Летом 1968 года, пока шла работа над новым альбомом, Леннон стремился к творческому партнерству с Йоко Оно. Электронные эксперименты, которые они записали в первую ночь в Кенвуде, они выпустили на пластинке от Apple Records. Обложка альбома под названием Two Virgins изображала их двоих голыми: фото было таким откровенным, что пластинки приходилось продавать в бумажном пакете. На эксперимент смотрели косо: многие считали, что он вредит имиджу группы. Глава EMI сэр Джозеф Локвуд был недоволен и ядовито прокомментировал, что если кому из битлов и оголяться, то Полу Маккартни. Полу самому обложка не нравилась, и не из моральных или коммерческих соображений: он просто находил ее безвкусицей. Однако отзыв для сопроводительной записки к альбому все же оставил: «Когда встречаются двое великих святых, невольно склоняешь голову. Но как же трудно человеку доказать, что он святой». Вот признак того, в каком хрупком балансе находились их отношения: Пола попросили написать отзыв, он в ответ выдал типичную ливерпульскую подковырку, а Джон все равно использовал его слова, несмотря ни на что.
Кажется, Леннону в те времена было до боли необходимо, чтобы Маккартни знал: ему теперь есть на ком сосредоточить внимание, и этот кто-то не Пол. Как-то раз в зал заседаний Apple вызвали Майкла Линдси-Хогга, молодого режиссера, снимавшего промовидео Hey Jude: когда он явился, то застал всех четырех битлов в сборе. Когда закончились деловые разговоры, Леннон объявил, что хочет что-то показать всем присутствующим. Он поставил кассету и включил магнитофон. Все расселись и стали слушать. Помещение наполнил невнятный шепот, который быстро перешел во вздохи удовольствия: стало очевидно, что на пленку записан секс Джона и Йоко. Когда запись подошла к концу, Пол прокомментировал: «Как интересно». Совещание распустили.
Леннон дает нам подсказку, как объяснить его поведение тогда, в интервью Дэвиду Шеффу для Playboy от 1980 года. Когда Шефф спрашивает у него о Why Don’t We Do It in the Road, треке из White Album, Джон отвечает: «Это все Пол. Он это даже записывал один, в другой комнате. Так уж у нас в те дни повелось. Приходили на студию мы все, а пластинку он делал в одни руки. Сам барабанил [хотя вообще-то на этом треке за установкой Ринго]. Сам играл на пианино. Сам пел. Вот только не мог он… не мог… Наверное, не мог он полностью оторваться от The Beatles. …Мне всегда было обидно, когда Пол что-нибудь варганил один, без нас».
Джон не просто обижался, что Пол записывает музыку без него, – он переживал, не значит ли это, что Пол, как пресловутый человек-оркестр, больше не нуждается в нем. Если есть такая опасность, что Пол уйдет, Джон желал продемонстрировать, что способен уйти первым.
Вместе с сессиями происходили и бесконечные совещания насчет Apple Corps. The Beatles вложились в новое, дорогое здание на Сэвил-роу, поместив в нем головной офис, и вбухивали деньги в самые разные проекты, не слишком задумываясь о последствиях. Осенью 1968 года подали заявления об уходе два ведущих бухгалтера, один из которых в письме начальству заявил: «В ваших личных финансах сам черт ногу сломит». Да и в самой группе дела шли неладно. Джордж Харрисон расстраивался, что поездка в Индию закончилась бесславно, его раздражало присутствие Йоко и бесила зацикленность Пола и Джона на себе. Ринго, человек великого терпения, бросил группу оттого, что Пол сверлил ему мозги насчет барабанной линии. Через неделю его уговорили вернуться (записывая в его отсутствие Back in the USSR, Пол сам сел за барабаны). Джордж Мартин, который прежде всех мирил, оказался на обочине: The Beatles настаивали, что у нового альбома должен быть не такой замысловатый продакшен, как у Sgt. Pepper, да и, видимо, не хотели жить дружно.
В Get Back, на записи от января 1969 года, присутствует момент, когда Харрисон жалуется с горькой миной: группа «в застое уже целый год». Однако нельзя зацикливаться на одном только застое: иначе можно упустить смех и бурное веселье, которыми были полны сессии записи White Album, недавно ставшие доступными публике. Работали не только весело, но и усердно. Целое лето пропадали на студии по пять дней в неделю, по восемь – двенадцать часов в день. Только последние две недели пятимесячного марафона дали миру восемь потрясающих треков, созданных с нуля. Они потому и работали одновременно в разных студиях, что рабочего материала было чрезвычайно много. И все равно находится множество примеров, когда кто-нибудь помогал другому с его песней: Пол сделал круговую фортепианную фигуру для песни Джона Sexy Sadie, Джон – знойное гитарное соло для песни Пола Honey Pie. Нет, судя по этим записям, перед нами – вовсе не такая группа, которая разучилась бы играть вместе и разочаровалась бы сама в себе.
Несмотря на серьезные отношения с Линдой, Пол продолжал встречаться с другими женщинами. В сентябре он ненадолго отправился в отпуск Сардинию вместе с Мэгги Макгиверн. Как-то днем они лежали на пляже, и он спросил ее, что она думает о браке. Мэгги ответила, что хочет оставаться свободной, но впоследствии пожалела об этом: ей показалось, что она оттолкнула его («Пол никогда толком не был уверен в себе»). Трудно сказать с уверенностью, о чем или о ком тогда думал Пол Маккартни; так или иначе, он двигался в сторону новых романтических отношений. Отчасти его понукала привязанность Джона к Йоко, отчасти – собственное влечение к Линде Истман. В 1986 году Маккартни скажет: «[У Джона и Йоко] были такие сильные отношения, что я остался не у дел: тогда я сошелся с Линдой, и вдвоем мы обрели собственную силу». И у того и у другого любовь вспыхнула по смешанным причинам. Джон и Пол расстались не потому, что каждый нашел любовь всей своей жизни: скорее, и тот и другой нашли любовь всей своей жизни для того, чтобы расстаться.
Вскоре после того, как Пол вернулся из Сардинии, из Нью-Йорка в Лондон прилетела Линда – к нему. Двадцать третьего сентября (либо днем раньше или позже) она явилась на Кавендиш-авеню, и домработница сообщила ей, что Пол Маккартни в студии. Линда отправилась на Эбби-роуд: Пол с товарищами как раз записывали песню сочинения Джона, Happiness Is a Warm Gun. Работали над ней долго, закончили в два часа ночи. Поставив точку, The Beatles залюбовались своей работой: получилось настоящее торжество ансамбля в трех сегментах. В последней секции Джон, Пол и Джордж поют сумасшедший ду-вопный бэк-вокал, прекрасно оттеняющий главную линию Джона. Пол и Линда отправились домой по теплой летней ночи. У ворот, как и всегда, поджидали бесчисленные фанаты. Войдя в дом, Пол открыл окно наверху и сыграл им серенаду – первое публичное исполнение Blackbird.
Немного известно моногамных рок-певцов. Принято считать, что, помимо личных качеств и личного выбора, многое в их карьере располагает к неверности. Неэтичную полигамность оправдывают и простотой, с которой можно вступать в сексуальные связи, и кочевой жизнью, и раздутым эго, которого требует и которое создает карьера рок-певца. Но как бы ни был устроен Пол Маккартни, с конца 1968 года и до самой смерти Линды в 1997 году он любил только одну женщину – и дольше, чем на пару ночей, с ней не расставался. В продолжительном браке Маккартни впоследствии будут видеть доказательства, какой он обычный и неинтересный. Однако, скорее, в этом можно увидеть тягу Пола к крайностям: в двадцать шесть лет он взял да и променял радикальную беспорядочность на радикальную моногамию.
Почему Линда? Вскоре после ее смерти Пол дал интервью Кристи Хайд, близкой подруге Линды. Он рассказал ей, в любовно-точных подробностях, один случай, произошедший в октябре 1968 года (только закончив White Album, Пол поехал в Нью-Йорк, погостить у Линды и ее пятилетней дочери Хезер): «Это был первый год наших отношений – кто-то сказал про нее что-то такое… что-то совсем не лестное. Не помню, что это было: помню только, что поздним вечером мы идем по Парк-Авеню в Нью-Йорке, вроде как мы к ее отцу ходили… И вот мы идем, держась за руки, и я упомянул ей тот нелестный комментарий. Сказал, мол, такой-то сказал так-то и так-то. И она остановилась прямо посреди улицы: к счастью, не было машин. Закрыла рот руками и вся покраснела – не как свекла, а скорее как клубника розовая. Смотрит мне прямо в глаза, смотрит и говорит: „Если еще раз такое скажешь, намекнешь даже…“ И мне досталось по первое число. А я и рад».
Через несколько лет после этого происшествия Пол будет петь о «сверкающих глазах» Линды в Long Haired Lady, песне-грезе о любви. Пол был своеволен, но не хотел в жены девушку, которую стал бы понукать: он хотел такую женщину, которая умела бы стоять на своем. Таковой была Джейн, однако отношения их не задались отчасти потому, что Джейн не отвечала второму пожеланию, которое имел Пол: она не искала любви до гроба, не желала растворяться друг в друге, не хотела становиться едиными душой и телом. («Сделай так, чтобы рядом с тобой было просто быть!» – молит Пол в I Will, песне того периода.) Линда же была к этому расположена. Для многих мужчин того времени наличие ребенка от прошлых отношений стало бы препятствием, а для Маккартни это было идеально. Он, двадцатишестилетний рок-бог, мечтал о семье, о доме, и не потому, что так полагалось, а потому что хотел навек связать себя с одним человеком, хотел познать радость отцовства. На бутлеге[71] акустического джем-сейшена с Донованом от 1968 года можно послушать песню, которую Пол написал для Хезер. А в Get Back Хезер липнет к Полу как банный лист: всего через несколько месяцев она ведет себя с ним как с родным.
Примерно в этот же период Пол прекратил отношения с Франси Шварц – в августе она уехала из Лондона домой. Она вспоминает, что последние слова, которые ей сказал Пол, были: «Не плачь. Я ублюдок». В мемуарах она уточняет: Пол тогда был «наглый, нахальный мальчишка, маленький князь Медичи на бархатной подушке, которого холили и лелеяли с ранних лет». Думаю, Пол отчасти был согласен с такой характеристикой. При всей несокрушимой уверенности в себе Пол втайне задавался вопросом, кто он такой в глубине души, и есть ли у него душа вовсе. Ирис Кэлдуэлл, его давняя подружка из Ливерпуля, рассказывала, что ее мать однажды обвинила его в том, что на сердце у него лед. Полу это не давало покоя: много лет спустя он позвонил Ирис и попросил, чтобы мать ее послушала Yesterday, вдруг это изменит мнение о нем. В 1980‐х он упомянул в интервью момент, когда ему сообщили о смерти матери («На что же мы будем жить без ее зарплаты?»), и сказал: «Я так себе и не простил этих слов. В глубине души я по-прежнему себя виню». Пол Маккартни шел по жизни танцуя: перед ним, битлом, открывалась любая дверь, стоило ему ступить на порог. И повсюду за ним следовала тень – пагубное наследие подросткового возраста, рисовавшее ему недобрый образ самого себя, оскал вместо улыбки. Свое поведение на публике он называл «вежливой неискренностью». Влекло его к людям, которые умели бы разглядеть под маской настоящего Пола и таким его полюбить. Принятие Джона убеждало Пола в том, что он особенный, – принятие Линды и Хезер убеждало в том, что он добрый.
В октябре сессии закончились, и Джордж и Ринго разлетелись кто куда: Ринго – в отпуск, Джордж – делать в Лос-Анджелесе альбом Джеки Ломакса, а потом тусить с Бобом Диланом в нью-йоркском Вудстоке. Джон и Пол остались заканчивать альбом, делать трек-лист и доводить до ума миксы.
Восемнадцатого октября, после суток миксования без передышки, в квартиру на Монтегю-сквер, где находились Пол и Джон, был совершен рейд. Полиция обнаружила в футляре для бинокля запрещенные вещества. Джон принял на себя всю ответственность и отделался небольшим штрафом, однако потрясение это вызвало нешуточное. Йоко была беременна, и вскоре после инцидента ее увезли в больницу с осложнением. В ноябре она двадцать дней провела на больничной койке; Джон неотлучно находился с ней. У Йоко случился выкидыш.
Помимо этого краткого и печального периода, Джон и Йоко бесперебойно появлялись на публике, включая знаменитое выступление в мешке на сцене Альберт-Холла. Они даже, когда Йоко еще была в больнице, записали вторую пластинку электронной музыки.
Влияние Йоко на Джона имело два чрезвычайно важных аспекта. Первый сформулировал его друг Питт Шоттон: «[Йоко] побуждала его к действию… К тому же она помогала ему чувствовать себя тем, кем ему хотелось быть больше всего на свете: Художником с большой буквы. Можно сказать, что Йоко вернула Джона к жизни». Партнерство с Йоко помогло ему опять обрести энергию, утраченную после поездки в Индию и последовавшей за ней черной полосы. Йоко обладала богатым воображением и неустанно генерировала идеи: арт-проекты, перформансы, манифесты – и над всем они с Джоном работали вдвоем.
Второй аспект ее влияния заключался в силе ее собственной личности. Все, кому она встречалась на пути, говорили о ее тихой, но железной харизме. На деловых встречах ей достаточно было пары слов, чтобы взять контроль над присутствующими, а собственные цели она преследовала твердо и неотступно. Йоко была на семь лет старше Джона и, подобно Линде, уже имела дочь. Себя она отнюдь не видела рабыней его воли, напротив. «Йоко видит в мужчинах помощников», – так в 1980 году шутил Джон. Он совсем не возражал, чтобы Йоко была главной в их отношениях. Он восхищался ею: несмотря на неравное материальное состояние и общественное положение, она, по-видимому, нуждалась в нем меньше, чем он в ней. Это, впрочем, по-прежнему служило триггером его тревогам. Он ревновал Йоко к бывшему мужу и прошлым партнерам, ему не нравилось даже, когда она говорила по-японски или читала японские газеты. То, что Йоко безвылазно сидела в «Эбби-роуд», происходило вовсе не от ее желания, а от его неутолимой нужды в ее присутствии. «Благодаря ей в Джоне проснулся ребенок», – говорил Шоттон. Тому было два проявления: Джон пребывал в игривом настроении, открытый всему миру, – и послушно делал, что велят. Синтия сравнивала Йоко с Мими: «Джон вырос в тени доминирующей женщины… В Йоко он обрел материнскую фигуру защитницы, какую знал с детства». Если Мими спасла его от нестабильности ранних лет, то Йоко оградила от новой нестабильности, которая, как казалось Джону, происходила от растущей независимости Пола. Йоко заменила ему Пола в нескольких качествах. Она говорила Филипу Норману, что однажды Джон сделал ей своеобразный комплимент: «Знаешь, почему ты мне нравишься? Ты просто с виду как мужик в юбке. Ты мне как друган».
В White Album все четыре битла устремились через тернии к самым высоким рубежам своих музыкальных личностей: вот почему, наверное, Джон и Пол решили назвать альбом The Beatles (официальное название, впрочем, затмило фанатское – «Белый альбом»). То был ответ на альбом предыдущий, где The Beatles нарядились выдуманным бэндом, – теперь они снова стали собой. В 1984 году Маккартни рассказывал об этом времени (от лица всей группы, но на самом деле прежде всего от себя): «Мы понимали [что Джон и Йоко влюблены], но оттого не становилось легче, что мы отошли на второй план». И тем не менее, как мы уже знаем, во время записи White Album Джон и Пол поддерживали тесные отношения. В Glass Onion Джон поет о том, что они с Полом «близки как никогда»: в этой сложной метатекстуальной песне содержатся отсылки к пяти песням The Beatles, три из которых – Пола.
Julia – первый случай, когда Джон в песне напрямую обратился к памяти о матери. Написал он Julia в Индии: там, как и в Испании, мысли уводили его обратно в детство, где рождались магия, и боль. Мелодия, как обычно, прямолинейна: это свидетельствует о том, что первая цель Джона – донести смысл прямо до сердца слушателя. Песня зиждется на нежном гитарном фингерпике и на таланте Джона к глагольным рифмам (When I cannot sing my heart / I can only speak my mind). «Джулия», – повторяет он снова и снова и переходит на ре-минор, странный и жуткий аккорд, тот самый, который открывает портал в другой мир в Strawberry Fields Forever.
Сохранился листок бумаги, на котором Джон Леннон набросал слова песни, будучи в Ришикеше: значит, песня зародилась еще тогда. Вернувшись в Англию, для демозаписи Леннон добавил новые слова: они проводили параллель между его матерью и новой возлюбленной («Йоко» по-японски буквально значит «дитя океана»). Уже тогда Джон Леннон принялся выстраивать вокруг любовной связи с Йоко последовательный автобиографический нарратив: в его жизнь пришла новая мечта – мечта, способная затмить ту, что они с Полом когда-то разделили на двоих. Julia – последняя по счету песня, которую записали для White Album; это состоялось 13 октября. Возможно, Джон откладывал ее в долгий ящик, потому что переживал, каким уязвимым он будет в этой песне: как эмоционально, так и музыкально. На пленке, оставшейся с репетиций, которую опубликовали в 2018 году, отчетливо слышно, как он нервничает, – обращается к контрольной комнате на подчеркнутом скаузе: «Вообще-то, очень трудно это петь!» Джордж Мартин соглашается, желая его поддержать: «И правда очень трудная песня!» Не только Мартин оказывал ему моральную поддержку. В 2018 году во время работы над архивными материалами сын Джорджа Мартина Джайлс обнаружил, что Пол тоже присутствовал на той сессии. И сидел он там явно не для того, чтобы поучать Джона, как играть Julia. На пленке ни разу не звучит его голос. Но если и был на свете человек, который знал, каким беззащитным Леннон будет себя чувствовать, исполняя песню о маме, – так это Пол Маккартни.