для черного юмора в Revolution (shoo-bee-doo-wop) и в конце Happiness Is a Warm Gun (bang bang shoot shoot). Пол чуть не рвет себе связки на аккордовой последовательности в стиле ду-воп в Oh! Darling. К тому же ду-вопу, на сей раз скорее любовно, чем с иронией, Леннон прибегнул в (Just Like) Starting Over: это оказался последний сингл, который ему суждено было выпустить. Ду-воп – это финальная глава в романе о Джоне и Поле, и зачин их отношений, и последнее прости.
Когда The Quarry Men кончили выступать, наступило время шататься без дела – в той особенной подростковой манере, полной одновременно и апатии, и напряжения. Скоро им предстояло сыграть еще в двух местах, в том числе сегодня вечером на танцах в церковном клубе. Возвращаться домой не было смысла, а поскольку день был жарким и все изрядно вспотели, музыканты забрели в клуб, который готовили к танцам. Там они устроились рядом, в комнате с фортепиано, у сцены.
Джон и Пол уже представились друг другу на улице, но только в церковном клубе, в тесной обстановке, начали оценивать друг друга по существу. Заговорили о музыке. Пол, который наверняка заранее подготовился к этому моменту, попросил Джона одолжить ему гитару на минуточку, и тот согласился. Полу пришлось перенастраивать ее: у Джона она была настроена по-дурацки. Присутствующие заметили, что Пол держит гитару странно, вверх ногами, хотя уже сам факт того, что он ее настраивал, выдавал в нем знатока. И тут Пол потрясающе сбацал Twenty Flight Rock, песню, известную только заядлым любителям рока. Пол знал слова наизусть.
Затем Пол сел за пианино и спел песню Литла Ричарда Long Tall Sally: дома он тренировался подражать певцу. Когда-то, впервые попытавшись повторить фирменное «у-у-у» Ричарда, он невольно засмущался. Да разве может юный воспитанный англичанин из Ливерпуля имитировать чернокожего мужчину из Штатов с таким необузданным голосом? Зато потом он забылся и взял да и спел: ощущение было восхитительное, словно он стал другим человеком. Попробовал еще и еще. Теперь он старался для Джона Леннона, и его раскатистое «у-у-у» гремело по всему дому.
Маккартни потом будет вспоминать, как, сидя за пианино, почувствовал пивной дух у себя за плечом: только после он понял, что это Джон. Глядя из сегодняшнего дня, так и хочется представить, что Пол был тогда в центре внимания: все столпились вокруг него и слушали, разинув рты. Но один из присутствовавших, Пит Шоттон, участник группы Леннона и его тогдашний закадычный друг, утверждал, что почти и не заметил Пола. Подозреваю, что Пол и не старался увлечь внимание остальных и не расстраивался, что те заняты своими делами. У него был слушатель – единственный, кто был ему нужен.
Пол попал в яблочко. Леннон был поражен, как ловко играет этот парень и как он хорош собой: «Он на Элвиса был похож. Очень мне понравился». Также его впечатлило и немного испугало то, что Пол решительно ничего не боялся. Леннон старался доминировать в любой мальчишеской компании, в том числе в своей группе. До того момента The Quarry Men была проектом непостоянным, лишенным энтузиазма: ребята месяцами ничего не делали, разве что изредка их куда-нибудь звали. Участники постоянно менялись, на репетиции ходили неохотно, а когда Джон на них набрасывался, бросали группу. «Вплоть до того момента я был единственный, на ком все держалось, – вспоминает Леннон. – И тут я подумал: „А вот если его взять! Что тогда будет?“»
Вскоре после торжества Джон отправил к Полу Пита Шоттона с вопросом, не хочет ли тот вступить в The Quarry Men. Пол тогда притворился, что ему надо подумать, и только через некоторое время ответил согласием. Сохранилось фото с ноября того года, на котором Джон и Пол впервые вместе выходят на сцену. Снимок был сделан в мужском консервативном клубе «Клабмур» на севере Ливерпуля. The Quarry Men прихорошились: оделись в белые рубашки и повязали узкие черные галстуки. Джон и Пол единственные пришли в смокингах, и стояли на авансцене, причем ни один из них не занимал центральное положение. Несправедливо будет сказать, что перед нами двое равных – пока это не так, но уже в это время Пол стал для Джона много бόльшим, чем новый участник The Quarry Men.
На торжестве в Вултоне оба они услышали друг от друга: «бежим, бежим со мной»[6]. А когда Пол потянулся к Джону попросить у него гитару – и перенастроил, переиначил ее, обратил против обладателя, словно оружие, XX век сошел с оси. Два увечных романтика соприкоснулись острыми краями и сложились, как пазл: из них начало прорастать что-то новое, полное необузданной жизненной силы. «В тот-то день, – скажет Джон Леннон через десяток лет, – когда я встретил Пола, все и началось».